Патамушта!

Глава 1. Драмкружок, кружок по фото...

К вопросу о проблеме наблюдателя, а заодно и супервизора. И духовника. И вообще, всех случаях, когда, как говорил Ту Шунь, «дхармы, обрастая телесностью, теряют свое истинное значение», а функция, формируя собственную инфраструктуру, получает иную семантизацию.

Мне этот вопрос прям-тут, прям-щас любопытен с довольно прикладной точки зрения: правильного развитие сознания и психики творческого человека.

Чтоб было понятно – при чем здесь духовник: по сути, он тот же супервизор. Мы привыкли рассматривать его как регулярного исповедника, которому перед причастием вываливаются длинные перечни грехов. Но для обычного человека таким духовником может быть фактически любой человек – «исповедуйтесь друг другу, дети», так, кажется, говорил кто-то из апостолов. А вот святым подвижникам, всяческим старцам и прочим схимникам-отшельникам высокого посвящения гораздо сложнее: они, вроде бы, настолько хорошо обвыкли бороть собственные слабости и греховные помышления, настолько строго держат свой разум в трезвости, что им-то, казалось бы, зачем? Да они и так каждый день исповедуются перед господом и ангелами. А вот поди ж ты. Им тоже приходится прибегать к помощи вынесенной рефлексии, чтобы разглядеть грани фазового перехода наисмиреннейшего смирения в почти что гордыню.

Короче. Это закон. И физический, и системный, и логический, и духовный. Если ты видишь электрон – он уже не волна. А суслик. Которого, как гласит коан, тоже уже нет. И не было.

Или иначе: если ты можешь разглядеть инфраструктуру некоей функции, значит, эта функция уже утратила свой оригинальный смысл и задачу.

Применительно к творчеству и прочим практикам самосовершенствования надо говорить о перебазировании (смещении или даже бегстве) нерасчлененных, недифференцированных психоэмоциональных маркеров из развитых состояний сознания/психики в неразвитые.

И вот чтобы хоть как-то справляться с последствиями действия этого закона как раз, вроде бы, и нужен супервизор.

Но есть простой и надежный способ существенно увеличить кратность взгляда, не разрушая тонкие связи полей и напряжений.

У индусов для этого был выделен отдельный бог – Вишвакарман. Покровитель всех ремесел. Универсал.

А в России для тех же задач один из славнейших Гедеминовичей, генерал-поручик Бецкой, в середине XVIII века реформировал образовательную систему, втиснув в программу подготовки юных дворян танцы, рисование, музыку, стихосложение и прочие фехтования с выездкой. Современники попеняли ему, что, мол будущие офицеры ни черта не смыслят в тактике, зато изрядно музицируют, и реформы, как водится, слегка свернули. Но случайный и запоздалый плод попечений Бецкого, Царкосельский лицей, тем не менее окупил все его усилия.

Смещение функционала, не естественное, под воздействием нормального развития инфраструктуры любой сложной системы, а сознательное, которое не дожидается неизбежного, а пытается до его наступления расширить пластичность переменной конфигурации паттернов различных состояний (сознания/психики), вот наиболее выгодный способ довольно-таки полезной подмены внешнего супервизора собственными стараниями.

Нарисовал картинку? Напиши стишок. Написал? Откуй кочергу. Выковал? Слепи горшок. Пару венцов сруби, полочку сколоти, заплатку на штанину пришей. Песню, наконец, спой и пляску спляши. Короче, меняй творческие и ремесленные приложения и будет... нет, не счастье, но очень полезная и духоподъемная гимнастика для дендритов.

Меняя сферы деятельности мы гоняем целое стадо зайцев. И пусть никого из них так и не поймаем, зато какие они сделаются бодрые, крепенькие, тренированные, мясистые, просто прелесть.

Во-первых, развиваются разные типы мелкой моторики. Что весьма пользительно для бестолковки. Про сугубую физкультуру я даже не говорю.

Во-вторых, меняется структура топологического отражения воспринимаемой социальной иерархии на – ха-ха – среднюю и крупную моторику, т.е. на жесты и вообще пластику. Что также очень позитивно сказывается на бестолковке, т.к. развивает и укрепляет не только дополнительные паттерны нейроактивности, но и связи между ними, а значит – новые, дополнительные сочетания и конфигурации паттернов.

В-третьих, расширяется оперативный образный ряд, а значит – кратно увеличивается вообще парк имажинативных композиций. Даже не буду говорить, какое влияние это оказывает на мышление и владение речевыми формами.

Но самое существенное (как водится, на сладкое) в том, что постоянная смена видов ремесленно-творческой активности не только расширяет номенклатуру вышеупомянутых паттернов и их конфигураций, но редактирует их в процессе идентификаций результатов наложений и пересечений. Вот этот момент редактуры как раз и есть деперсонализированное исполнение функции супервизора.

И последнее. Слегка в сторону и вбок.

Тыканье, тапанье и прочее свайпанье по тачпадам, тачскринам (и мышиным спинам) решительно противоречит много(сот)тысячелетним усилиям нашего семейства по формированию передних долей вокруг различных интерпретаций хватательного рефлекса. А самое ужасное – создают у существа мощнейший барьер вокруг инстинктивного стремления к обладанию (к авторизации). В подростковом возрасте этот барьер некоторые этот барьер все-таки преодолевают. И в ряде случаев – с печальными последствиями. Впрочем, ничуть не менее печально его сохранение. На выходе имеем агрессивных бесполых гомосов.

Глава 2. «Станционный смотритель», его многочисленные аллюзии, аллегории, заморочки и прибамбасы

1. Притча о блудном сыне, которая в немецких комиксах висела у Самсона Вырина

Странноватая история, с точки зрения нормального представления о деяниях и воздаяниях. Оригинальный ее смысл в том, что заблудший баран, уверовавший в истинное и непреложное, будет прощен и обласкан.

Первый неявный смысл в сомнительности пользы благопристойного образа жизни; над всей историей совершенно отчетливо висит раздраженное недоумение старшего сына: а что, можно было вот так?

Второй не вполне очевидный смысл в тщетности самовольных попыток и устремлений. Дескать, куда ты рвешься, пацан? Все равно ничего кроме пьянства-блядства не доспеешь. Так что признавай свое поражение и возвращайся под крыло. Paternalismo o muerte.

Наконец, еще одна возможность интерпретации: принципиальное доминирование кланово-родового, корпоративного мироустройства над индивидуалистическим авантюрным началом. Если, дескать, ты с обществом, а не против него, то твои косяки и залеты будут не только прощены. Их даже можно будет истолковать как ведущие к общей пользе.

Глава 3. Самый страшный вопрос

На белом свете существует всего два великих вопроса. Вопроса, ответ на которые не только весьма непрост, но и составляет смысл многих жизнедеятельностей.

Первый – вопрос титана, сильномогучего и страшноужасного Угрюм-Бурчеева.

- Зачем?! – ревел он глуповской болотине и всему мирозданию в тот миг, когда углядел его зоркий вице-губернатор тверской.

Этот вопрос, безусловно, относится к гностической традиции. Ибо отвечать на него можно долго, подробно и продуктивно. И еще раз. И много. Из ответов Угрюм-Бурчееву складывается действительный ум, научное знание и масса гуманополезных обстоятельств. Окончательного ответа на вопрос «Зачем?» нет и не может быть. Даже пирамида Хеопса, сложенная из трупов Александрийских библиотек не в состоянии заткнуть рот жадному до знаний гиганту интеллигибельной мысли. Ибо высятся уже рядом Эвересты комментариев, и примечаний к комментариям, и дополнений к примечаниям, авторы которых с легкостью, присущей даже самому развитому рассудку, забывают первичные, оригинальные побуждения, вызвавшие их мыслительную активность. Пусть вопиет в веках.

Но есть иной, грозный судия, и есть иной вопрос. Феозва Никитишна – вот имечко судии. Убийственно холоден ее вопрос. Замирает вселенная в ужасе, забывая о всяческой термодинамике.

Первая жена Дмитрия Ивановича Менделеева, Феозва Никитишна или по-семейному – Физа, весьма сдержанно относилась не только к химии, но также к статистике, экономике и прочим сопутствующим дисциплинам. Проще сказать, ученые занятия супруга казались ей вздорными. И скрыть своего отношения она не умела.

Бывало, придет Дмитрий Иваныч к жене радостный: «Ей, Физа, а я периодическую систему Менделеева изобрел!» А она ему: «Ну и что?»

Как же, скажет Менделеев, это ж во всей химии переворот! «Ну и что?» Задумается Дмитрий Иваныч, не знает что ответить. И пойдет восвояси.

Другой раз придет: я, Физочка, уравнение идеального газа сочинил – ни у кого такого нет. И вновь ему как дуплетом на взлете: «Ну и что?»

Как лев бился великий химик, открывал новые элементы, которых и в природе-то никто не видывал, воздушный шар для полетов в стратосферу изобретал, торговый протекционизм обосновывал, а сам все больше над Феозвиным вопросом мучался.

Придумал. Справился. Вот как-то приходит он с новым открытием: вот, Физа, я новую теорию весов написал – всей науке великая польза. Она только свое «ну и что» промолвила, а он подбоченился, бороду огладил и как топором отрубил: «А все-таки!»

Хмыкнула Феозва, пирог с капустой мужу протягивает: «Все-таки, все-таки… Смешной ты, Митя. Ну и что? На-ка пирожок».

Не сдержался Дмитрий Иваныч. Разгорелось у него сердце, хлопнул он по столу, лютым зверем взревел: «Не хочу пирожок!» и вон из дому. И не вернулся больше. Новую, молодую жену нашел, без вопросов. А Физе велел передать: «Потому что!»

Нет иного ответа на вопрос Феозвы Никитишны, неисчислимая рать агностиков стоит за ее пухлыми покатыми плечами, но бледны их ученые тени рядом с ее житейской плотностью. Ибо не мыслителя вопрошает она о победах его разума, а человека, о жизни его: ну и что? Ум – ладно, а жив ли ты, человече? Есть ли ты?

Ответить на Феозвин вопрос в рамках его аксиоматики нельзя. Невозможно. Просто потому, что он сам разрушает любую заданную аксиоматику, а заодно и ее суггестию. Это, кстати сказать, один из важнейших его смыслов. Это вообще-то потаенный смысл всех вопросов, сколько их ни есть. Только далеко не всякий раз это становится понятно вопрошающим.