Пациент

Глава 1

Пациент

Начну с неприятного. Со спортзала. Или, правильней, со здоровья, которое я пришёл туда навёрстывать.

Тема здоровья или выздоровления для всех людей — это всегда больная тема. Даже если сейчас его, этого здоровья, хоть отбовляй, ты понимаешь, что когда-то оно закончится. Хотя стараешься об этом сильно не думать. В голове если и мелькнёт мысль, то обычно такая: до старости ещё как до Китая, мне всего-навсего сорок плюс . И вообще, я, если и умру когда-то, то здоровым и бодрым человеком лет этак через сто.

Я, по крайней мере, так думал.

Поэтому, не жалея себя, как дурак, в спортзале поднимал перед одной там, в розовых лосинах, тяжеленные гири. Понравиться ей хотел. Симпатичная больно и, главное, глазки мне всё строила.

И пожалуйста — заработал грыжу.

Обидно, конечно. И то, что грыжа эта у меня появилась. А та, в лосинах розовых, наоборот, исчезла.

И вообще, лучше бы я, конечно, заработал денег где-нибудь, поднимая что-нибудь тяжёлое, но полезное. Но что есть, то есть.

Прочитав в интернете, что тянуть нельзя, попробовал записаться к врачу в прикреплённой поликлинике, но оказалось, что запись только через месяц. Пришлось идти на платный приём.

В регистратуре мне сказали, что платно врач меня может принять уже через двадцать минут. На третьем этаже, кабинет 310.

Ругая себя, эту в лосинах, гири, спортзалы и вообще весь мир, я поднялся к врачу.

На двери была табличка: «Хирург Коваленко А. В.».

Врач этот оказался крепким, бойким мужчиной средних лет, с руками греко-римского борца и в голубеньком женском халате. Он меня бегло осмотрел, сказал почему-то:

— Прекрасно, прекрасно.

И, энергично потерев ладони, заявил, что оперировать он будет меня сам лично.

И так он это сказал, как будто у него руки его греко-римские прямо чешутся меня прооперировать. Прям вот охота ему чуть ли не сейчас за ножик взяться.

Но делать нечего, и я, конечно, испуганно кивнул. Сказал - хорошо доктор.

И спросил:

— А сколько в финансах операция стоит?

Выяснилось, что это стоит бешеных, для меня по крайней мере, денег.

Он быстренько посчитал, во сколько выльется вся будущая процедура. Негромко и быстро бормотал, щёлкая пальцем по калькулятору:

— Девяносто семь тысяч плюс наркоз — четырнадцать, плюс стационар отдельно в день, три дня, и ещё что-то на сколько-то тысяч...

Потом посмотрел на меня и сказал:

— А... вам же ещё надо...

И назвал какое-то то ли латинское, то ли что-то латиноамериканское.

Я последнее уже плохо расслышал, потому что от этих тысяч шум в ушах появился.

А хирургу говорю:

— Спасибо, я подумаю.

И встаю, уходить собираюсь.

А он мне:

— У вас, милок, времени на раздумья немного. Ущемление будет, и на скорой увезут в городскую. Вы там, надеюсь, не бывали?

Я, к сожалению, там бывал. Один раз. Три года назад. На скорой.

Язва у меня тогда случилась. И меня там же они тогда сразу прооперировали. Можно сказать, на коленке, по-быстрому.

Язвы нет, а воспоминания остались.

И больше бывать там я не хочу.

Так что я, конечно, обратно на стул присел и сказал, что согласен.

Выслушав теперь

— отлично, отлично! , я получил направление на сдачу всяких анализов и осмотров , сказал до свидания и побрёл их проходить.

Кровь я сдал тут же в лаборатории.

И там мне, кстати, за неё почему-то не заплатили.

Хотя в школе у меня некоторые коллеги сдают за деньги. У Ольги Николаевны, нашей химички, даже медаль есть — «Почётный донор». Столько она крови сдала.

Шутит постоянно:

— У меня баланс: сколько выпила, столько и сдала.

И вообще везде пишут: иди, мол, сдай кровь — и денег дадут, и отгулы на работе.

В этой лаборатории про доноров и отгулы ничего не слышали, а с меня ещё и содрали пять тысяч за анализы.

Потом был кардиолог. Вернее кабинет с такой табличкой.

В нем сидела женщина в белом халате с пышной прической. Она прилепила ко мне проводочки, дала ток, сняла ЭКГ и, смотря в компьютер, сказала, подняв брови:

— Ну что. За результатом, больной, вам только завтра. Надо врачу это показать.

То есть она получается или не врач, или там всё так непонятно, что ещё кто-то нужен.

Ещё и больным меня обозвала. Так и взаправду больным станешь.

Короче, из кабинета этого я вышел с тревожным расстройством и болями в сердце и пошёл делать флюорографию.

Там, слава богу, всё прошло быстро и равнодушно.

Врач, видимо, из-за постоянного облучения вообще вёл себя очень вяло. На меня не смотрел, протянул руку, взял направление, показал рукой, что проходить в ту дверь, а раздеться здесь.

Я зашёл в помещение как в бункер, и дверь с шипением закрылась.

По микрофону с порванной, видимо, мембраной динамика врач мне сказал:

— Пшщ-вввщщщ и пш-кккпшшшш.

Видимо, нужно встать в кабинку, понял я, так как раньше уже, понятно, делал это.

Результат тоже получать только на следующий день, и я отправился к самому сложному — ФГДС, гастроскопии.

Это, во-первых, дорого, а во-вторых, страшновато. Потому что в первый раз.

А в первый раз всегда страшно. Так у нас девчонки в педучилище, помню, говорили.

Мне там, в этом ФГДСе, всё объяснили, что надо и не надо делать перед процедурой, велели приходить голодным и подготовленным через день.

Два дня я боролся с видениями о шланге в своём горле, не мог ничего есть и, голодный и встревоженный, в четверг с утра пораньше стоял перед кабинетом.

Там было два человека.

Веселый врач-мужчина и молчаливая суровая медсестра с руками, синими от татуировок.

А потом я понял, что другой медсестры здесь и быть не могло. Потому что всё, что она видит и делает в этом кабинете, можно делать только человеку с такими вот руками.

Мне она молча дала выпить какой-то жидкости.

Потом подвела к кушетке, легко уложила меня на бочок и вставила какую-то пластиковую штуку мне в рот. Чтобы челюсть не сжимал, а может, и чтобы орать было неудобно. Все это она делала молча. И только зафиксировав меня на кушетке заговорила. Она сказала:

— Будет немного больно, потерпите.

«Охренеть, — подумал я. — Лучше бы ты и дальше молчала».

И тут дверь распахнув бодро врач входит. Как в фильме ужасов.

Смотрит улыбаясь на меня и говорит:

— Ну-с, как тут у нас дела, готовы?

И добавляет:

— Ирочка вам сказала, что будет слегка неприятно? Прекрасно, прекрасно. Терпите, дорогой, терпите. Это недолго. Ирочка, включите-ка музыку погромче. Чтобы пациента в коридоре не было слышно. А то опять всех перепугаем. Ха-ха-ха!

Это у него, получается, шутка была такая.

Потому что сам довольно рассмеялся.

Мне, понятно, не до смеха. Лежу с открытым ртом, как рыбина, глазами моргаю и жду.

Кишка, которую они мне запихнули в горло, на сто процентов была больше моей собственной раза в два точно. Но я лежал и терпел, как было велено.

Как говорится, Бог терпел и нам велел.

Ирочка крепко держала меня на кушетке своими руками, и всё равно деваться было некуда.

Врач смотрел в монитор и говорил растянутым голосом:

— Так-с, хороооошо, ещё посмотрим. Сейчас будет неприятно немного, так, хорошооо. Хорошооо...

«Как заело у него там пластинку!» — злился, помню, я.

Потом шланг наконец-то вытащили, и меня Ирочка отпустила.

Я выдохнул, быстро слез с кушетки этой проклятой, сказал, что буду ждать результата в коридоре, и бегом исчез.

Ну их к чёрту.

Вдруг этот чего-то не разглядел и ему ещё раз захочется полазить.

Через полчаса он меня опять позвал, показал отвратительные цветные фотографии моих внутренностей.

Причём я поразился, с какой он прямо-таки любовью этот ужас рассматривает. Как пейзажи природы. Врачи, конечно, очень странный народ.

Наконец пухлая пачка денег из моего кармана превратилась в пухлую папку с результатами анализов, и последний врач-терапевт, сказавший, что обычно эти операции проходят без осложнений, поставил вердикт, что резать меня можно.

И нужно.

Хирург, когда меня опять увидел на пороге своего кабинета, улыбнулся как родному и напомнил, что сегодня пятница.

А в пятницу, оказывается, он людей не режет. Или религия не позволяет, или график — не знаю.

Так что только в понедельник, с эластичными бинтами, запасным бельём и на голодный желудок, мне с утра — в приёмный покой.

— Понедельник — это какое у нас? Тринадцатое, — уточнил он, глянув на календарь. — Отлично. Значит, к девяти вас ждём.

И пожал мне руку.

Вот как тут не сматериться?

Две ночи я спал плохо и видел сны один другого страшнее.

Похудел и осунулся, как будто уже прооперировали.

Ничего не ел, так как в горло и так кусок не лез.

Нет, я не трус, конечно.

Но ожидание хоть чего-то неприятного быстро превращается из маленькой мухи в огромного слона.

И ещё вот эти врачебные недоговорки бесят.

Я заметил, они обычно прямо ничего не говорят. Только туманно:

— Конечно, это полостная операция. Но такие операции у нас проходят без проблем.

И потом зачем-то добавляют вот это:

— Обычно без проблем.

То есть с обычными людьми всё происходит нормально.

Но я, допустим, про себя знаю с детства, что к обычным, с которыми всё нормально бывает, я не отношусь.

По крайней мере, так утверждают мои близкие.

Когда мне в детстве удаляли аппендицит, в больнице отключили свет.

И меня повезли по-быстрому на скорой в другую.

И скорая по дороге сломалась.

Вот честно, не вру.

А в той больнице, в которую меня привезли, хирург сам оказался на больничном.

И они как раз ждали дежурного.

Так что как пройдёт эта операция, можно было, в принципе, догадаться.

В понедельник я с утра попрощался с домашними и, присев на дорожку на табуреточке в кухне, как принято, поехал в больницу.

Приёмный покой был совсем не покойным местом.

Очередь с утра — как на заправке.

Я, планировавший прооперироваться ещё до обеда, приуныл. Тут до обеда только ждать будешь.

Женщина, что оформляла, делала это удивительно медленно. Она, наверное, не проснулась после выходных и я подумал что с такой скоростью, она войдёт в рабочий ритм только к пятнице.

Но тут, слава богу, появилась другая женщина врач и громко сказала:

— Кто не в стационар, а на операцию есть?

Все замолчали. Оперироваться, видимо, буду только я один из всей очереди. Я как школьник поднял руку.

Меня наконец усадили перед этой заторможенной оформительницей.

Она замерила давление, пульс, дала чего-то подписать на листах и, зевнув, спросила телефон родственников.

— А зачем? — глупо спросил я.

— Ну как зачем, — она зевнула ещё раз. — А если летатка? Вы не понимаете, это полостная операция. Всё может быть. Кому мы звонить должны, если летатка? Не воронам же на кладбище.

И хмыкнула, головой покачав.

Она так свободно называла это слово «летатка», как будто оно у них тут в ходу ежедневно.

А уж в случае со мной — так и обязательно.

Я продиктовал телефон сестры.

Потом за мной пришла другая, очень пожилая медсестра с креслом каталкой . Я сказал что могу сам ходить и возить меня не надо. Она сказала что все равно должна будет меня проводить, что бы я не заплутал или не упал. Короче доставить меня в хирургию.

Хирургия, как выяснилось, была на последнем, верхнем этаже.

Вот интересно понять логику человека, который отдал распоряжение разместить хирургическое отделение на самом верху.

Да, есть лифт. Но могут свет отключить, как у меня когда то было.

Или у некоторых людей бывает клаустрофобия, например. В лифт люди не заходят.

У меня её слава богу нет, но бывает же. И вообще не удивлюсь, если после всего тут какое то отклонение в психике возьмет и появиться .

Зачем вот наверху, а не внизу?

Чтобы больному со страху выброситься было удобней? Или что бы не сбежал, а может что б сразу к небесам поближе?

Других вот объяснений не вижу.

Бабушка-медсестра с каталкой , что пришла за мной, спросила:

— Наверх сами подняться то сможете?

— Я-то смогу, конечно...

— Ну тогда и идите, — отправила меня она. — Верхний этаж, хирургия. По лестнице можно, лифт долго ждать.

Ладно, я поднялся и наверху.

Дверь передомной широченная, белая.

Написано: «Хирургическое отделение. В верхней одежде не входить».

Верхняя одежда у меня — лёгкая куртка.

Снимаю послушно и вхожу.

Коридор.Жёлтый линолеум. Зелёные стены.

Белые двери палат, тишина и никого.

В конце коридора видна стойка, как буфетная.

Там понятно ни буфетчицы, ни напитков.

Ну иду туда. Больше идти некуда.

За стойкой кушетка, на ней, вижу, спит кто-то в халате, накрывшись ещё одним. Ноги торчат в сланцах.

Я откашливаюсь, и халат зашевелился.

Под ним оказалась довольно милая женщина.

Она нисколько не смутилась меня , оправилась и встала. По домашнему как то мило потянулась.

Я прям-таки чуть не спросил у неё:

— Как спалось, солнышко? С добрым утром, милая. Кофе будешь?

Вместо этого я, конечно, сказал:

— Здравствуйте. Я на операцию, к девяти часам, у Бориса Аркадьевича.

Женщина зевнула и, пробурчав что-то, сразу из милой превратилась в обычную.

— Бахилы почему не надели? — громко спросила она. И добавила: — Вы верхнюю одежду сняли?

Я стоял перед ней в тоненькой белой футболке и с курткой в руках.

Вопрос этот меня поразил конечно.

Может, она плохо видит?

Так нет.

Разглядела же, что я без бахил.

Решив не удивляться тут ничему, сказал:

— Да, вот снял.

И показал ей свёрнутую куртку в руке.

— У вас четвёртая палата, — равнодушно сказала она. — Идите готовьтесь.

И, повернув голову, крикнула:

— Люда!

Из-за шкафа показалась другая в халате, тоже заспанная.

Первая, кивая на меня, говорит этой Люде:

— В четвёртую его отведи. Пусть готовится.

Люда равнодушно кивнула и, не смотря на меня, сказала:

— За мной пойдёмте. Верхнюю одежду снять и бахилы надеть.

Через три минуты я в бахилах и с Людой был в палате.

Четыре кровати, все заправлены и пусты — напоминает комнату из пионерлагеря. Стены белые крашеные и тумбочки желтые. Шкаф в углу.

Только запах другой.Запах воздуха в хирургии очень специфический. Больницы сами собой всегда пахнут тревожно, чем-то медицинским.

А тут ещё такое ощущение, что у кого-то что-то когда то отрезали, это отрезанное куда-то случайно закатилось и давно там лежит.

— Раздевайтесь и занимайте любую койку. Сказала мне Люда. - Сегодня, наверное, никого не будет.

— Почему? — спросил я её, вешая куртку в шкаф.

— Ну, понедельник, тринадцатое число. Люди суеверны обычно, — равнодушно ответила она. — Это вы вон рискованный. Я попозже зайду, ноги бинтами эластичными вам обмотаю. И с этими словами вышла.

Раздевшись, я прилёг на ближайшую к двери кровать — захотелось почему-то именно на неё.

К выходу поближе. Лежу и думаю, что надо просто себя настроить.

Думать о чём-то хорошем.

Начал вспоминать хорошее.

Напрягал напрягал память. Ничего не идёт.

Потом решил вообще тогда ни о чём не думать. Просто лежать.

Прошёл час или два, а про меня как будто забыли, никого нет. Ни врача, ни Люды . Хотел уже встать и самому пойти к ним.

Посмотрел на часы телефона —а прошло, оказывается, двадцать минут всего.

«Тут в палате какая-то аномалия временная», — подумал я.

Когда уже врач то придёт?

Тут распахнулась дверь, и Люда привела ещё одного рискованного на сегодняшнюю операцию.

Это был мужичок постарше меня лет на десять, с лысиной и пакетами.

Разгрузив объёмные пакеты в тумбочку, он бухнулся на кровать и сказал:

— Фух, наконец-то. Задолбался уже ждать. А ты что делать-то будешь? — спрашивает у меня.

Я отвечаю, что грыжу.

Он радостно говорит:

— Да ты что! А я тоже. Вместе, значит, по очереди. Тебя как звать-то?

— Саня.

— Меня тоже Саня. Тёзка, значит. Это хорошо.

Следующий час проходит в беседе. Вернее монологе.

Сосед громко и обстоятельно рассказывает про себя, почти про каждый свой прожитый год. Ничего не пропускает. Где жил, работал, с кем жил. Что делал на работе и с ними, живущими с ним, и прочее.

Я лежу молча, стараюсь не слушать и, конечно, ничего не переспрашиваю.

Наконец пришла медсестра и начала перематывать нам ноги бинтами.

— Для компрессии, — ответила она на вопрос соседа: «А на хрена это?»

Затем наконец-то появился мой, вернее наш хирург.

Он опять как-то с задором, смотря на нас, потер руки и сказал, что всё хорошо, но только пока нет анестезиолога.

— Поэтому ждём, ребята.

И ушёл.

За ним сразу пришёл парень в халате, молча поставил нам по катетеру в руки и тоже ушёл.

Время — двенадцать. Наконец появился анестезиолог. Записал что то в планшет и сказал что я первый. Через полчаса начнем. Время уже два часа дня.

По моим прошлым расчётам, я в это время уже должен был быть в палате. Только уже прооперированный.

Потом прошло ещё двенадцать часов. Про них говорить ничего. Через час отвели в операционную - палату с лежанкой и лампой круглой сферху. Там был уже и хирург, весь замотанный, одни глаза видны. Анастезиолог , еще кто то. Меня уложили и привязали зачем то к кушетке. Я им сказал еще что не сбегу точно. Потом свет наверху включился а я наоборот. И дальше ничего не помню.

И вот я, живой и пока лежачий открываю глаза. Смотрю на себя и вокруг и понимаю что я лежу свежезашитый в послеоперационной.

Это такая белая комната, в которой всё подготовлено, чтобы прооперированного экстренно спасать, если что.

Из прооперированных нас тут так же двое.

Я и тот второй, мой тёзка. На соседней лежанке.

Он поворачивает ко мне голову и говорит, что меня делали долго, почти три часа. Ждать говорит задолбался. А его быстро, меньше часа. И после анестезии нижнюю часть тела и ноги он не чувствует вообще.

Говорит это и смеётся.

В больнице странных людей всё-таки полно.

Я же, в отличие от него, чувствую всё: и ноги, и те места, где резали.

А ещё понимаю, что вся боль у меня еще видимо впереди. Но это не страшно. Потерплю.

Самое главное, что операцию уже сделали.

Надеюсь, что удачно. Заходит медсестра и говорит что все у меня хорошо. Только мне еще там сразу чего то пришлось делать. Неожиданно. Поэтому долго провозились. Врач потом расскажет.

А я не удивляюсь и думаю, как хорошо, что всё в жизни кончается. Кончится и эта лёжка в больнице, я через три дня поеду домой, и опять настанут счастливые, здоровые дни.

Потом были перевязки и прочие удовольствия, но я наконец-то дома. Лежу и пишу вот это.

И желаю, очень всем желаю: если вы пойдёте в спортзал, будьте умнее. Берегите себя и на розовые лосины там не ведитесь.

Потому что они уже заняты.