Перед нею

Глава 1

– Прах ран-

Прах ран-

Прах ран-

Прах ран, – уже многие годы произношу, раз проснулась. На последних торопливых кругах сна в водосток эти слова первыми начинают мою новую суточную вылазку в случайности. Раньше первым словом-пробуждением было слово «жизнь», его я повторяла четыре раза. Четыре, мне кажется, созвучно космосу.

Нет, не встану. Ещё спать. Вот так, в одеяло, как в кокон. М… М…

Когда сон берёт память из моих рук, она из птички, что щекочет ладонь крылышками и трепещущей тёплой грудкой, превращается в странные астральные видеоприключения. А когда сон выходит на своей остановке, память нагоняет меня по дороге, яростно налетает.

Многих «птичек» я не хочу держать в хозяйстве: так по-коровьему гадят они в полёте и прямо мне на голову! Не сбивается их анальный прицел…

Вотс-потс-муки-крюки. Началось. Затрезвонили, забарабанили. Проснулись, называется. Называют себя. Важные, да-а-а? Сердце – конь старого глупого романтика – из ночного стойла выскочило галопом, да тут же и задохнулось. Желудок – гейзер с кислотой – окислился, и, кажется, не только изнутри. Кровь затрезвонила в уши – жидкая сигнализация и датчик давления в одном наборе. А границу окна нелегально пересёк сквозняк со своим художественным свистом. Волна шума голых деревьев докатилась до окна первыми дождевыми каплями. Было бы так уютно, если бы по стёклам застучал настоящий дождь!

Когда светло, не страшно смотреть на двери.

Русалка с выпрямленными в разные стороны руками смотрится как живой крест.

Немедленно забыть мысль о русалке! Зачем собственные фантазии сейчас, на выходе из дома? Ведь на улице ждёт, как всегда, сонм пришлых страннот! Вотс-потс, во дворе (хорошо, что не у самого крыльца) кружком сидят костры и жгут розовый кисель. Но «жгут» – это лишь моя ассоциация, возникшая при виде костров и их размещения вокруг трепещущего объекта в центре.

Костры жгут кисель... В ту пору подсаживайся к ним и наслаждайся походной традицией, но аккурат над свободным местечком кусок земного неба отсоединился от атмосферовой толщи, но ещё на чём-то держится, висит кубом, движется от ветра. Такое я видела впервые. Пойду проверю, что стучит по стёклам окон. Точно же, это не дождь?

Да. Тоненькие-претоненькие, призрачные-препризрачные, дли-и-и-инные, от неба, иглы света, встречаясь со стеклом, ломаются и падают в траву. Уже целая лужа сломанных иголочек образовалась. «Последнюю в этом году травку мне закрывают».

Что-то там сейчас?.. Иду к шкафчику воспоминаний. Я его не заказывала и не покупала. Доставили его как-то по летней поре, без моего ведома. Утром вышла, хожу, пробираюсь через табор пришлых и чужих и вдруг, у калитки в сад, рядом с сараюшкой, где раньше мои бабушка и дедушка хранили корма для кур, обнаруживаю стеклянный шкаф с двумя дверками, невысокий, такие шкафы раньше стояли в медкабинетах. Трогать подкинутую мебель я не собиралась: вообще, всё, что творилось вблизи моего дома, я оставляла без прикосновений, на всякий случай. Стекляныш, кажется, это понял и сам раскрылся. Показал он мне в то утро мой разговор с сыном.

…Восьмилетний мальчик сидит за столом и с улыбкой рассматривает общую школьную фотографию, снятую приглашённым профессиональным фотографом по случаю окончания ребятами первого класса. Я в сторонке, подсматриваю за сыном. Знаю, что смотрит он на одну девочку, в которую тайно влюблён.

– Мама, и всё-таки, Алина меня любит!

– Почему ты так решил?

– Она наклонила голову в мою сторону!

Сын такой трепетный сейчас, радость и надежда в его глазах. Я включаю «хирурга» и режу, удаляю готовые поселиться в его душе иллюзии. У меня есть горький опыт жизни с иллюзиями и борьбы с ними. Я должна помочь сыну быть счастливым, а с иллюзиями счастья не встретить.

– Это ничего не значит, – говорю твёрдым голосом, – Не взращивай иллюзий. Смотри лишь на то, что есть. Она подходит к тебе, заговаривает с тобой, играет с тобой?

– Нет.

– Значит, ты ей не нужен. Но. Сын, если Алина подойдёт к тебе, начнёт с тобой разговор, ты не молчи и, тем более, не убегай от неё. Иди с ней на контакт. Не прощёлкай возможность стать ей близким. Понял?

– Да…

Жизнь показала, что сын меня услышал. И в любви, и в прочем он не мучается от иллюзий, а просто действует. Повзрослев, он и Алина стали жить вместе. Я по собственной инициативе уехала сюда, в старый дом моей семьи, оставив ребятам городскую квартиру, чтобы они не тратились на съёмную. Они часто навещали меня здесь. Но когда с Землёй законтачила космическая Чёрная Дыра (наши учёные уверяют, что это именно Она), жизнь изменилась, а, может быть, уже и закончилась. Как бы там ни было: в реальности живём мы или в её эхе, – связь с городом сейчас не устанавливалась. Но коммутатор внутри меня сообщал, что с моими родными всё хорошо. Они также, как и я здесь, адаптируются к новым условиям и новым существам.

Сегодня Стекляныш с хронополок своих принёс и зарядил в кинопроектор плёнку, на которой дедушка и я поехали в лес, собирать грибы. На красном «Москвиче». Оставили машину у тонкой берёзовой «стены», за которой наливались широкие фермерские угодья, и разошлись в разные стороны, и потерялись. Я тогда сильно испугалась: ни деда, ни машины, ни документов, ни денег с собой, только корзинка для грибов без грибов. Набрела я на то самое место, где мы оставили наш «Москвич». Но пустовало место, лишь свежие следы шин на траве сообщали о том, что это... Ну, конечно же, это угон. Дедушка расстроится гораздо сильнее меня. Но где он?! Прочитала Отче наш и побрела, куда глаза глядят. Честно. Я вообще не представляла, куда иду. И вскоре наткнулась на красный наш «Москвич»! О, это уже что-то! Теперь надо найти дедушку. Я вышла за берёзы на земляную дорогу, вновь прочитала Отче наш и, глядя в высоченную чистую синеву, принялась горланить круче, чем сам Тарзан: «Де-е-да-а! Де-е-да-а-а!» . Уже сорвала голос, как вдруг вдалеке, на дороге, проходящей перпендикулярно моей, увидела идущего в мою сторону деда! Я была небесно рада нашей встрече… Летний лес родниковым пением птиц на все лады и могучим зелёным волноходом вырвался из шкафа и затмил сад, дотлевающий под серыми тяжёлыми туманами ноябрьского неба. С лесом во взгляде я вошла в обесцвеченный сад. Глухой ксилофон водопадика, наполняющего маленькую запруду, приостановил моё ежедневное посещение места боли. Оно находится в конце сада. Раньше сад травно перетекал в гору. Однажды (дату мне не забыть) у края сада случился обвал. Единое полотно природы разорвало. Часть сада рухнула в бездонный низ и зависла метров на двадцать от поверхности моей реальности так, что кроны яблонь и слив можно было рассматривать, как макушки дворовых деревьев из окна высотки. Часть же сада, росшую ближе к дому, словно взрывом вознесло на высоту, примерно, в одну мачтовую сосну. Но корни плодовых деревьев не повисли безжизненно! Они расползлись по воздуху, расположились в воздухе так, будто всё ещё находились в земле! Страшный отъём части моей реальности случился два года назад, а нижний сад и, судя по корням, верхний сад тоже, продолжали жить. Страшный отъём причинял мне нескончаемую душевную боль. А я всё равно продолжала каждый день ходить к этому месту: а вдруг что-то новое, ещё более ужасное, ведь иного ждать при нынешних условиях – быть добрым космосом, который верит в хорошее, несмотря на происки существ, его населяющих… Землю поглощали по маленьким кусочкам. Реальность Планеты перемешивали столовыми приборами, разрезали на куски и уносили ко рту сначала самые лакомые. Вот, мой сад попался. Сегодня – небо над пришлыми кострами… Достаточно было подняться на гору рядом с домом, чтобы увидеть происходящее с реальностью до горизон…тов.

Но посещение горы было завершающим пунктом моих ежеутренних обходов. Начинала я со двора. Далее сад, потом шла в деревню, безлюдную и давно бездомную (дома после людей уже много лет как разрушились и утонули в природе). Храм на горе всё ещё стоял. Когда я была небогата днями рождения, Храм уже разрушался, зарастал – природа брала своё, медленно, ветер за ветром. Но с того дня двухлетней давности, как Неизвестность сконцентрировалась близ Земли, природа будто взяла Храм под защиту. Деревца и кустарники покинули его крышу, заросли вокруг здания перестали заглядывать в окна, освободили двери. Храм успокоился: бывая в нём, я больше не слышала падения кирпичиков. Природа словно погрузила Куполодержца в ауру неприкосновенности. Неизвестность чтила этот намёк, в радиусе километра я не видела вытащенных Ею кусков Земли. А вот в деревне они были: в моём саду, на серёдке и на том краю, от которого начиналась дорога на выпас. Если отъём в моём саду завис и длится, то два других изъятия произошли мгновенно: рухнула почва, и осталась дыра. В первый раз заглянуть за край обрыва было страшновато. Теперь хвалю себя за решительность. А за краем не было ничего, кроме… живых органных труб пАзори – полярных сияний. Зелёные, розовые, фиолетовые гипнотические проплывы!

Сейчас я как раз подхожу к серёдке. Вижу, как по заросшей дороге идут в мою сторону двое. Люди? Земные или пришлые?

Я не стала прятаться. Женщина и ребёнок приблизились… Это пришлые. Вокруг них, совсем близко от их кожи, дымится тонкая, почти незаметная аура мира, в котором они, как сами сейчас думают (судя по их поведению), не перестают находиться. Верно, это дочка и мама. Меня они не видят, хотя я стою прямо перед ними. Мама напоминает дочке о правилах превращения (я понимаю речь): – Обратись в атомы. Ты этому научилась, знаешь слаженность. А дальше, подойди к любому костерку, поздоровайся, покажи свой свет и попроси, чтобы пилигримы-атомы нашли в своих торбах тот мир, частью которого ты хочешь стать. Они найдут, сами станут этим миром и тебя с собой возьмут. Ну, придумывай. Кем ты хочешь обратиться? – Космосом! – Ух ты. Так сразу? – улыбается женщина. – Я хочу быть космосом, который внутри моей игрушечной подзорной трубы! – А-а… Хорошо. Тогда пойдём к атомам. Встретимся в космосе! Раз, два, три… Мама и дочка исчезли.

Мне захотелось ещё с ними встретиться. Я окунулась в воспоминания о сыне.

Вынырнуть помог ледяной порыв ветра. Раньше я назвала бы его злым. Сейчас – он родной. Для чего нам имена? Зачем крепить какие-то буквы к себе? Буквы и прочие символы – это неправда. Меня называет то состояние, в котором пребываю или пребывала, но хочу остаться. – Как тебя зовут? – Ирина. Или: – Как тебя называть? – Правда…

И вот, я на горе… А ощущения – будто обрабатываюсь вместе со своей реальностью в полусломанном миксере. Квинтэссенция движения! Выпрыгивают из воздуха и бесследно исчезают поезда (в окнах вагонов зачарованные лица), океан сталкивается с тайгой, ледокол на миг утюжит волны пустыни, самолёт пролетает по коралловой глубине, городской фрагмент в виде сферы скачет по арене горизонта, как каучуковый мяч… Страны, зЕмли, безлюдье и час-пики на миг встречаются, а дальше компоновка меняется, и не счесть вариантов смешений. Я сажусь, достаю из торбы термос и, потягивая кипяток, жду. Жду, когда Неизвестность покажет мне фрагмент, в котором есть родной человек.

Зашла в дом. Каждое возвращение усталость такая, что морда свисает, морщины по полу вьются, путаются. Потому что минорно до слёз. И досадно, ведь и этот обход не дал надеждам шанса. Да, надежды. Муки-крюки. Им всегда большое человеческое «ДА». И пусть чувствуешь безысходность в сущем, и пусть уже свыкся, что ничего доброго не произойдёт никогда, уже веришь в это, но коммутатор внутри вместе с потоком ещё непроверенных знаний всегда транслирует и надежды. Надежды – сущности и прижизненные, то есть, докрайние, и, наверняка, закрайние. Зомби среди нас! Не убегайте – бесполезно. Это надежды.

Смели нас в одну кучку, в космос. А в нём разнообразий уйма: с ума сойдёшь от форм и бесформенностей жизни, запыхаешься удивляться музыке, отстанешь ещё на старте марафона возможностей, не систематизируешь виды терминаторов… Вот дверь в мой дом – это тоже ведь терминатор! До двери – сутки напролёт свет надежд, а за дверью, в доме – темнота: нет электричества и надежды все до одной перегорели.

Возвращение домой, как черта: закончился ещё один день несбывшихся надежд. По ту сторону терминатора остались надежды встретить на горе весточку от сына, увидеть мир и мой сад прежними, натолкнуться на земного человека и расспросить его о происходящем. С этой прожорливой Неизвестностью, усевшейся поперёк реальности, стены моего дома из родного прибежища превратились в плен, место, где я пережидала до следующей утренней вылазки и где я не знала о происходящем вокруг (чужаки не показывались в окна, за что им большое спасибо). Накопителем страхов и пустот стал мой домик. А вне его – надежды освещали мучительную зыбкость болотной новизны, покусившейся на Землю. По ту сторону домовых стен таранами ползали изменения, множилась информация и, всё – жизнь, ВСЁ – ЖИЗНЬ, могли сбыться надежды.

У меня механических часов в хозяйстве не водится, а электронные, в телефоне, давно обесточены. И хорошо: от часов одно беспокойство да ЧАСотка, вызванная бегающими по нервам блошаками-секундами. Куда как естественнее жить без времени. Я не знаю ни дня, ни часа, а месяц определяю на глаз и на кожу.

Есть у меня дрова, а свечей нет. Темно в моём доме. Зато холода нет.

Есть у меня голландка (маленькая печка), в ней на углях запекаю картошку. В подвале под горой с картошкой вместе хранятся лук и морковь, а на подвальных полках ещё можно обнаружить пару банок тушёнки с истекающим сроком годности. Воду приношу с родника. Питание однообразное, зато голода нет. Короче, сейчас наверну картошечки печёной и лягу ждать утра.

Дом по трубу В ноябрьской саже, В норе печной Огонь нервозный. Дым – нить и след. Маршрут не важен, Дом – безуправный Модуль звёздный.

Ещё горит, шумит огонь! Печурка тени выдувает. Погладит дверь Яги ладонь – То тень! Вмиг ведьма исчезает…

Мне нравится чувства фотографировать стихами. Сочинение стихотворений и историй помогало и помогает достойно носить выданную форму жизни.

Как же сильно я боюсь темноты… С детства боюсь. Уверена, что не напрасно. Потому что существо, не умеющее или не желающее плавать в световых волнах и цветовых спектрах, в моменты фотонового отлива может прибыть, показаться. К тому же формы жизни, которые мы не знаем и не умеем знать, плевать хотели на нашу некомпетентность и живут себе рядом с нами. А наши фантазии? Вдруг они – транспортные средства для доставки странствующих существ в нашу реальность? Туристические лайнеры, ёрики-лорики! Темнота сильнее приманивает фантазии, чем свет… Значит, «туристов» в темноте – тьма… А что, если свет рисует реальность по-своему, а темнота – по-своему? Что, если в темноте мир и мы поворачиваемся всеми атомами в другое, и другое прорывается в наши обители, и мы превращаемся в другое?

Я спать при свете не переставала до последнего электрического дня, наставшего два года назад. Два года назад ток первым удрал от Неизвестности. Хотя, Она могла сожрать электричество в череде первых блюд… Аж смешно стало сейчас: я представила – сидит Неизвестность, только что схлопавшая земное электричество, в непонятках тушеньку свою ощупывает, чувствуя несварение. Икота на Неё напала, и с каждым «ик» пробегают по макушке Неизвестности ломаные молнии, у Жрунишки волосы на голове антеннками топорщатся. Так тебе, голубушка. Поняла, что не надо жрушать всё подряд?

Предательство! Дом предал! Дощатая, в лохмотьях утепления, тяжёлая старая дверь в жилильню подобралась и толстой чёрной ведьмой спрыгнула на порог. Лицо спрятано в платке, чёрные рваные складки платья так оседают, что фигура кажется кучей. Чернота меж платочных краёв по-змеиному подёргалась на углы кухонки, отскочила от иконного и вгрызлась в меня. Рефлексы, наконец, сработали, я бездумно рванула в единственном направлении, позволяющем сделать хотя бы несколько пружин бега – в комнату. Дверей там нет – две шторки. Я их рвущим движением придёргиваю друг к другу. Это удержит её?! В комнате темно. Даже неба нет в окнах! Нет ничего, чем бы можно было отбиться. Я села, вдавилась спиной в зеркальную дверцу древнего шифоньера и уставилась на полоску между штор. Дверка шифоньера – это мой тупик, мне отсюда некуда бежать. Ведьма пока ходит по кухне. Звуки не похожи на шаги – похожи на волочение чего-то очень тяжёлого. Теперь подошла к шторам. Таким же, как моё, рвущим движением отдёрнула их и вобралась в комнату.

Темнота в темноте ворочается, шумит, сдирает пол! Не стала ведьма долго мучить своим приближением. Она вообще не стала меня искать, а принялась нырять в настенные рамки с фотографиями. Старые фотографии моей семьи. Она исчезала в них, и, минуты спустя, фотографии выталкивали её со звуком сильного глухого хлопка. Порыскав по прошлому, живые лохмотья подтащились ко мне. Рукава без рук внутри подняли меня к потолку и поднесли к безликой дыре в платке. Ведьмина голова прижалась к моей шее. Слабость жертвы, под прессом которой я было уже сдалась, от прикосновения ужаса вывернулась наизнанку и превратилась в борьбу. Хочешь жить, умей вертеться. Я вертелась, как самый прыткий уж в мире. Ноги лягались, руки боксировали и толкались. Я нападала на драную кучу с яростью пчелиного воина. И платок, наконец, отпрянул от моей шеи. Ведьма как-то даже бережно, что ли, усадила меня на кровать. А сама грузно оторвалась от пола, выше, выше. Она расправилась над комнатой, образовав полог. Но не защитный. Из складок и вмятин ведьминого облачения заморосил лучевой дождь, разрушивший каждый предмет в комнате, разбивший окна, посёкший стены и лишивший сознания меня.

Одно видение могу вспомнить. Перед возвращением в реальность я видела, как пАзори ножами вошли в землю с дорогой, ведущей к Храму.

Очнулась. В разбитых окнах танцевал ноябрьский ветер на фоне полосатого рассвета. Я поднялась с развалин, ничего не чувствуя. Ведьма разрушила мой дом, и тем вытащила из меня жизнь. Решение уйти пришло вместе с сознанием. Одному лишь этому решению я была подчинена.

Двор пустовал. Стекляныш хранил закрытость. Я быстро взглянула на зависший верхний сад, развернулась и пошла от дома. Не доходя до серёдки, на том же месте, что и вчера, я увидела пришлых маму и дочку. В лёгком окружении своего мира они веселились и перебрасывались друг с другом разноцветными огоньками. Мне не нужно было в их сторону. Впереди сквозь сеть голых ветвей уже просматривался выезд из деревни. Я чётко знала дорогу. Миновала фундамент дома деревенского доктора, Анны Васильевны, и вышла в пожухлые долы с посадками у горизонта. Через много-много километров я выйду к межрайонной трассе, а там, будь, как будет.

Шагаю, шагаю, как робот. Но… Просто так ведь невозможно уйти от родного места. Я обернулась, чтобы ещё раз увидеть исчезнувшую деревню, и Храм… Но увидела обрыв и два сада: падающий и улетающий. Как котёнка отвлекает ниточка с бантиком, панику отвлёк закачавшийся и приземлившийся рядом со мной толстый корень, растущий из верхнего сада. «Всё равно я не долезу». Но сверху донеслось: «Хватайся! Я вытяну!»

Когда светло, не страшно смотреть на двери.

Висеть над пАзори, подниматься над их стеновыми проплывами – захватывающе? Что там ещё.. , потрясающе, мозговыносяще? Нет, когда видишь свой дом, родовой домик, в руинах. Пара самых ярких воспоминаний о доме лучится, пульсируя моим сердцем. Но живые лучи ничего не могут противопоставить тем, ночным: нет у них силы вернуть разрушенное в целое.

По мере отдаления от земли, на моих глазах пейзаж вокруг двора заканчивался, как осенний ливень. Утихал и исчезал. Кусок неба над двором всё ещё держался. Рядом с домом маячил стеклянный шкаф. А от горы остались блики.

Картинка «Ступни на фоне световых парадов» переключила внимание на никуда не исчезнувшее решение уйти. Если не получилось выйти по дорогам реальности, то можно попытаться выйти через пункт, населённый пАзори…

Но сверху опять: «Держись! Океану сегодня ты не достанешься!»

«Где океан?» – удивилась я мысленно.

«У-ух. Ну.. , вот. Ты и здесь. Ещё немного… Через борт… Давай… Сильнее держи меня за руку! .. Добро пожаловать на корабль имени Кита».

С помощью рук того, кто меня поднял, я закрепилась на краю сада. Уже самостоятельно по-пластунски отползла от обрыва подальше, а взгляд мой прополз от сапог к лицу человека, живущего на другом конце садового корня. Я мгновенно узнала в одетом рыбаком, но явно капитане, мужчину, которого любила много лет, и не только земных. А он меня – нет, и не узнал. Почему он здесь, сейчас? Почему он сад видит кораблём, а земную реальность с разрушенным домом – океаном? Капитан в рыбацкой одежде. «Да, – усмехнулась я про себя, – одно лишь не вызывает удивления: он был и остаётся моим капитаном, ещё с доатомных океанов Музыки. Я всегда шла за ним и подчинялась ему, но – не во всём, за что и поплатилась: была вычеркнута им из его жизни и выброшена «за борт».

– Привет тебе с доатомных океанов Музыки, – начала я, желая, чтобы он вспомнил наши разговоры. – Что? – бросил он недоумевающий взгляд, завис на немного и продолжил, – Можешь идти? – Да. – Тогда идём со мной в каюту. Там тебя осмотрит и приведёт в порядок моя жена.

«Жена». Эта новость – и мгновенный, и долгодействующий смертоносный яд. Я смогла встать и привычно пошла за ним.

Мы шли по жухлой трескучей траве. Отделившийся после отъёма участок сада был небольшим, но сейчас он виделся мне размером действительно с корабельную палубу.

– Крошка, займись этой женщиной. Я только что спас её. Каким-то фигом она оказалась одна в океане.

Крошка повернулась к нам. Я не буду её описывать. Скажу лишь о том, что мальчику при ней на вид было год или чуть меньше того.

Капитан (буду называть его так) и Крошка о чём-то переговорили. Диалог их был грубоватым, но им заметно нравилось подобное общение. Я сразу поняла, что между ними крепкое чувство и, вообще, у них всё супер. И мальчик жутко на него похож.

– У Вас что-нибудь болит? Может, хотите переодеться? – обратилась ко мне Крошка. – Нет. Спасибо. Ничего. Не надо. Я не стесню вас. Просто посижу у… борта. А дальше… – Ну, хоть пообедай с нами, – предложил Капитан. – Нет. А… дальше? – не осмеливаясь посмотреть ему в глаза, спросила у него, по сути, о своей дальнейшей судьбе. – Дальше посмотрим, – ответил Капитан. – МорЮш, ты забыл? – вступила Крошка, – По курсу остров будет завтра. Там можно сойти. – Да-да. Спасибо. Я сойду. Извините, – с лёгким поклоном я поспешила скрыться. Ушла как можно дальше от них. Выбрала край сада, где фруктовые деревья хоть немного, но скрывали их корабельный мир от моего, с Неизвестностью близ Земли.

Весь день я просидела у обрыва. Наблюдала за руинами дома, за двором, рассматривала проплывы пАзори. Они водопадом соединяли верхний и нижний сад и уходили вниз, в непредставимую сторону. Мне не было холодно, не было голодно, лишь старые раны ныли и новая саднила. Но мысли о моём сыне расталкивали иногда лазаретную грусть.

– За бортом нет ничего. Лишь ложь в океаническом масштабе, – вдруг услышала я рядом голос Капитана. – Почему ты не видишь правду? – я старалась не смотреть ему в глаза: теперь он женат, у него ребёнок, нельзя смотреть ему в глаза, никогда теперь нельзя. – Правда рядом со мной, – Капитан присел подле меня, – Моя жена, мой сын и наш корабль – это единственная моя правда. – …Сегодняшнее утро началось с полосатых облаков. Сейчас такой же полосатый закат. Видишь? – я затаила дыхание, ожидая его ответ. – Да. У меня крылья расправились! «Да»! Он видит то же небо, что и я! – Ух, – трудно мне было говорить от световых волн внутри, но надо, потому что, когда ещё теперь случится следующая наша встреча, – Знаешь… Нет… Представь, что ты видишь океан, а он и не океан вовсе. – М? Как это? – Не знаем мы, каким видят наш мир иные существа. Какими видит миры сам космос, а? Как мы выглядим перед Музыкой? – Хм. – Для нас Планета – пятнисто-голубой шар, а для иных обитателей космоса наша Земля – к примеру, Чёрная Дыра. А? – Ты хочешь сказать, что океан может оказаться обманом моего зрения? А на самом деле, океан – это что-то другое, неведомое? – Может, даже этот океан – лишь твоё. И ты его хорошо знаешь, но почему-то забыл. – Морюш, я тебя ищу по всему кораблю. Пошли ужинать! – Пойдёшь с нами? – спросил Капитан, поспешно вставая. – Нет.

Они ушли в сумерки и сети голых деревьев.

Мои крылья бились и мучились в тесноте. Пора настала сходить с «корабля». Безбоязненно я опрокинулась с обрыва…

Единственные, кто дождались меня в пожираемой реальности, были дом и стеклянный шкаф. Мир вокруг растворился. В ноябрьской ли темноте или в утробе Неизвестности – не ведала я.

Не ведала я и о том, почему меня повлекло забраться в Стекляныша. Мне не хотелось допытываться, а просто необходимо было укрыться от всего, что случилось.

Стекляныш сам закрыл двери за мной. И в следующее мгновение вздохнул, растворился, запел космос. Так я стала неизвестностью.

23.06.2024 – 09.07.2024