Паутина (Writober-26)

Первое октября. Разные голоса

- Лиза! Лиза! Вы не видели тут девочку? Ей шесть, была в красной куртке, с собачкой… Да нет, к неё, не на куртке! Да нет, игрушечная! Лиза! Пустите. Извините. Отойдите. Лиза!

- Осторожно, двери закрываются, следующая станция…

- Стойте! Да стойте же! Она там, осталась в толпе! Лиза!

***

- Алло! Да, теперь слышу. Прости, я в метро, связь пропадает. Короче, представляешь, он мне написал. Не ответила, конечно! То есть ответила, чтобы шёл… ох, извините. Это я не тебе, тут такая толкучка… Мне от него ничего не надо. Сам меня бросил, а теперь…

- Станция «Библиотека имени Ленина». Переход на станции «Арбатская», «Александровский сад» и «Боровицкая».

- Мне переходить. Давай, пока. Я перезвоню.

***

- Ну и молодёжь пошла! Хоть бы уступил место пожилому-то человеку.

- А? Ох. Уснул. Присаживайтесь.

- Теперь-то конечно, «присаживайтесь». Прикинулся спящим, а как пристыдила, так сразу «присаживайтесь». Без указки ничего сделать не могут, сами ничего не понимают. И рады бы отдыхать, развалившись, пока старшее поколение стоит. На больных ногах-то… Что за народ! И это вот наше будущее. Так называемое.

- Извините, Вы будете садиться?

- Ишь! Уже и обратно захотел? Ноги не держат? Меня больные держат, а тебя нет? Буду, буду я садиться, уж спасибо. Контрабас свой разложил тут, ни пройти, ни встать нормально.

- Это гитара.

- Ещё хуже.

- Станция «Театральная». Переход на станции «Охотный ряд» и «Площадь революции».

- Мне выходить, счастливого пути.

- Куда пошёл! Совести не хватает разговор закончить? Стыдно стало и сразу бежать? Тьфу-ты, ушёл.

***

- Алло. Да, перезваниваю. Я на синей. Тут народу ещё больше, я думала — некуда. Так вот, про него. Он мне написал, что скучает, хочет встретиться. Представляешь? Серьёзно, как в анекдоте каком-то. Хотя что с него взять, если он даже решение расстаться так быстро меняет. Я даже рада, что он меня бросил. Да-да, ты права. И тогда была права, да. Мужчина должен хотя бы свои проблемы решать сам. И новых не создавать. Ну, решать мои проблемы, это ты уж хватанула, снижай планку.

- Мама… Ма-ам… Ты где, мама?

- Сейчас, повиси немного. Нет, погоди, тут что-то серьёзное. Не со мной, не волнуйся. Я перезвоню. Девочка, ты чего плачешь?

- Я не з-знаю, г-где, ма-ама.

- Так. Так, не бойся, мы её найдём, хорошо?

- Ага…

- Хорошо. Как тебя зовут?

- Мама сказала не говорить нез-незнакомцам.

- Резонно. Ох. Что с тобой делать-то? Встань-ка сюда, у столба. Прямо тут. Отлично. Где ты маму видела?

- В поезде.

- А в каком?

- Не знаю. Он уехал уже.

- Так, спокойно, Даша, спокойно… Всё хорошо.

- Я не Даша.

- Знаю, я не тебе. Забудь. С какой стороны поезд был? С той или с этой?

- С той, кажется.

- Хорошо. Так, значит, твоя мама раньше вышла. Сможешь постоять тут одна? Я съезжу до другой станции. Нет, так не пойдёт. Забудь, забудь. Сейчас что-нибудь… Молодой человек! Помогите, пожалуйста. Эта девочка потерялась. Её мама, возможно, на Курской. Может и нет. Я хочу проверить, но боюсь оставить её одну.

- Вы правы. Оставайтесь тут, я съезжу до Курской. И дальше, если там не будет.

- Погодите! Давайте номерами обменяемся на всякий случай. А то ещё сами потеряемся.

***

- О, смотри, там парень гитару достаёт.

- Да пойдём, он всё равно сейчас не начнёт. Пока настроится…

- Начинает, начинает уже.

- Дамы и господа! Вы, наверное, ждёте музыки, раз уж я с гитарой и уже сыграл пару аккордов. Но я хотел привлечь ваше внимание по другому, очень важному поводу. На станции «Площадь революции» потерялась девочка. В красной куртке, с игрушечной собачкой. Если…

- Лиза! Лиза! Я тут, молодой человек, я её мама! Где Лиза? Я еду к ней!

Второе октября. Всякая всячина

- Ты умеешь хранить секреты? — спросила Лиза у своей одноклассницы Полины.

Полина тут же навострила уши. Не каждый день тебе доверяют всамделишный секрет. В такой момент нужно быть очень внимательной и всё запомнить. А вдруг он окажется ещё и сокровенным? Тогда лучше вообще записать. Чтобы покрепче его сохранить и точно никому не рассказать.

- Умею.

- Точно никому не расскажешь?

- Точно-преточно!

Лиза задумалась.

- Поклянись.

- Клянусь! Никому не расскажу до самой смерти. А иначе… иначе меня съест крокодил.

Этот весомый аргумент убедил Лизу.

- И чур не смеяться!

- Не буду!

- Хорошо. Потому что это очень серьёзно.

Лиза украдкой достала из портфеля блокнот. Красивый, вручную украшенный бумажными цветами и рисунками. Лиза хорошо рисовала, хотя и не всегда понятно. Блокнот был толстый, тугой, будто с каждой страницы готова была выпрыгнуть живая лягушка или будто он сам вот-вот взорвётся. Но ни того, ни другого не случилось, что несказанно обрадовало и успокоило успевшую испугаться Полину.

- Что это? Дневник, что ли?

- Ну какой дневник! — Лиза почти обиделась за свой блокнот. — Это лучше. Это всякая всячина!

Полина восторженно ахнула. Потому что произнесла это Лиза очень торжественно и даже палец подняла. А всем известно: то, что говорится с поднятым пальцем, должно вызывать восторженные ахи. Но в сущности Полина не поняла, чему ахнула.

- А что это за всячина такая?

Лиза погрустнела. Полина, конечно, не обязана была понимать всякую всячину. Лиза и сама её не всегда понимала. Но всё-таки хотелось, чтобы Полина догадалась как-то сама и не пришлось ей объяснять это не поддающееся объяснению явление.

- Ну это… Всё, что можно. Но только самое интересное. Даже если обычное.

- Чего? — Полина окончательно утратила надежду на понимание.

- Вот, смотри, — Лиза открыла блокнот. — Тут дубовый лист. Он похож на чью-то лапу. А ещё он почти чёрный. И такого листа больше нет. А тут фантик. Конфета была ужасно невкусная и липла к зубам. Зато фантик красивый. Тут я нарисовала кота.

- Зачем?

- Как зачем? У меня же тут всякая всячина. И мне захотелось его тут нарисовать, — Лиза вдруг засомневалась. — Или он получился какой-то не всякий?

- Э… Да нет, наверное… Нет. По-моему очень всякий.

- Фух. А то я испугалась. О, а это нитка. Мама мне ей платье зашивала, а кусочек остался. Я его вклеила. Всякая всячина. Понимаешь?

- Вроде. А монетка — это всякая всячина?

- Не знаю. Смотря какая.

- Вот эта, например, — Полина достала из кармана десять рублей — сдача с мороженого.

Лиза серьёзно покачала головой.

- Не. Эта не подойдёт. Да её и нельзя в блокнот вклеивать. Деньги же… Надо что-нибудь на неё купить.

- Или в копилку бросить. Всё равно на десять рублей ничего не купишь. Ой, а это у тебя что? — заметила Полина вклеенное в блокнот картонное сердечко.

- А это мне Миша из второго «А» подарил.

- Врёшь!

- Не вру! Я его сама вырезала.

- Ну вот, а говоришь «подарил».

- Он мне во сне подарил. Не могла же я его из сна забрать. Пришлось вырезать. Вот.

- И это тоже всячина?

- Самая что ни на есть!

- А черновик из школы — всячина?

- Всячина, — уверенно кивнула Лиза. — Только не по математике.

- А бумажный кораблик?

- Тоже всячина.

- Надо будет сделать. И вклеить сюда.

- Не получится, - вздохнула Лиза. — У меня осталась последняя страница. И на неё нужно что-то совсем особенное. Самое всяковсячное.

Полина тоже вздохнула. Лиза, конечно, была права. На последнюю страницу что угодно не вклеишь, тут надо с умом подходить. А на ум сразу ничего не приходит.

Несколько дней Лиза и Полина усердно искали всячину для последней страницы. Ничего не подходило. Кусочки ткани, рекламки, которые раздают у метро, смешные слова, стержни от ручек — всё это отлично смотрелось бы в середине блокнота, но совершенно не годилось для его завершения. Девочки подолгу сидели за партой, глядя на пустую страницу, и представляли, что бы лучше всего на ней смотрелось. В таком-то положении их и застал хулиган Вася Пчёлкин. И конечно, сразу принялся смеяться.

- А вы уже и пустые книжки читаете, заучки? Все нормальные уже кончились? Или крыша поехала и вы тут буквы видите?

Лиза и Полина ему не отвечали. Что ему рассказывать про всякую всячину? Разве он поймёт?

А Вася всё распалялся, смеялся громче и шутил грубее. А кончил тем, что вылил на Лизин блокнот полбанки газировки.

- Ты чего делаешь?!

Полина подскочила и тут же побежала за Пчёлкиным, который предусмотрительно рванул к двери. Она уже схватила стул и хотела было продолжить погоню с ним, но её окликнула Лиза.

- Полина, Полина, ну его! Ты лучше посмотри, какое пятно вышло. Всяковсячное...

Третье октября. Вне себя от злости

Опять поссорились с братом. На этот раз — из-за учёбы. Я слетел со стипендии и окончательно превратился, по мнению брата, в бесполезного члена общества. Здоровый лоб, 23 года, а работу даже не пытаюсь искать, всё только побрякушки на гитаре. Хоть бы учился тогда прилично… Ну да, а с работой я, конечно, в два раза лучше учиться начну сразу. Сам-то половину пар ради работы прогуливал. И вторую половину ради отдыха. А я, может, нормально хочу университет закончить. А не пополам с горем и ночными сменами...

Но это всё уже было проговорено не раз и не два. Как об стенку горох. Так брат говорит, и это единственное, в чём я с ним полностью согласен. Толку в разговорах не было, это я знал. Брат будет упорно стоять на своём, это я тоже знал. Казалось бы — зачем тогда спорить, кивай да делай по-своему спокойно. Но вот спокойствия не находилось. Стоило нам коснуться этой темы — я сразу выходил и себя. И сейчас то же самое.

Глупо это. Почему люди говорят: «Выходить из себя»? Или ещё: «Вне себя от злости». Ведь всё совсем наоборот. Я в себе, даже слишком. Каждое сантиметр тела чувствую, каждое движение отдаётся резким ударом в виски. Я телесен как никогда. Хочу вырваться из этого хоть на секунду, но не могу. И почему я всегда так распаляюсь из-за такой мелочи. Пусть брат распаляется, мне то что. Пусть он ворчит, кричит, рычит и отчитывает воздух где-нибудь без меня, пусть там подавится этими отчитываниями… Тьфу. Нет спокойствия. Я как натянутая струна.

Захотелось взять гитару. И разбить её о стену. Но этого, конечно, нельзя. Я же не совсем псих. И гитару жалко. Ударил аккорд. Аккорд ударил по ушам. 0:0 в битве с братом, 1:1 — с гитарой. Ну конечно, расстроенная ведь. Чтобы нормально позлиться, нужно сначала крутить колки… Ладно, гитара хоть посговорчивее брата.

Тонкая настройка, когда руки трясутся и хочется сжать что-нибудь до хруста — дело до иронии сложное. Но ничего, одолел. 2:1. Вот теперь можно и дать злой аккорд. Интересно, какой аккорд можно считать злым? Мажорные звучат неубедительно, минорные — слишком тоскливо. А вот с фальшивым таких проблем не было. Может, обратно расстроить… Стало смешно. Интересно, я один не умею нормально злиться или это и у других бывает?

Ладно, аккорд. Ух, грозно получилось, хорошо. То, что надо. Раздражение вскипело с новой силой. Ещё разок.

- Да пошёл ты! — выкрикнул я одновременно с гитарой.

Приятно. Точно в настроение. Настроение посылать к чёрту. Я попробовал снова, на этот раз крепко выругавшись. Но мат почему-то в мелодию не лёг. Какая воспитанная музыка… Что ж, придётся выражаться аккуратнее.

Я очнулся спустя полчаса с гитарой на колене, ручкой в зубах и исписанным черновиком на столе. Песня была готова наполовину. Ссора из головы вылетела совершенно. Как и почти все остальные мысли. Их заменила неоконченная мелодия и недосвязанные рифмы. И сам я полностью в них погрузился, забыв обо всё другом. Даже злость была вне меня.

Четвёртое октября. Танцевать до утра

Никогда в жизни не просила телефон ни у кого, кроме хороших врачей и парикмахеров. И никогда в жизни не знакомилась в общественном транспорте: мало ли какой маньяк попадётся. А ещё никогда не считала себя излишне романтичной. Проскакивали, конечно, мечты о принце на белом коне, но проскакивали всё как-то мимо. Реальность сурова: у меня ни замка, ни дракона, ни отца-короля, ни даже мало-мальской феи-крёстной. Тыквы, и той нет. Стало быть и принцев ждать нечего. Я и не ждала.

Но вот оказалось, что и я умею гипнотизировать телефон, думая: «Позвонить? Или лучше не надо? Решит, что я хитростью у него номер выудила». А я не хитростью! Я и не думала ни о чём таком. Это случайно вышло. Я помогала незнакомой девочке в метро, а он помог с помощью. И чтоб не потеряться с ним в толпе, я предложила обменяться номерами. Только для этого! Уже потом, вернувшись домой, я вдруг вспомнила, что он был красивый. А это, между прочим, редкость, когда человек одновременно и помочь незнакомцам готов, и красивый. И с гитарой! У него же гитара была. А у меня его номер…

С каждой секундой я открывала в себе что-то новое. Сперва — что беру номера у случайных пассажиров метро, потом — что романтично чахну над телефоном, думая о принце с гитарой, потом — что стесняюсь звонить. Последнее стало совсем неожиданным открытием: вот уж с чем проблем не бывало. Решила подойти к проблеме с другой стороны — забила номер в поисковик. Как влюблённая школьница, ей-богу… Тут же поняла, что недооценивала влюблённых школьниц и их методы: поиск дал результаты, а точнее ссылку на соцсети. Максим, если ник не врёт. Хотя зачем кому-то притворяться Максимом. Улов со странички получился неплохой: пара фотографий со спины, репост из группы музыкального магазина, песня Цоя, но кроме этого там был настоящий клад. Снятые чьими-то трясущимися руками видео из метро и подземных переходов, где Максим пел под гитару. Похоже, авторские песни. Записи все как на подбор были отвратительными. Некачественная картинка, закрытый пальцем динамик, ещё и люди постоянно ходят перед камерой и, кажется, специально толкают оператора, чтобы окончательно превратить видео в документальный фильм про Африку, снятый из-под брюха гиппопотама на старую киноплёнку. Зато музыка… Самодельный рок с немного неловкими рифмами, искренним текстом и запоминающимися, но неожиданными мелодиями. Первая же песня заставила меня танцевать. Всегда считала, что не умею танцевать — новое открытие. Потом она заставила включить меня вторую. И третью. И поставить на повтор, когда песни закончились. И выучить слова. И танцевать до утра.

Ты расправляешь гордо плечи, ты вечно смотришь свысока,

Вечно сводишь со мною счёты.

Ты полон слов и красноречия, а у меня одна строка:

Да пошёл ты! Пошёл ты к чёрту!

Пятое октября. Сумасшедшая мысль

- Знаешь, Марин Степанна, у меня появилась одна сумасшедшая мысль.

- Да у тебя других не бывает. Восьмой десяток идёт, а всё не угомонишься. То в музей работать, то красками писать… Ещё немного, и жениха приведёшь.

Любовь Никитична устало усмехнулась. Можно и жениха, если вдруг подвернётся, почему нет? Интересно, почему она вообще подружилась с ворчливой Мариной Степановной? Должно быть, потому что сорок лет назад она не была такой ворчливой. А теперь они уж в том возрасте, когда подруг не выбирают. Да и вообще ничего не выбирают, даже помидоры с полок берут всегда одни и те же и ходят одними маршрутами. Привычка, во всём привычка. Когда действуешь по привычке, не приходится тратить лишние силы. А силы надо экономить, на восьмом-то десятке. Восьмой десяток… Дурацкое выражение. Как будто уже в гроб пора.

Любовь Никитична привычку не любила. Точнее, любила, но всё как-то не складывались у них отношения. Стоило только привыкнуть к чему-то одному, как тут же душа требовала нового. Душу, видимо, забыли поставить в известность, что после выхода на пенсию так егозить уже не пристало. Словом «егозить» это называла Марина Степановна. Удивительно точное, надо сказать, слово. Она вообще всегда и во всём была точна. В доме и в жизни у неё царил ужасающий порядок. И она точно знала, кому что следует и не следует делать. Егозить, например, Любови Никитичной категорически не следует. Даже если ей, в отличие от Марины Степановны, повезло, и ноги у неё не болят. Любовь Степановна в ответ на эти дельные замечания о своём образе жизни смиренно вздыхала, кивала и продолжала в том же духе. – Так что у тебя за сумасшедшая мысль на этот раз? – Хочу посадить ежевику. Марина Степановна, хотя и была готова к неожиданностям, всё равно слегка растерялась. – Гдей-то? У тебя ж дачи нет. – Дачи нет. Зато я за клумбу у дома отвечаю. – И ты хочешь в городе ежевику высадить? – Ну да. – И впрямь с ума сошла на старости лет. Кому она там нужна-то? – Не знаю. Кому-нибудь да нужна. Да хотя бы мне. А главное, никому не мешает. – Тоже мне, главное. Да мало ли что никому не мешает? Эдак можно и слона завести, если он никому не помешает. – Можно и слона, — кротко согласилась Любовь Никитична. — Только слона я всё-таки не хочу. – А завтра захочешь, с тебя станется. Всё у тебя одно на уме, Никитична, как у маленькой девочки. Егозить. Сидела бы дома, пила б таблетки, да вязала. Или картины свои рисовала, и то проку больше. – Я и буду сидеть. Только за окном будет ежевика... — она протянула это так по-девичьи мечтательно, что Марина Степановна поняла: спор бесполезен, и только махнула на подругу рукой. На следующий день на клумбе во дворе одного из многоквартирных домов Москвы вместо тюльпанов появились саженцы кустарников. И Любовь Степановна чуть лукаво поглядывала на соседей, которые пока не знали, что через год здесь будут ягоды ежевики.

Шестое октября. Во всём должен быть порядок

Во всём должен быть порядок. Посуда должна быть разложена в буфете по размеру, одежда — в шкафу по сезону. Еде место на кухне, подушкам — в спальне, цветам — в вазе. Шторы следует открывать с утра и закрывать вечером. Пенсионеры должны быть на пенсии, взрослые — на работе, дети — на уроках в школе. Так уж заведено, и такого порядка вещей придерживалась Марина Степановна. Но не её внучка Полина. Полина вообще никакого порядка не придерживалась. Поэтому каждый её приезд к Марине Степановне, хотя она внучку и любила, превращался в сущий кошмар. Вот зачем уносить еду в спальню вместо того, чтобы есть на кухне? Для чего класть учебники на одну полку с игрушками? И главное: какой человек в здравом уме будет есть бутерброды с яблоком?

Но Полина всё это делала, причём постоянно и без всякого злого умысла. Она просто выходила из своей комнаты, говорила: «Доброе утро, бабушка!» (это в полдень-то!), даже целовала Марину Степановну в щёку, и в этот момент на неё, конечно, невозможно было сердиться. А потом садилась завтракать прямо в пижаме, иногда даже забыв почистить зубы, и рисовала, не обращая внимания на то, что её безумный хлеб с яблоком крошится прямо на бумагу. Немыслимо!

Марина Степановна не раз заводила с внучкой разговор на эту тему. «Во всём должен быть порядок!» — твердила она и для убедительности поднимала палец. Полина соглашалась, и это больше всего обескураживало. «У меня порядок, — отвечала она. — Другой, просто». После этого ограничиваться одним только поднятым пальцем Марина Степановна не могла и вздымала к небу обе руки, вознося к нему какие-то молитвы. Небо почему-то не отвечало. Видимо, беспорядочность Полины его не слишком смущала. И Марине Степановне приходилось справляться своими силами. Она приучала внучку к графику, посвящала её в быт, готовила бутерброды с маслом и с колбасой и убеждала Полину рисовать в альбоме, а не на полях тетради по окружающему миру. Полина соглашалась. Но беспорядок был коварен и неуловим и, исчезая в одном месте, непременно появлялся в другом. Рисунки перекочевали в тетрадь по русскому языку, подъём в девять утра добавил час сна после обеда, а учебники перебрались с полки с игрушками в ящик с фломастерами и пластилином. Короче говоря, ни Полина, ни ситуация меняться совершенно не собирались.

Когда после очередных каникул у бабушки Полина вернулась к родителям, Марина Степановна выдохнула, конечно, с облегчением. Забыв про больные ноги, она принялась за уборку: вернула на место чашки, оставленные в спальне, расставила книги на полке в правильном порядке, отодвинула стул от окна обратно к столу и аккуратно сложила одежду в шкафу: не валяться же ей на кресле. Немало времени ушло на то, чтобы восстановить дом после полинового урагана. Но покончив с этим, Марина Степановна смогла сесть и с чувством выполненного долга осмотреть свои труды. Всё идеально, всё чисто, всё на своём месте. Порядок, каким не каждая домохозяйка может похвастаться. Тишина, спокойствие, слышно как тикают часы. Они показывают 7 вечера: время готовить ужин и садиться за стол. Но Марина Степановна не спешила вставать. Чего-то не хватало. Что-то неуловимо изменилось после гостевания Полины, а может, после её отъезда. Подумав немного, Марина Степановна вместо плиты включила чайник. И достала из холодильника яблоко и хлеб.

Седьмое октября. Счастливого пути

Никогда раньше я не уезжала так далеко. Да что говорить, я вообще никуда не уезжала сама. А теперь — в другой город, самолётом… А главное — зачем? Ведь незачем же это не нужно. Только отчаянно хочется.

Мама с папой, конечно, чуть с ума не сошли от этой затеи. Да я и сама понимала — глупо. Все едут в Москву, а я — из Москвы. Все едут поступать, а я — потому что не поступила. Я решила, что мне нужна перемена мест. Может даже мой актёрский талант от этого вырастет. Хотя как это вообще связано… В общем, получив отказ в театральном, я пришла домой с чётким убеждением, что должна переехать в ближайшее время. Не очень важно, куда, главное — в другой город. Наслаждаться незнакомыми ландшафтами, дышать свободой и осваивать самостоятельность в экстренных условиях. В тот же день я сообщила о своём намерении (а это уже было именно оно) родителям. «Ни в коем случае!» - сказала мама. «Ни при каких обстоятельствах!» - подтвердил папа. И после нескольких дней долгих споров, в которых все разумные аргументы были на стороне родителей, победили неразумные. Точнее, победила неразумная я. Мы всё распланировали, родители помогли снять квартиру до тех пор, пока я не освоюсь с работой. Назначили день — сегодня.

Ступеньки эскалатора одна за другой уходили в неизвестность. Я сомневалась. Я сомневалась и раньше. Постоянно, каждый день до самого отъезда. Но жажда неопределённых приключений брала верх над сомнениями. А теперь вот нет. Люди отыскивали глазами указатели и карту метро, чтобы понять, в какой вагон сесть, в какую сторону идти. Я же точно знала, куда и как ехать. Не знала только, зачем. Нет, возвращаться сейчас было бы немыслимо. Так долго убеждала родителей, чтобы разубедить себя и просто вернуться домой, не добравшись даже до аэропорта? Вдобавок, билет уже куплен, платёж за квартиру внесён: путь назад закрыт. И всё же он есть, вот он, я его вижу. Мама с папой поймут, даже обрадуются. Деньги за квартиру как-нибудь выпросим обратно, за билет… Неважно, что-нибудь придумается, главное, я же могу не садиться в вагон, могу остаться!

Но я села, конечно. Не потому что рассеялись сомнения. Просто следовать выбранному пути легче, чем разворачиваться. Это как мячик, который катится по инерции.

Я обнимала рюкзак, бессмысленно осматривала вагон. Искала глазами знак. Должно быть, кроме меня никто так внимательно не изучал расклеенные по стенам рекламные объявления. Что-то про зрение со страшноватым рисунком, постер нового сериала, приглашение на работу машинистом… А нужен был знак. Да или нет. Прямой и очевидный ответ. Ну да, это я размечталась, конечно.

В переходе между ветками какой-то парень пел под гитару, заглушая мою музыку в наушниках. Пришлось поставить на паузу.

«...сделай шаг и ещё немного,

Нас ждёт аэропорт.

Птичья и ангельская дорога

Скатертью и вперёд».

Я встала как вкопанная, кто-то налетел меня сзади

- Осторожней!

- Извините…

Я дослушала песню до самого конца и в перерыве, пока парень подтягивал колки, подбежала к нему.

- Они не пожалели?

Пришлось говорить почти ему на ухо, чтоб перекрыть шум метро и чтоб другие слушатели не поняли. Мне не хотелось посвящать в это других.

- Что?

- Это ведь Ваша песня, да? Вы автор, Вы должны знать. Они не пожалели, что улетели.

- Я думаю, нет? Точно нет, не пожалели.

- Спасибо! Вы мой знак.

Восьмое октября. Пыльное платье

В шкафу лежала одежда: джинсы, футболки, толстовки, рубашки, юбки… Всё вперемешку, без видимого порядка. На самом деле порядок был. Сверху лежали вещи, которые доставались каждый день: повседневные, удобные, ничем особо непримечательные, но стильные. Ниже слишком лёгкие вещи, которые вроде не по сезону, но убирать в другой шкаф пока рано. Рядом с ними, конечно, слишком тёплые, которые так и не дождались переноса в другой шкаф с прошлой зимы, а теперь уж скоро понадобятся. Сзади лежали яркие худи с рисунками и надписями, строгие юбки, кофты с глубоким вырезом — в общем то, что подходило не для каждого случая.

Иногда вся одежда выбрасывалась на диван и в шкафу происходила революция и смена порядка на другой, более разумный. Тогда брюки оказывались рядом с джинсами, худи рядом с толстовками, и все кофты складывались в одну стопку, чётко по цветам. Но какой-то особый закон природы всегда приводил полки к первозданному виду. И всегда джинсы с толстовками оказывались на поверхности, а юбки с блузками где-то сзади.

А ещё было платье. Единственное во всём шкафу. Светло-розовое, плотное, но воздушное, строгое и изящное. Идеальное. И пыльное. Едва замеченное в магазине, оно было куплено незамедлительно и с тех пор ни разу не надето. При всей его идеальности в нём был один крупный недостаток. Оно было слишком. Слишком элегантным, чтобы выйти в нём просто так, без повода, слишком нежным, чтобы показаться в нём на работе, слишком выделяющимся, чтобы надеть его на встречу с подругами. Оно ждало особого случая, а случай всё никак не приходил. И естественный порядок вещей в шкафу как-то незаметно затянул платье в самый угол полки, спрятал за свитерами и водолазками и покрыл пылью. Иногда рука тянулась к нему, но всякий раз выбирала что-то другое.

Но этот день был особенным. В этот день вся полка была перерыта в поисках платья. В этот день с платья стряхнули пыль, его погладили и надели. В этот день она хотела блистать.

Пассажиры метро, проходя мимо, улыбались, провожали глазами девушку в розовом платье. Она улыбалась тоже, но им или своим мыслям — со стороны было не понять. Конечно, люди в зале между станциями смотрели на гитариста, а не на неё. Но она выделялась в толпе и надеялась, что, подняв голову после очередной песни, он её заметит.

Девятое октября. Колючие заросли ежевики

Во дворе стояла скамейка. На скамейке сидели люди. Люди разные. Ранним утром приходили три пожилые подруги с разных этажей — обсудить последние новости и прохожих. Потом собачники, которые вынуждены были по пути с прогулки остановиться и поболтать друг с другом, пока болтают их питомцы. За ними родители с колясками. Потом скамейка пустовала. Но недолго. Днём её занимали дед Денис и мальчик Серёжа, соседи по площадке. Дед Денис был слишком стар, чтобы ходить на работу, а мальчик Серёжа слишком мал, чтобы ходить в школу. Поэтому оба они ужасно скучали и коротали время на скамейке во дворе, играя в шашки. Когда дед Денис, проиграв в пух и прах с десяток партий, ударял ладонью рядом с доской и говорил: «Эх, обдурил ты меня, Сергей Александрыч», они оба уходили. И вахту на скамейке принимали школьники, как раз в это время возвращавшиеся с уроков и не хотевшие сразу идти домой. А к вечеру возвращались три подруги.

В общем, скамейку любили. А потом за её спинкой, на клумбе, появился молодой куст. По нему пока сложно было понять, что он из себя представляет, но знатоки сказали: ежевику. Незнатокам пришлось поверить на слово, потому что о ягодах пока нечего было и говорить. Но этот ответ всех вполне устроил.

Куст был ещё маленький, но уже во всю заявлял свои права и лез ветками в спины мирно отдыхающих на скамейке жильцов. Это тоже всех устраивало. Даже радовало. Он совсем неплохо вписывался в уютный дворик и хорошо смотрелся рядом со старой скамейкой. Это сейчас, а как же здорово будет летом! Ведь появятся листья и вместо голых колючих веток будут пушистые зелёные лапы, маленькая приятная тень, даже ягоды. Несомненно, будет уют. Но не столько разумные аргументы в пользу ежевичного куста действовали на людей, сколько простая и единая для всех мысль: куст на своём месте. Как на месте скамейка, сам подъезд, дед Денис и мальчик Саша. Без них не получается этот двор. А уж как и почему на клумбе выросла ежевика, а не тюльпаны — это никого не волновало. Какие к чёрту тюльпаны? Они есть и на соседней клумбе.

А новосёлка с первого этажа ещё не сидела на скамейке. Обычно она всегда проходила мимо неё и заходила прямиком в подъезд. Но рано или поздно каждому оказывается нужна скамейка у двери. У новосёлки с первого этажа были пакеты с продуктами в руках, и ей понадобилась временная опора, чтобы достать из сумки ключи. Тогда-то она и познакомилась поближе со скамейкой, а заодно — с кустом ежевики. Тот по молодости был ещё нагловат и не понимал, когда можно играть, а когда не стоит. Он посчитал смешным ухватить девушку за её красивую накидку и оставить на ней зацепку. Девушка же посчитала это не только не смешным, но ещё и совершенно возмутительным.

- Возмутительно! — воскликнула она. — Кто посадил здесь эту штуковину?

- Это ежевика, — простодушно отозвалась женщина, работающая на соседней клумбе. — Я её посадила.

- И жильцы это одобрили?

- Никто не возражал…

- Но и не одобряли? Вы вообще поднимали этот вопрос на общем собрании? Чтоб Вы знали, такие решения надо согласовывать со всеми жильцами. А Вы даже не поставили нас в известность! Это нарушение наших прав.

- Помилуйте, каких прав… Я много лет занимаюсь этими клумбами, и всех всегда это устраивало.

- Да? А Вы спрашивали? Может, никто просто не подумал сказать? У вас здесь, похоже, вообще не бывает общих собраний. Меня даже до сих пор не добавили в чат подъезда.

- Добавят, если Вам это нужно. Только это не ко мне, меня там нет. У меня и смартфона-то нет, чтоб так можно было.

- Вот видите, Вас даже там нет! — возликовала девушка. — Откуда же Вам знать, согласны ли жильцы на посадку всяких… деревьев?

- Девушка, чего Вы кричите? — вмешался в разговор дед Денис, пользуясь перерывом в игре - Серёжа опять победил. — Чего Вы хотите от Любови Никитичны?

- Я? Да я всего-то хочу соблюдения правил. И поверьте, это я ещё не кричу…

- Правил? — перебил дед Денис. — Хорошо. Вам собрание нужно? По поводу ежевики?

- Да!

- Общее?

- Общее по подъезду!

- Отлично, как раз пол-подъезда здесь. Машенька, подожди-ка, - остановил он заходившую домой соседку. — У нас тут собрание. Скажи, Машенька, хочешь, чтобы тут этот куст ежевики рос?

- Конечно, хочу. Он тут никому не мешает.

- Мне…

- Подождите, девушка, до Вас очередь дойдёт. Эй, ребятня! — стайка школьников рядом перестала гудеть. — Поднимите руки, кто хочет, чтобы этот куст дальше рос?

Все как один взметнули руки наверх. Кто-то поднял две. Последним руку поднял Серёжа.

- Ну вот, и я тоже хочу, — заметил дед Денис. — Собрание окончено. Вы в меньшинстве.