Переход

Глава 1

– Ну, кароч, вот он – переход этот! – Ржавый, с лицом заправского экскурсовода, обводит рукой уходящие вниз ступени и облицованную мрамором арку с названием: станция метро Театральная.

– Обещали открыть прошлой весной, но так и не открыли. Перенесли на осень, а потом и вовсе на неопределённый срок. В новостях, конечно, врут. Один чинуша заявляет, что работа кипит, другой уже поговаривает о нецелесообразности расположения станции. Что-то там про пассажиропоток и памятники архитектуры. Да вот только туннель-то уже проложен! И платформа есть, только она от всех закрыта. Не хотят открывать – боятся!

– Ой, да чего боятся? – кривится Пух. – Батя говорил: всё из-за бабла. Чинуши эти делиться друг с другом не хотят. Тендер два раза срывали. Договор с московскими продлить никак не могут. Да и не закончен ещё туннель-то, там ещё какой-то щит нужен, проходческий…

Ржавый фыркает, жмурясь на солнце и бледные веснушки на его щеках вытягиваются в ниточки, как у Наруто.

– Много знает твой батя… Он у тебя кто? Механик? Он сам-то хоть раз в том туннеле был? Или, может, это он метростроевцев в дурку отвозил?

– Да никого никуда не отвозили, – не сдаётся Пух, – байки.

– Ага, конечно, байки! Целую бригаду вывезли! На спец машинах – чтоб в прессу не просочилось. Они там, строители эти, такое откопали!

– Ну и какое?

– Дык я ж там не был, – легко сливается Ржавый, – откуда мне знать? Но кукуха просто так у всех разом не отлетает. Зоркий, скажи!

– Я читал… – Зоркий приподнимает очки и задумчиво трёт шелушащийся нос, – там внизу какая-то полость. Не просто дыра в земле, а кусок инородного пространства, может даже не из нашей Вселенной. И что там внутри – никто не знает, но реальность вокруг ползёт по швам. Радиус небольшой, до поверхности не достаёт, но вот в переходе…

– … дыхание иных миров! – подхватывает Ржавый. – Нужно просто взяться за руки и пройти его до конца. Правда, чем меньше людей в сцепке, тем больше увидишь… всякого, но тут главное не переборщить. В одиночку из перехода точно не выйдешь – пропадёшь!

– Ну да… – Пух брезгливо отмахивается от хлопьев тополиного пуха, норовящих прилипнуть к потной щеке. – Это ж не закрытая территория. Тут сколько людей за день проходят, и за руки, и по одиночке? И что-то никто не пропал.

Ржавый страдальчески закатывает глаза.

– А ты откуда знаешь кто пропал, кто не пропал? Ты их считал? А что если, это всё…

Он стучит костяшкой жилистого пальца про блестящему поручню.

– … симуляция! Аномалия оставляет в ней дыры, а проц латает их как может. Может просто вычеркнуть человека, как будто он тут никогда и не рождался… Как удалить перса́ из игры. На игре же это не отразится…

– Вообще-то, отразится, – робко влезает Зоркий, – если персонаж – ЭнПиСи, пропадут связанные с ним квесты, а если персонаж игровой…

– А если персонаж – статист? – злится Ржавый. – Такой же бесполезный как ты…

– Мальчики, ну хватит агйится, – не выдерживает Лу. Глаза у неё сияют прямо как у анимешной тян. – Это ж лиминалка настоящая, а вы весь вайб пойтите!

Красивые глаза – думает Пух – небесно-голубые. А, впрочем – как банально! Придумай сравнение получше!

Ржавый разводит руками, мол: я-то спокоен. Достает из кармана джинсов «многоразку», косится по сторонам, подозрительно заглядывая в лица случайным прохожим, прежде чем затянуться.

– А ниче тот факт, что у тебя мамка знает, что ты па́йишь? – троллит его Лу. Она даже картавит как-то по-особенному, кавайно.

– Идите вы… – беззлобно огрызается Ржавый, расплываясь в глуповатой улыбке. – Мамка-то знает, а папка…

Все смеются. Потом Лу одёргивает короткие шорты и уперевшись ладошками в колени заглядывает в переход.

– Темно ка-а-ак!

Ну прямо Мисти из Покемона! Только у той карманы из-под шорт не торчали. Чувствуя, что краснеет, Пух отводит глаза и тоже смотрит вниз.

Переход самый обычный: серые ступени, ржавые пандусы, зернистые стены, кое-где уже пестреющие чёрными росчерками мелких граффити. Да, в самой глубине угрожающе сгустился мрак – лампы там ещё не горят. Тянет колючим холодком и сыростью. Но в аномалии Пух не верит – у него отец в метро работает, нет там ничего страшного!

И всё-таки, что-то в этом переходе кажется ему неправильным. Может от того, что слишком уж он пустой – ни музыкантов, ни бабок, торгующих носками…

– Ковров и жёлтых обоев не видно? – дебильно хихикает Ржавый.

Лу ловит на себе его взгляд и быстро распрямляется.

– Вообще-то, Пух пйав, отчасти.

Ржавый с деланным любопытством выпучивает глаза.

– В «телеге» пишут – чтоб запустить сопйяжение, нужна особая последовательность действий… – она требовательно протягивает руку и Ржавый вручает ей «подик». С довольной рожей косится на Пуха, теперь ещё больше похожий на хитрого девятихвостого лиса.

Пух с тоской наблюдает, как подруга затягивается, и сложив бордовые губы трубочкой, выпускает густую струю пара.

Все эти вейпы-шмейпы придумали для малолетних дебилов – говорил Пуху отец. Сам он никогда не курил – не переносил даже запаха дыма или пара. И Пух тоже не переносит, но сейчас вдруг появляется дерзкая мысль – может попросить у Лу «дудку», не затягиваться даже, просто почувствовать вкус её помады на мундштуке…

– Идти лучше всего в погйаничные часы, – голос Лу приобретает интонации строгой учительницы, – на восходе…

– Не наш варик, – шутливо замечает Ржавый. – Я поспать люблю…

– Ага, – кивает Лу, – значит на закате.

Она бросает взгляд на небо, по цвету, уже не уступающее растрепанной шевелюре Ржавого.

– Сцепляемся пейед пейвой ступенькой, назад не палим, не болтаем…

– Не ржём, – ржёт Ржавый.

– …идём с одной ноги…

– С какой? – тут же интересуется Зоркий.

Лу задумывается на мгновение. Пух смотрит на «подик» зажатый в её тонких пальчиках с разноцветными ноготками. Только руку протянуть…

– Ой, вот этого там не писали… – Лу встряхивает головой и в золотистых волосах сверкают ярко-розовые пряди.

– Наверное, с левой, – Ржавый щурит на Пуха смеющиеся чёрные глаза. – У русских всё так – то через левое плечо, то с левой ноги…

– Да при чём здесь русские – не русские, – резонно замечает Зоркий, – это ж аномалия планетарного масштаба. Точка, где сходятся параллельные реальности, как в бермудском треугольнике.

– Бермудский треугольник – миф, который давно разоблачили. С развитием современных навигационных систем…

– Пухлый, ты чего-то всю дорогу душнишь… Если такой скептик – чего вообще с нами попёрся?

Щеки Пуха вспыхивают с новой силой. Это нечестно! Подло! Нет, так-то Ржавому можно называть Пуха пухлым – они с детства вместе, в одном дворе выросли, но зачем же при Лу?

Надо срочно что-то ответить, что-то едкое и меткое… Наверное, он придумает это сегодня ночью, перед тем как заснуть…

Лу бросает на Ржавого осуждающий взгляд, протягивает «многоразку» Пуху:

– Будешь?

Но тот только мотает головой.

– У Пуха, между пйочим, – Лу делает акцент на нике, – очень аналитический склад ума, как и положено настоящему искателю.

Коснись сейчас тополиный пух его щеки – наверняка бы вспыхнул. Пух вообще не привык к комплиментам. Тем более от девчонок. Тем более от Лу!

А та уже достала из кармана телефон и щебечет, ослепительно улыбаясь в камеру:

– Онлайн-дневник Искателей, запись двадцать два! С вами Делулу и сегодня мы спустимся в одну из самых аномальнейших зон нашего гойода. Подземный пейеход на углу… Зойкий, какая там улица? Ай, ладно, пох!

Она начинает сначала.

– Здесь сыпятся законы физики, а вйемя может пойти вспять. Здесь бесследно исчезают люди и только эхо их кйиков и мольбов… молеб… Фак!

Ржавый пихает Пуха локтем в бок.

– Ты эт, сорь, братух…

– Норм, – бурчит Пух. – Чего уж теперь…

Лу направляет камеру во тьму перехода.

– …пузый между измейениями. Что затаилось там, в своём логове, где миллион лет неотличим от одного дня?.. Если вы услышите поблизости чьи-то шаги, значит оно тоже услышало вас...

– А спорим… – шепчет Ржавый Пуху в самое ухо, – я её поцелую?

Бесконечно долгое мгновение они просто не смеют взглянуть друг другу в глаза. И оба бесцеремонно пялятся на крутой изгиб девичьих лопаток, почти не прикрытых узкой маечкой и завитки волос, лежащих на загорелых плечах.

Пух чувствует, как сердце колотится в груди и неверие сменяется паникой, а Ржавый, спокойный, как глаз тайфуна, кивает на переход.

– Там… Ей будет холодно и страшно, она прижмётся ко мне и…

Лу разворачивается, обводя всех по очереди объективом.

– А вот и отважная банда задйотов…

Пух смотрит в переход. Тьма внизу медленно пульсирует, словно и впрямь кто-то огромный ворочается внутри. Мерещатся щупальца и антенны, усики и стебельки – Пух то видит их, то нет…

– …банда отважных задйотов… Тьфу!

В нём зреет холодная решимость – если Ржавый возьмёт Лу за руку, то он тоже возьмёт. Он не оставит её с краю!

– Ай, ладно! – Лу обречённо машет рукой. – Потом пейесниму всё по цивильному, а кйипоту какую-нибудь на монтаже добавим… Ну что, го что ли?

– Сейчас, только бабка вон та свалит, – осторожничает Зоркий. – Пух, чего завис?

– Пог-г-гнали…

Ну вот, он опять начинает заикаться. Да и ладони как-то подозрительно вспотели. А коленки подрагивают. Нет, он не боится перехода. Он знает: мозг умеет обманывать. Глаза воспринимают только световые волны и когда их недостаточно мозг просто дорисовывает картинку…

Дело даже не в Ржавом и его коварном плане. Пуха потрясывает от мысли, что он сам посмеет взять Лу за руку. Точно, посмеет! И… Пусть, у Ржавого, объективно, шансов больше, он вон какой – широкоплечий, высокий, уверенный в себе. Но что, если там, в темноте, девчонка всё-таки прижмётся не к нему, а к Пуху?

– Давайте так, – командует Лу, – идём медленно, все вместе до сейедины, и – если ничего – делимся по двое. Так больше шансов. У выхода снова сцепимся…

Мимо проносятся машины, гремят «задранными» басами. Над головой перешёптываются тополя. Темнота в переходе вздрагивает и подёргивается рябью, как вода в грязной луже. Световые волны – твердит себе Пух и внезапно понимает – да нет никаких волн! Вот что сразу показалось ему неправильным: там внутри так темно, что не видно выхода с другой стороны! А ведь переход не такой уж длинный и вроде без изгибов…

– Главное помните, отважные задроты, – пафосно напутствует Ржавый, уже схвативший Лу за руку, – Бездна – отзывчивая тварь! Не смотрите ей в глаза слишком долго!

Неужели они не видят? Или мозг всё-таки играет с Пухом? Нет, он точно не останется с краю!

Пух перехватывает костлявую ладошку Зоркого, который тоже тянется к Лу и встаёт между ними. Неуверенно сжимает тонкие девчачьи пальцы. Лу улыбается ему и перехватывает руку поудобнее. У неё тоже влажная ладошка.

– Если я свалюсь в эту бездну, пйишлю вам оттуда кйужок!

Потом они делают шаг, все как один, с одной ноги – с левой. Каблучки Лу отбивают общий ритм. Раз, два, три… Пух мысленно считает ступени. В самом низу разгорячённые лица обдаёт потоком холодного воздуха. Пахнет затхлой водой и смытой с улиц грязью. Но едва они переступают почти осязаемую границу между светом и мраком, чётко очерченную аркой входа, как в нос бьёт новый запах. Не запах даже – густая звериная вонь.

Может где-то здесь кошка сдохла – думает Пух. Переход в его воображении тут же превращается в катакомбы какого-нибудь древнего некрополя. Десять шагов, пятнадцать, двадцать… Звуки с поверхности не доходят сюда. Впереди всё ещё не видно выхода, а за спиной остаётся всё меньше света. Да что угодно может скрываться тут – дохлые кошки, бешенные собаки, чумные крысы… Твари, пожирающие пространство и время!

Пальцы Лу крепче сжимают его ладонь. Тоже боится? А она сильная для девчонки! Пух жмёт в ответ – лишь бы не почувствовала, как дрожит его рука.

Глаза постепенно привыкают к темноте. Слева и чуть впереди удаётся различить ряд стеклянных дверей с перехваченными стальной цепью ручками. В сам туннель, конечно, проход закрыт – техника безопасности и всё такое. Но Пух никак не может отделаться от мысли, что за дверьми кто-то есть – мерцающие фосфором силуэты… полупрозрачные лица, размазаны по стеклу с той стороны!

Пух чудом сдерживает крик и тут же становится стыдно. Отец говорил, что стены перрона отделаны в театральном стиле… Маски! Просто декоративные гипсовые маски на стенах, там в глубине! Ведь туннель, наверняка, как-нибудь подсвечен, раз в нём ещё ведутся работы. А может… Да ведь это же наши собственные отражения – доходит до Пуха – как раз четыре! Просто дурацкие световые волны преломляются в стекле!

Зоркий как-то странно дёргает рукой, выбиваясь из общего ритма, вырывается вперёд. Может ему тоже мерещатся эти хари? А Лу? Жаль нельзя их успокоить, даже заглянуть им в лица не получится – для этого придётся повернуться так, что волей-неволей оглянешься назад. Зато, быть может, хоть у Ржавого ничего не выгорит…

Пух упирается, не отпуская от себя Зоркого и сам слегка прижимается к Лу, ощущая тепло её тела. Их влажные предплечья на миг слипаются, мягкая прядь волос касается его шеи. Всё-таки хорошо, что так темно – ещё немного и его щёки начнут освещать им путь.

Лу трясет рукой. Может он нечаянно сделал ей больно? Или пора расцепляться? Полпути пройдено?

Зоркий тяжело пыхтит и прёт вперёд с напором дорвавшегося до прогулки сенбернара. Их руки натягиваются. Ещё чуть-чуть и мелкий очкарик просто поволочёт Пуха за собой по полу…

Лу, наоборот – будто завязла в болоте. Может это Ржавый её тормозит?

Цок… Цок… - между шагами подруги уместилась бы вечность. Пух больше не чувствует её тепла, и ему начинает казаться что само пространство между ними растягивается… Или это он растягивается в пространстве, раздираемый пополам двумя противоборствующими силами…

Позади какая-то возня. Лу, наконец, стряхивает руку Пуха и раздаётся влажный шлепок. Пощечина?! От волнения подкашиваются ноги.

Над головой металлически грохочет. Зоркий вырывается и звук его шагов растворяется в лязганье и гуле, а потом всё смолкает, но Пух по инерции ещё делает несколько шагов следом. Беспомощно вертится на месте… Или это мир вертится вокруг него?

Тьма опутывает липким коконом. Фосфорные лица срываются с мест и бьются в мутные стекла. Паника ослепляет.

Ржавый, Лу, Зоркий? Где вы все?!

Вокруг только невнятные шорохи и дробный перестук шагов, словно гигантская сороконожка перетекает с пола на стену, а потом на потолок. Кто-то хватает Пуха за руку. Лицо щекочут волосы – густые, шелковистые, пахнущие вишнёвым паром и… тухлым мясом? Щеку обжигает долгий влажный поцелуй – поцелуй размороженной рыбины, а не человека. Кожу тут же начинает саднить, будто прислонился к железке на морозе, но даже не это пугает Пуха больше всего. Лу просто незачем его целовать! По определению! Она бы никогда не стала этого делать!

Чужие пальцы – тонкие, скользкие, непомерно длинные – ползут по запястью… На них как будто вообще нет кожи!

Жалкий беспомощный крик вырывается из глотки и тут же гаснет – лёгкие разом сморщиваются, как смятые бумажные пакеты. Пух дёргается всем корпусом – раз, другой, третий – и наконец, вырывается. Бросается в темноту не разбирая дороги, полагаясь только на инстинкты.

– Пух! – горячий шёпот обжигает ухо. – Помоги!

За спиной кто-то жалобно всхлипывает и стонет. Кто-то будто скребёт ногтями по бетону. Пух просто не в силах заставить себя развернуться. Страх гонит его вперёд, неизвестно куда и как долго. Слишком долго – переход не может быть таким длинным! Звук шагов дробится многократным эхом – будто бы бежит целая толпа! Кто-то совсем рядом, кто-то обгоняет, кто-то отстаёт… А потом переход вдруг уходит под уклон и становится невозможным контролировать скорость.

Пух задевает плечом шершавую стену, валится на сырой пол, ползёт на карачках. Мимо проносится знакомый стук каблучков.

– Не бросайте… – задыхаясь умоляет Пух.

Запоздалое эхо слов бьётся над головой. Странное эхо – не гулкое – будто жуткое порождение мрака пробует фразу на вкус…

Пух поднимает голову вслед бегущим и видит прямо перед собой грязные ступени, пандусы и прямоугольник оранжевого неба – наверное, переход всё-таки сделал заворот. Вот только почему-то под таким углом перспектива искажается. Проём выхода выгибается дугой, кажется лишь мутным окном в какой-то параллельный мир, а лестница такая бесконечно длинная... В самом её верху, на ступенях застыл размытый силуэт – высокий, неестественно вытянутый. Нет, не застыл – он тоже бежит, рвётся к выходу, но… будто на замедленном в несколько раз видео. И, с каждым шагом его тело вытягивается все больше и больше. Но прежде, чем силуэт становится похожим на пучок разваренных спагетти, Пух успевает узнать его широкую спину и гриву огненно-рыжих волос, подсвеченных закатными лучами.

Ржавый, предатель! Слёзы душат, не давая нормально вздохнуть, лишая остатков сил. Но когда за спиной снова раздаётся грохот и лязг металла, адреналин подбрасывает Пуха вверх, и он в два счёта оказывается на ступенях. Снова падает. Взбирается по ним ползком, оскальзываясь и суча ногами. Так бесконечно долго…

Он уже готов ко всему, даже к тому, что его встретят три объектива камер и смех друзей… Бывших друзей!

Ему плевать – лишь бы выбраться в свою реальность и не провалиться ни в какую бездну… Лишь бы кончились эти проклятые ступени…

И когда ступени всё-таки кончаются, Пух втягивает в изголодавшуюся грудь воздух, и испускает во всю мощь лёгких оглушительный, несмолкающий вопль…

Над ним вмиг лишившее красок небо с проблесками редких звёзд. Поток машин застыл в вечерней пробке. Вдали разбрасывает искры трамвай. Рельсы как раз пересекают переход – вот откуда был грохот! Мир не перевернулся с ног на голову!

Пух встаёт, брезгливо отряхивает грязные ладони. Влажные штанины неприятно липнут к ногам. Прохожие косятся с осуждением, очевидно подозревая в Пухе юного наркомана. Плевать!

Это даже не пранк! Его просто бросили! Напугали и бросили! Зачем?

– Ребят? – робко зовёт Пух ещё на что-то надеясь. Свет фар выхватывает расплывшиеся пятна грязи на коленях – ну, хоть не обмочился. Но от бати дома всё равно влетит. А ведь ему в таком виде ещё пилить через полгорода на маршрутке!

Немного отдышавшись и успокоившись Пух по-быстрому записывает голосовое.

«Мам, пап, не волнуйтесь, скоро буду».

Телефон тут же пиликает новым сообщением. Нет, не родители. Голосовуха приходит в чате. От Лу.

«Гайзы, вообще не смешно! Вы где все?»

Ещё и издеваются – решает Пух – да пошли они!

***

На лестнице отчего-то совсем темно – будто на всех этажах разом сгорели лампочки. Пух открывает дверь своим ключом, подсвечивая себе телефоном. Заодно проверяется мессенджеры. Родители так и не прослушали его сообщение. Зато пять новых пришло от Лу.

Надо будет кинуть её в чёрный список – думает Пух – вообще выйти из чата. Всё, цирк закончился!

Тихо заходит в прихожую, не включая свет скидывает кроссовки. На кухне звякает посуда. Высовывается мама, долго и пристально смотрит, делая вид, что не узнает. Мол, кто это такой к нам пожаловал на ночь глядя? Наконец, улыбается устало.

На ней фартук с большими синими цветами, светлые волосы собраны в куцый хвостик. Свет за её спиной причудливо оттеняет лицо, делая его серым и невыразительным, с чёрными, словно прорези в маске, глазами. Пух привычно чмокает маму в щеку, обходит её полубоком – лишь бы грязь на штанах не заметила…

– Я-то думал вы волноваться будете, а вы даже сообщения не смотрите…

– А сколько времени? – всплёскивает руками мама. – Ах ты ж…

Она вытирает руки о фартук и бежит в спальню.

– Ужин на плите, – небрежно бросает через плечо.

Когда мама возвращается, Пух уже успевает переодеться и ковыряется в тарелке с макаронами брезгливо сдвигая на край кусочки гуляша. Мясо пахнет как тот поцелуй в переходе. А может ему просто показалось со страху? Может это действительно была Лу?

Сейчас он уже готов списать всё на игру воображения и расшатанную психику. Всё, кроме предательства.

– Ты чего там? – спрашивает Пух у мамы, не поднимая головы. Лишь бы нарушить липкую тишину, вынуждающую копаться в воспоминаниях.

– Тимошу кормила.

– Какого Тимошу? – не понимает Пух. – Котёнка что ли на улице подобрала?

– Сам ты котёнок, – отмахивается мама, возвращаясь к раковине с посудой. – Всю кровь он у меня попил. День с ночью перепутал…

– Угу, – на автомате кивает Пух, – а батя где?

Тарелка со звоном выскальзывает из рук матери обратно в раковину.

– Сынок… – она медленно оборачивается и Пух невольно вздрагивает. Что у неё с лицом? Откуда эти морщины, эти мешки под глазами? Что тут случилось пока его не было?

– Ты чего, сынок? Мы же договорились…

Такой пустой, такой чужой взгляд. Что-то не так! Неправильно! Дело даже не в маме. Не только в ней. Странности закрались гораздо глубже. Если присмотреться – они повсюду. Не так выстроены тарелки на полочке. Не те магнитики на холодильнике. И на фартуке у мамы всегда были красные цветы, а не синие… И волосы должны быть длинней…

– Ты подстриглась что ли?

– Мне ведь тоже тяжело! – она будто и не слышит. – После того случая в метро… Ты ведь взрослый уже, понимать должен…

За стеной раздаётся детский плач, не даёт ей договорить – такой мерзкий, пронзительный, и впрямь чем-то похожий на писк котёнка.

– Теперь на всю ночь концерт закатит, – устало вздыхает мама, сбрасывая фартук на спинку стула. Но сейчас она как будто даже рада сбежать от неприятного разговора.

Когда плач смолкает, Пух встаёт из-за стола и идёт следом. Застывает у открытой двери родительской спальни.

Мама стоит над колыбелью с высокими деревянными бортами. Верхние пуговицы её халата расстёгнуты, видно бледное полукружие груди, к которой прижат бесформенный тряпичный свёрток. Мама поворачивает голову – на сером лице застыла страдальческая маска, как будто… крохотный монстр жрёт её заживо...

В комнате душно, но Пух всё равно забивается с головой под одеяло. Ночь наполнена привычными звуками: отдалённый гул машин, пьяный хохот прямо под окном. За стеной надрывается Тимоша.

Привычно? Прошлой ночью Пух тоже засыпал под этот скулёж? А сегодня просто перенервничал и… забыл, что у него есть брат?! А что тогда с отцом? Может, тот тоже забыл, что у него есть семья? И что ещё за случай в метро?!

Сквозь плач пробивается слабый голос матери – матери младенца, но не матери Пуха. Она ведь не притворялась, тогда в прихожей! Она действительно не сразу его узнала! Тогда почему впустила? Почему разговаривала так обыденно?

Она поёт, совсем тихо, почти шёпотом. Но слова колыбельной всё равно вколачиваются Пуху в мозг.

– Солнце красное, Луна белая, где были вы?

Человека можно просто вычеркнуть из реальности – вспоминает Пух – значит так же легко можно и вписать? В другую реальность.

– На том свете… – подвывает женщина за стеной.

Нет, его мама никогда не была такой. Всегда весёлая, жизнерадостная, улыбчивая. Вечно побуждающая их с батей на какой-нибудь движ. А не эта истлевающая полутень с пустыми глазами… Фантом из-за стеклянной двери!

– Что вы там видели?

Хочется сунуть голову под подушку, но нужно держать себя в руках. Сохранять здравость рассудка, как и положено настоящему Искателю. Мыслить аналитически. Слушать и запоминать, всё что происходит вокруг. И быть готовым… к чему?

– Мёртвых людей… – отвечает само себе существо, одевшее лицо его матери.

А ведь если он тут чужой, то почему ничего не изменилось в его комнате? Для кого был приготовлен ужин?

Пух косится на дверь, хотя точно помнит, что запер её изнутри. Если он сам не из этого мира, то может есть какой-то другой он? Местный?

Мягкий полумрак комнаты кажется живым, подвижным, изменчивым. Но включать ночник тоже страшно – вдруг свет заметят в щель под дверью. Лучше лишний раз не привлекать ИХ внимание…

– А что они делают?

Да что это за колыбельная такая?! В ней даже рифмы нет! Пух пытается вспомнить колыбельные, которые пели ему. Про усталые игрушки, про волчка, кусающего за бочок. В детстве даже этот волчок казался жутким, а тут…

– На вас смотрят!

Пух быстро высовывает руку из-под одеяла и стягивает с тумбочки телефон. Яркий свет экрана приносит короткое успокоение, пока за стеной не начинается снова:

– Солнце красное, Луна белая…

Пух залезает в чат, смотрит на синие кружки не прослушанных голосовых сообщений. Что вы там видели, – бьётся в голове, – мёртвых людей…

Пух нажимает на первое.

– Гайзы, вообще не смешно! Вы где все?

Второе начинает автоматически.

– Если это пйанк, то он идиотский! Вы и так меня до усйачки напугали! Как хотите, а я – домой! – голос у Лу встревоженный, не похоже на игру.

Третье.

– Ну вы конченные, конечно! Знать вас больше не хочу! Ненавижу!

Между третьим и четвёртым прошло почти полчаса – Пух уже подъезжал к дому. Звук становится хуже, будто динамик набили мягким, шуршащим… тополиным пухом…

– Мальчики… – Лу жалобно всхлипывает, – мальчики, я уже ничего не понимаю. Я стою сейчас под окнами собственного дома, но это не мой дом… И гойод как будто изменился… Конечно, уже ночь, но… И тйамваи ходят не по своим майшйутам. И фонайи светят не как всегда… Вы когда-нибудь видели зелёные фонайи? Как будто болотные гнилушки из какой-нибудь жуткой сказки… А это зайево на небе? Солнце ведь давно село! А запад вообще там?.. Кто-то выглядывает из окна! Мальчики, я боюсь туда идти…

Пятое. В трубке трещит и щёлкает. Связь становится ещё хуже.

– Я убежала… Кажется… Я даже не знаю от кого…

Тяжёлое сбивчивое дыхание, знакомый стук каблучков, хруст, будто она бежит по битому стеклу.

– …пожалуйста, кто-нибудь, отзовитесь… Я не знаю где я… Не знаю, как мне вейнуться… Мне очень стйашно…

Всё! Аудиодорожка возвращается в начало.

Пух не выдерживает и вылезает из-под одеяла. Подходит к окну. Небо чёрное – звёзды совсем померкли на фоне яркого света городских фонарей. Самых обычных жёлтых фонарей.

Неужели каждый из них провалился в свою собственную бездну? Тогда почему связь осталась только с Лу? Или остальные выбрались?

Пальцы крепко сжимают телефон. Абонент не в сети, но…

Причастность Лу придаёт ему уверенности. Общая беда объединяет. Вместе не так страшно. Вместе можно выпутаться. Но самое главное – лучше вместе провалиться в бездну, даже в две разных бездны, чем осознавать, что над тобой просто посмеялись и бросили… А ведь теперь ещё непонятно кто кого бросил!

Придавленный стыдом, Пух даже перестаёт замечать нескончаемый вой и заунывное пение матери за стеной. Дрожащими пальцами набирает сообщение: «Лу прив ты тут?»

Время неожиданно набирает скорость. Проносится минута, вторая, третья…

Она просто не услышала оповещения. С ней не могло случится ничего страшного. Она ведь уже убежала от чего-то…

Пух выходит из мессенджера и отыскивает номер Лу в телефонной книге. Гудки идут – уже хорошо. А что если она там сейчас от кого-то прячется, а тут он…

– Алё, – раздаётся в трубке приглушённый голос.

– Ал-лё, – начинает заикаться Пух. – Ал-лё, Л-лу…

– Пух? Тебе чего?

– С т-тобой в-всё нор-р-рмально?

– Да, – она не кажется напуганной, максимум – удивлённой. Неужели ещё не поняла, что происходит?

– Л-лу… – так много надо сказать, так много спросить. Мысли в голове путаются. – Л-лу, там в пер-реходе…

– В каком переходе, Пух?

Бедняжка. Он должен как-то успокоить её, утешить – он ведь мужчина! В конце концов, он единственный кто у неё теперь остался, а она – у него…

К горлу подкатывает комок, но Пух собирается с духом.

– Л-лу… Это ты меня поцеловала?

Мгновение Лу молчит, а потом прыскает со смеху. Звук тут же становится хуже – то ли трубку от лица убрала, то ли рот ладошкой прикрыла.

– Пухлый, ты дурак совсем? – булькает на том конце. – Ты пьяный что ли? Время видел?

Пух отдёргивает смартфон от лица – будто кусок пластика в его руках вдруг превратился в ядовитую гадину – сбрасывает вызов и брезгливо швыряет его обратно на тумбочку.

Мир вокруг застывает, тишина душит: ни гула машин, ни смеха под окном. Даже Тимоша, наконец, заткнулся!

Пух слышит лишь частые удары собственного сердца, чувствует толчки крови в висках. В голове вяло ворочаются обрывки фраз: «В каком переходе?.. Ты дурак совсем?.. Ты время видел?..»

Осознание приходит медленно, вместе с тем, как эта извращённая реальность снова запускает свой маховик.

Хищно жужжа, ползёт по тумбочке телефон. Пух опасливо косится на экран – сообщение в чате. Голосовое. Одно, второе, третье… От Лу. От настоящей, от его Лу! Той, которая не выговаривает букву «р» и нуждается в нём больше всего на свете, а не жалкой копии, порожденной Бездной…

«Пух, миленький, это пйавда ты?»

«Я пйовалилась, понимаешь? Домой нельзя. Сижу на остановке. Уже совсем поздно и очень холодно, но на улице много людей. Бйодят как зомби, палят на небо. Боюсь пйивлекать внимание. Тоже смотйю ввейх. Это чужое небо. Не наше. Так много звёзд!»

«Ответь, пожалуйста! Ты тоже пйовалился? Мне так стйашно!»

Пух натягивает джинсы и футболку, находу набирает сообщение: «Жди меня у перехода!»

Сигаретным дымом пропитана вся квартира. Такой едкий… такой привычный запах… Разве он не должен вызывать дурноту? Разве мог Пух не почуять его сразу, как только вошёл сюда с улицы? А разве его мама позволила бы себе курить?

Нельзя медлить ни секунды! Никто не стоит у него на пути и всё-таки, Пух решает сперва заглянуть в родительскую спальню.

Мать… Не его мать! Просто чужая женщина! Она лежит поперёк кровати – вырубилась прямо в одежде. Голова запрокинута, в уголке рта поблескивает слюна. Подушка съехала на пол.

А вот крохотный уродец в колыбели не спит: дёргает кривыми ножками, скребёт пальцами щеки… Вроде не такой уж и чужой…

Сердце тяжело бухает в груди. Нет, у Пуха никогда не было брата! Не нужен ему такой брат! Проклятый кукушонок!

Воздух становится гуще. Пух делает шаг, второй… Любопытные чёрные глазёнки следят за каждым его движением. Губы разъезжаются в насмешливой гримаске. Сам не зная зачем, Пух протягивает руку и сует лжебрату палец в рот, проводит по ряду крохотных, острых зубов… и тут же отдёргивает в омерзении. Так ведь не бывает!

Тимоша скалится хищно, и бездна его глаз мерцает изнутри. Он будто спрашивает: ну и что ты сделаешь, большой брат?

Перед глазами плывёт. Пух медленно наклоняется и поднимает с пола подушку.

Лицо младенца рябит цифровыми помехами, рассыпается на пиксели. Остаются только глаза, округлившиеся в догадке, напуганные. И рот, зубастый, как у щуки, широко распахнутый – вот-вот закричит… Не успевает.

Прежде чем покинуть это место навсегда, Пух выбирает на кухне самый острый нож, засовывает под ремень – мало ли с кем ещё придётся столкнуться в этом безумном мире! Но сначала…

«Лу, ты помнишь, что обещала перед тем, как мы вошли в переход?»

Он обязан убедиться. Не потому, что не верит ей. Просто с тех пор, как он выбрался из перехода его сознание будто распадается на сегменты, на отдельные сцены и эпизоды, на яркие вспышки и пятна слепой тьмы. Кто-то – Бездна? – отчаянно пытается вписать Пуха в новую реальность, подменить его воспоминания, выдать новое за привычное, а старое просто вымарать.

Мигает значок – абонент пишет. Удаляет. Пишет снова.

Пух выскакивает из подъезда, не отрывая глаз от экрана, задевает кого-то плечом, даже не оборачивается…

Он как будто одновременно принадлежит двум разным мирам – ТАМ и ЗДЕСЬ.

ТАМ у него крепкая дружная семья, а ЗДЕСЬ – только тень, оставшаяся от матери, и маленький монстр, который пьёт из неё последние соки. Пил!

ТАМ он не побоялся взять за руку девчонку, красивую, дерзкую, ценившую его за ум, а не за внешность… А ЗДЕСЬ…

«Ты про кружок?» – приходит текстовое сообщение.

«Да! – дрожащими пальцами набирает Пух. – Сможешь прислать?»

– Э, жирный, ты ваще охренел?

Пух узнаёт голос за спиной и инстинктивно втягивает голову в плечи. Какие-то навязанные инстинкты подсказывают – он должен бояться этого голоса.

Это ТАМ он спускался в переход, держа за руки своих друзей, а ЗДЕСЬ – шагал один, потому что друзей у него нет!

– Чё, широкий?! – в руке всё та же «дудка», но больше ничего не осталось от «старого» Ржавого. Даже густая грива как будто выцвела, став какого-то мышиного цвета. И хитрый прищур больше не предвещает ничего хорошего.

– Чё, молчишь, утырок? – с другой стороны подъезда, словно голограмма в ночном воздухе вырисовывается Зоркий. Без очков, с бутылкой пива в руке, он по-шакальи скалится, демонстрируя чёрную прореху в зубах.

Но Пуху больше не страшно. Разве эти карикатуры на его друзей могут вызвать страх? Могут вызвать хоть что-то, кроме смеха? И Пух смеётся. Нет, они ничего не смогут ему сделать – он вне их системы. Он одновременно ТАМ и ЗДЕСЬ. Значит – ни ЗДЕСЬ, ни ТАМ. А мог он просто выдумать один из этих миров?

Телефон в руке вибрирует, заставляя опомнится. Пух подносит экран к глазам, жмёт на кружок сообщения. Сначала ничего непонятно – просто темнота и ветер шуршит в динамике. А потом в призрачном зелёном свете начинают проступать очертания пятиэтажки, огромное дерево и лицо Лу в обрамлении спутанных золотисто-розовых прядей.

– Пух, это ты? Пйивет…

– Чё ржёшь? Зубы лишние?! – Ржавый подходит сбоку и приобнимает Пуха за плечи. Совсем не по-приятельски.

– Или телефон? – подпевает с другого бока Зоркий. – Колись, кто там у тебя? Девка что ли?

– П-пуст-тите… – выдавливает из себя Пух. Нет, он не напуган, но тело бьёт дрожь от одной только мысли, что они могут увидеть Лу – его Лу! Настоящую! Они ведь даже не люди! Копии людей – искажённые, неправильные, озлобленные.

– Да ты не ссы! – хватка Ржавого становится только крепче. – Неужели не поделишься с друзьями?

Зоркий выхватывает из руки смартфон.

– Ля, какая! Познакомишь, жирный? Расколем этот орешек вместе?

Дрожащими пальцами Пух тянет из-за ремня нож – мерзкие твари так увлечены телефоном, что даже не заметили, что он вооружен. Он не позволит им… Он не может больше тратить на них время…

Мир окрашивается алым, пестрит вспышками стробоскопа. Ночь густая и душная. Липкие пятна света под ногами. Липкий звон осквернённого металла, брошенного на асфальт. Гулкое эхо шагов над головой.

Переход встречает чёрной раззявленной пастью.

«Лу, ты где? У перехода? Я пришёл».

«У перехода…»

Что-то обречённое чудится Пуху в этом троеточии. В лицо бьёт порыв холодного ветра.

«Где именно?»

Пишет… Пишет… Удаляет…

Голосовое!

«Пух, миленький, пйости! – слабый голос пробивается сквозь треск помех. – Я… Мне пйишлось… Было так стйашно…»

Пока Лу хлюпает носом, Пух набирает вопрос, ответ на который уже знает.

«Ты снова вошла туда? Без меня?»

«Да» – крохотное слово накрывает бетонной плитой, лишая мыслей и воли. Но пока Пух пытается хоть что-то придумать, приходит ещё голосовое.

«Здесь вообще всё не так! Солнца не видно, но всё небо светится и… так похоже на океан... Пух, тут больше ничего нет, совсем! Ни машин, ни людей… Я больше не могу, Пух!»

«Н-не бойся, – наговаривает ответ Пух, таким уверенным голосом, на какой только способен. – С-сколько у тебя осталось з-зарядки?»

«Почти половина».

«У меня ч-ч-чуть меньше. Я ск-коро приду к тебе, Лу. Жди!»

Пух замирает на верхней ступеньке. Темнота внизу шуршит крысиными хвостами, жуёт и чавкает, источает животный мускус. Чужое пространство, такое древнее, что сама планета могла сформироваться вокруг, всё шире раскрывает свои объятья.

Инстинкты кричат – не вздумай делать это снова! В этом мире ещё можно жить, а что будет там куда ты попадёшь?

Там будет Лу – утешает себя Пух. Если есть хоть малейшая вероятность, что он попадёт именно к ней… Если только она – это ещё она. Если кто-то на том конце не заменил её и теперь не заманивает Пуха в ловушку, как рыба-удильщик манит добычу на свет в беспроглядной тьме под толщей воды.

А ещё, быть может, где-то в переплетении тоннелей, блуждает его отец. Не погибший – такой же потерявшийся. Ведь Бездна может дотянуться до каждого – и вывернет, и переиначит. Ведь каждый человек хоть раз в жизни попадает в кромешный мрак. Вот только кто-то проходит свой переход и снова поднимается наверх к солнцу, а кто-то, если ему не помочь, может заблудиться навсегда.

До рассвета ещё далеко, но Пух ведь идёт один, значит шансы есть. Он делает шаг, с левой. Врезается в гулкую темноту, прорывается сквозь сплетение теней и шёпотков, мимо тварей притаившихся за стеклянными дверьми… Туда, где проём выхода кажется искажающей пространство линзой.

На этот раз переход гораздо короче. Пух вылетает на поверхность, под серое небо, такое низкое, что кажется с последней ступеньки можно сразу нырнуть в его беспроглядную муть. Сливные каналы булькают бурой жижей. Странные тени трепещут на асфальте. Деревья раскачиваются в такт, хотя ветра нет – между ними будто натянуты тонкие сети, мерцающие, когда изумрудная луна выглядывает из-за туч. В густой листве копошится нечто тёмное, бесформенное, хищное.

«Лу? – набирает Пух. – А деревья там у тебя есть?»

«Нет, – приходит ответ. – Пух, ты уже идёшь?»

«Иду», – обещает Пух.

… Небо теперь похоже на заросшую белёсым мхом каменную плиту. Деревья становятся тоньше, перекручиваются жгутами, как бельё в стиральной машине. Из пористых стволов сочится мутная слизь. На них больше нет листвы, но откуда-то сверху всё равно падает тополиный пух, чёрный и жирный как сажа…

… Двери подъездов, гаражей и подвалов сорваны с петель, изрыты глубокими вмятинами. За ними металлически гудит и дребезжит. Трубы непонятного назначения ведут в никуда, переплетаются между собой, нещадно чадя едким, стелящимся по земле дымом…

… Деревья превращаются в заросли манящих рук, зовут к себе, призывно раскачиваются, взад-вперёд. Змеевидные корни пробиваются сквозь асфальт, и так покрытый паутиной глубоких трещин…

… Здесь нет машин, но прямо из земли торчат непонятные механизмы, опутанные проводами и кабелями, точно дремлющие в сплетении своих щупальцев осьминоги. В воздухе пахнет железом…

… Где-то под ногами грохочут невидимые глазу поршни. Из кратеров и расщелин торчат зубцы гигантских ржавых шестерёнок и вырываются гейзеры горячего пара…

… В небе сверкают бензиновые разводы, а с балконов свисают мотки фиолетового кустарника, ворочаются, будто живые, шарят вокруг лозами-щупальцами, усеянными блестящими металлическими шипами…

… Пушистые островки плесени и чёрная гниль на стенах сменяются причудливыми барельефами, на которых изображены люди, похожие на чудовищ и чудовища похожие на людей…

… Люди с черными как пропасти глазами, ходят по улицам. И вообще без глаз. Без ушей, без ртов… Без лиц… Жирные, сегментированные тела…

Миры – пустые, голодные, механически-живые, гниющие, покрытые дымкой, ждущие – с каждым новым спуском становятся всё страшней и безумней. Свет дня сменяют сумерки. Солнце умирает и тут же вспыхивает снова, стоит лишь выскочить из перехода. А потом в другую сторону – и вот уже небо черно, а над головой висит испещрённый капиллярами диск луны с огромным красным зрачком в центре.

Небо смотрит на Пуха, смеётся над ним, дёргая языками тьмы. Сколько времени прошло – несколько часов или может быть дней? Он не смог бы ответить. Он выдохся. Сбился со счёта на двадцать втором спуске. Течение времени стало для него туманным и расплывчатым.

Он начинает понимать: сколько не путешествуй по пространствам – тебе никогда не вернуться в исходную точку. А Лу…

Пух не знает смогла ли она прождать его так долго. Забиралась ли в переход сама? Сообщение от неё ещё приходят, но теперь это наборы бессвязных символов, которых вообще не может быть в прошивке телефона. Треск помех и жуткие нечеловеческие звуки вместо голосовых.

Возможно, они уже отдалились друг от друга так сильно, что больше не являются существами одного вида, не принадлежат одной Вселенной. И всё-таки, Пух будет пытаться. Хотя бы пока не сядет телефон…