à Paris

Глава 1

В детстве он любил смотреть советский телефильм «Д’Артаньян и три мушкетера», который часто показывали по телевизору, и все началось, видимо, с этого. Мама рассказала ему, что в свое время, будучи еще тринадцатилетней девочкой, снялась в массовке одного из эпизодов, потому что съемки проходили рядом с местом, в котором она тогда жила. Она появилась на экране всего лишь на какую-то секунду, но в памяти об этом сохранились очень яркие воспоминания.

А еще был потрепанный франко-русский словарь на книжной полке, который как-то сам собой однажды попал в руки. Это случилось уже в школе: он заучил несколько случайных слов, которые иногда любил употреблять. Только потом он узнал, что во Франции живет его тетка, двоюродная сестра матери, которую он никогда не видел, и это казалось чем-то почти сказочным — что в далекой стране, где жили мушкетеры из фильма и люди говорят на странном языке, есть кто-то, с кем он связан родственными узами.

Все это вспомнилось спустя много лет, как это часто бывает с детскими воспоминаниями, уже тогда, когда ему было почти тридцать. Его звали Егор Фролов. Он работал стропальщиком на заводе — это был холодный склад с железными заготовками, в котором зимой стояли страшные морозы, а летом было пыльно и душно, и нужно было снимать заготовки со стеллажей краном и отправлять в цеха. Именно в одну из таких зим он вспомнил и Михаила Боярского в роли Д’Артаньяна, и рассказы матери о съемках фильма, и словарик с непонятными словами, и, конечно, дальних родственников, которые жили во Франции. Это само собой сложилось в одну ясную и четкую картину, так что Егор стал думать о далекой прекрасной стране, где города похожи на рисунки с открыток, а таких зим, как тут, вообще никогда не бывает.

Он жил с матерью в двухкомнатной квартирке на третьем этаже типового советского дома с видом на пустырь, за которым дымил трубами его завод. Это был небольшой рабочий городок с населением не больше, чем в Блуа. У матери была любимая кошка по имени Анфиса, пятнистая и пушистая, так что все вещи в доме были в ее шерсти. О Франции Егор знал мало, только то, что где-то в Париже стоит Эйфелева башня и что французы картавят, когда говорят, и еще что-то из уроков истории, про войну с Наполеоном или вроде того. По вечерам, после смены на заводе, он стал узнавать подробности и посмотрел много видео на своем ноутбуке, где показывали города, похожие на рисунки с открыток. Из одного ролика он узнал о Ницце, где особенно хорошо жилось пожилым людям, потому что климат был благоприятен, а город стоял на берегу Средиземного моря. Вот бы уехать туда и забрать с собой мать! Она поселилась бы в Ницце, а он — в Париже, где мог бы работать, например, гидом и показывать русскоязычным туристам достопримечательности. На работе или дома перед сном он стал часто воображать жизнь, которая была бы у него, если бы это случилось. Спустя время он не мог думать ни о чем другом. Как-то он даже пропустил свою остановку, когда ехал на автобусе и думал о Париже, который к тому времени превратился в мечту.

Егор начал учить французский язык. Поначалу это давалось непросто, тем более что он только тогда понял, что слова, которые он знал с детства благодаря словарику, на самом деле звучали совсем по-другому. На работе он стал часто говорить о Франции, о французах, о Париже и даже вставлял фразы на французском, чтобы удивить окружающих. Он стал читать французских писателей, и с какого-то момента в оригинале, а не в переводе. Чем дальше, тем больше он влюблялся во все, что было связано с этой страной, а то, что было вокруг, он и так никогда не любил. Вокруг были тысячи квадратных километров степей и лесов, которые продувал ледяной ветер, особенно злой в этих краях, уродливые строения и люди, которые совсем не походили на тех прекрасных людей, о которых он узнал из фильмов и книг. Там все было настоящим, а здесь все казалось сном, в который он попал по какому-то недоразумению. На работе над ним часто подшучивали из-за его разговоров, так что даже дали прозвище «француз». Он не спорил с этим и, напротив, даже охотно откликался, часто при этом вставляя какую-нибудь фразу на французском.

— Ничего, мамуль, вот подучу французский, и уедем с тобой во Францию, — часто повторял он, сидя на кухне с матерью. — Тебе бы в Ницце пожить, а вот я в Париж махну. И Анфису заберем. Могу гидом работать, а почему нет?

Они обычно в это время пили чай, и она смотрела на сына влюбленными глазами.

Конечно же, он пытался связаться со своими родственниками, которые жили там, но никаких адресов у него не было, мать со своей двоюродной сестрой давно не общалась и даже имена племянников помнила очень смутно. Однако он нашел их страницы в Фейсбуке и на LinkedIn, написал им, но никто ему не ответил. Кто-то даже добавил его в черный список. Он объяснил такое поведение происхождением и тем, что даже жизнь в такой стране, как Франция, увы, не делает человека хорошим сама по себе. Он почему-то был уверен, что, имея родственников, живущих в Европе, он сможет сам легко устроиться там.

На заводе его другом был только Борис, с которым они часто уединялись на перекурах в помещении для отдыха и говорили о всяком разном. Егор, конечно, чаще всего говорил о Франции, о Париже, в котором он уже скоро будет работать гидом и показывать достопримечательности русскоязычным туристам, а вот у Бориса были немецкие корни. Его деда по материнской линии сослали в эти степи много лет назад, и тот был немцем. Вообще-то, Егор к немцам относился не очень хорошо, но с Борисом подружился как-то сразу. Для него Борис был как бы ниточкой, которая связывала его с местом, о котором он мечтал, казалось, всю свою жизнь. Во время своих разговоров они часто обсуждали свою работу и то, как хорошо живут люди там, в Германии или Франции, и как эти люди отличаются от местных жителей. Однако на родине деда и Борис никогда не бывал, но все же знал несколько фраз по-немецки и даже когда-то пытался найти родню. Однажды они обсуждали то, что многие остаются в Европе, попросив убежища, и въезжают нелегально.

— Ну нет, я не собираюсь обманывать Францию! — гордо ответил Егор, сидя в курилке. — Это не та страна, где проходят такие штучки. Тем более, Франция готова принять иностранцев, которые по-настоящему ценят ее.

Но Борис больше думал о переезде в Америку, хотя Егор, как и все французы, американцев не очень жаловал, даже сильнее, чем немцев. Он говорил о великой французской культуре, о писателях и художниках и о том, как сильно изменился мир, променяв это наследие на американскую жвачку.

Самым сложным было скопить денег на переезд, денег вообще никогда не хватало. Приходилось брать и кредиты, так что откладывать получалось совсем мизерную сумму, что-то около полусотни евро в месяц. Но за пару лет он скопил почти две с половиной тысячи, из которых, правда, приходилось иногда отнимать какую-то часть на текущие нужды и оплату кредитов. И вот настал момент, когда он оформил запрос в консульство, забронировал время для визита и отправился в другой город для посещения. Это было весной, грязной и дождливой, но ему казалось, что это лучшие дни его жизни. Он был уверен, что, попав в Париж, он останется там навсегда, и обязательно случится что-то, что поможет ему в этом. На работе он даже не стал брать новую спецодежду, которую как раз было время обновить, потому что она больше была ему не нужна.

В консульстве Егор пытался говорить со всеми по-французски, даже с русскими работниками, и некоторые отвечали. Затем было томительное ожидание, от десяти дней до месяца, как это было написано на сайте консульства, но ответ пришел через две недели. Это был отказ, обоснованный недостатком средств на счете.

Он не мог поверить в то, что написано в сообщении. Это был английский, и Егор даже несколько раз перевел, чтобы удостовериться. На сайте было сказано, что нужна определенная сумма, и по всем его подсчетам выходило, что денег хватает даже с запасом. Только потом он вычитал на каком-то форуме, что на счете должно быть не меньше пяти тысяч евро. Но где ему было взять столько денег?

— Я бы рекомендовал вам пополнить счет и предъявить выписку с движением средств не менее чем за три месяца до подачи. Тогда можете подавать заявку повторно, — сочувственно посоветовал ему консул, когда Егор приехал к нему еще раз, и даже пришлось отпроситься с работы.

Вернувшись, он взял больничный на три дня, потому что не было никаких сил на то, чтобы еще и работать. Но за окном как раз все оттаяло и начало расцветать, так что он решил, что это знак. Нужно будет найти подработку, чтобы скопить пять тысяч. Огромная сумма, придется на всем экономить. Удивительным, однако, казалось то, что у такой прекрасной страны такие дурацкие законы, и его не согласились впускать, ведь он всем своим видом показывал, как любит Францию! Он даже говорил по-французски, почти без запинок. Когда пришел Борис и они сели на кухне, чтобы все обсудить, то пришли к выводу, что дело вовсе не во Франции, а в местных властях. Скорее всего, это здешние чиновники что-то перемудрили. Борис вообще отнесся ко всему очень сочувственно и пытался всячески подбодрить, принес домашнюю настойку, которую делал на меду и иногда даже продавал знакомым.

Отпуск Егор провел на поле, где нашел подработку. Таская мешки с удобрениями, он думал о Париже, где мог бы быть прямо сейчас, о Ницце, где будет жить его мать, и мысленно говорил сам с собой по-французски. После своей неудачи он не то что опустил руки, но даже приободрился. «На войне как на войне», — добавлял при этом он.

— Ну что, француз, когда во Францию? — спрашивали его мужики, когда вышел на работу. Егор мрачно отворачивался, но больше ничего не отвечал по-французски, как это бывало раньше. А вот новую спецодежду он все-таки получил.

Прошло лето, наступила осень, а затем зима, и это повторилось еще раз, и к тому времени, наконец, скопилась нужная сумма. Мама тогда часто болела, местный климат ей очень вредил, и он обещал, что уже скоро она будет в Ницце, где нет таких зим и такого ветра. Зато там есть Средиземное море и скамейки на набережной, сидя на которых, можно смотреть на закат, а он в это время будет работать гидом и показывать туристам парижские достопримечательности. Она даже откладывала небольшую часть своей пенсии, чтобы помочь сыну. С Борисом они часто садились в курилке или встречались после работы, и Егор каждый раз говорил о своих планах. За это время он подучил французский и даже запомнил расположение парижских улиц, по которым в недалеком будущем будет водить русскоязычных туристов.

И вот, наконец, настал день, когда он снова подал заявку на визу, выслал все документы, которые были необходимы, и снова взял выходные, чтобы посетить консульство. На этот раз дело было осенью, короткой и холодной в этих краях, так что уже в октябре падал снег. Консул к тому времени сменился, и Егор заключил, что это к лучшему.

— Я очень люблю Францию. Я в восторге от Франции! Знаете, я с детства чувствую себя скорее французом. Я помню, как смотрел советский фильм «Д’Артаньян и три мушкетера», моя мама снималась там в небольшом эпизоде. Удивительно, как русским удалось передать дух Франции в этом прекрасном фильме. Вы видели этот фильм? — говорил он по-французски, сидя напротив консула, когда тот рассматривал документы.

— Да, приходилось, — отвечал тот на чистом русском.

— О, это прелестно! Я думаю, в каждом русском сердце бьется небольшая частичка Франции благодаря этому фильму. Я даже стал учить французский именно после просмотра! В детстве у меня был словарик, из которого я узнал несколько слов.

— У вас весьма хорошее произношение, — заметил консул.

— О, вы находите? — спросил Егор, чувствуя, что отрывается от пола вместе со своим стулом. — Знаете, всегда приятно услышать это от настоящего француза. Ваши люди совсем не такие, как здесь… Я думаю, что я смог бы жить во Франции. Например, я мог бы работать гидом в Париже и показывать русскоязычным туристам достопримечательности. Почему бы и нет? А моя мама — знаете, она болеет, — ей бы очень хорошо подошел средиземноморский климат, например Ницца. И еще моя тетя уже давно живет во Франции, у меня там вообще много родственников. А со знанием языка — вы можете слышать, что я говорю вполне сносно, — мне будет совсем просто. Ведь многие приезжают, не зная ни языка, ни истории и не имея понятия о великой французской культуре.

— Приятно слышать, что иностранцы придерживаются такого мнения. Спасибо, — сказал консул, не отрываясь от бумаг и все так же, однако, отвечая по-русски.

— О, я ведь не вполне иностранец, в глубине души я француз! Даже многие знакомые меня так называют. Я обожаю французский язык, он прекрасен! Я, например, всерьез считаю, что все, что есть хорошего в русской культуре, появилось лишь благодаря влиянию Франции. Русские дворяне начинали говорить по-французски раньше, чем по-русски. И уж конечно не может быть речи о сравнении с английским. Да, он хорош для документов или для технической части, но в нем совсем нет души.

Из консульства — это было огромное офисное здание в центре города — Егор выпорхнул, не чуя земли под ногами. Под ними была и осенняя грязь, а еще в автобусе на него наорал кондуктор, потому что он забыл заплатить за проезд, но Егор сунул ему в руку несколько денежных бумажек и чуть не полез обнимать. Скоро, совсем скоро все это исчезнет, как дурной сон, а вокруг будет Париж. Еще на вокзале он позвонил сперва матери, затем Борису, а затем снова матери и рассказал, что консул оказался прекрасным человеком, не то что тот сухофрукт, который был в прошлый раз. И впечатление на него получилось произвести очень хорошее. Вообще, как слаженно, как хорошо тут все работают, не то что местные бюрократы! Он едва не прослезился от нахлынувших на него чувств.

Ответ из консульства должен был прийти на электронную почту, и в первые дни Егор обновлял страницу едва ли не каждые пять минут, но потом успокоился. Он знал, что ответ придет точно в срок, так что пока решил выучить автобусные маршруты Парижа, чтобы не тратить на это время на месте. Вещи были давно сложены. Разве что делать ветеринарный паспорт для кошки время еще не пришло, потому что маму он сможет вызвать позже, получив гражданство. На работе он со всеми распрощался, а Борис снова принес свою медовуху, чтобы, как говорится, посидеть на дорожку.

Ответ пришел на исходе второй недели, и в письме было написано: «Information submitted regarding the justification for the purpose and conditions of the intended stay was not reliable».

И в этот раз Егор много раз перепроверил, верен ли перевод, и даже разбирал написанное по словам, чтобы наверняка удостовериться. Он выучил эти слова наизусть. Но никак, никак нельзя было поверить, что это было правдой. Быть может, в консульстве перепутали адреса и письмо предназначалось не ему? Конечно же, это все было ошибкой! Не могло быть, что после такого душевного разговора с консулом ему отказали в визе. В таких случаях допускалась подача апелляции, но, как назло, наступили выходные, так что нужно было ждать понедельника. В субботу он совсем не мог уснуть, а в воскресенье заснул только под вечер. Ему приснилось, будто он идет по мрачному и слякотному Парижу, где почему-то стояли типовые советские дома, и повсюду видит надпись: INFORMATION SUBMITTED REGARDING THE JUSTIFICATION FOR THE PURPOSE AND CONDITIONS OF THE INTENDED STAY WAS NOT RELIABLE. Она даже горела огромными яркими буквами в небе. А потом он катался с консулом на парижском автобусе и его искали полицейские, от которых консул пытался его спасти.

Ответ на апелляцию пришел почти сразу, и это было подтверждение отказа. В тот день Егор впервые почувствовал, что сильно кольнуло в груди, где-то слева.

«За что? За что ты так со мной?» — спросил он вслух неизвестно кого, сидя на кухне с ноутбуком.

«Не хочу… не хочу…» — еще раз пронеслось в голове, и снова было непонятно, чего именно он не хочет. Но голос говорил то по-русски, то по-французски, причем последний с какой-то насмешливой интонацией.

В этот раз он так же взял больничный, но теперь разболелся по-настоящему и слег с температурой. Во сне он снова бродил по слякотному и мрачному Парижу, по авеню Фридланд, по улице Кремье, где почему-то стоял его завод, по рю де ла Юшет, сворачивал на улицу Риволи, откуда его пытались выгнать полицейские и какие-то случайные французы, потому что оказалось, что на нем все это время была его грязная рабочая роба. Когда полиция все же схватила его, он пытался объяснить, что русское название рабочей одежды «роба» произошло от французского, но его никто не слушал, а еще полицейские были одеты как мушкетеры из советского фильма о Д’Артаньяне. Просыпаясь, он думал о том, что случилось, и это тоже казалось сном, как и вся его жизнь за последние годы. Она мало чем отличалась от той чепухи, которую он видел на улице Риволи. Маму в свою комнатку он не впускал, заперев дверь, и даже Борису с его медовухой наговорил всякого. Он выходил только в туалет, совмещенный с ванной, где присматривался к бельевой веревке, которую приметил уже давно, на всякий случай. Веревка была добротная, и гвоздь, торчащий из стены под потолком, выглядел довольно крепко, но он снова уходил в свою комнатку, закрывал дверь и ложился на диван, укрывшись пахучим одеялом. Наконец он засыпал, и ему снилась разная ерунда, и часто он видел одну и ту же надпись: INFORMATION SUBMITTED REGARDING THE JUSTIFICATION FOR THE PURPOSE AND CONDITIONS OF THE INTENDED STAY WAS NOT RELIABLE.

Но прошел день, за ним второй и третий, они как-то сами собой сложились в целую неделю, и нужно было выходить на работу, потому что никто не собирался оплачивать такой долгий больничный. Снова он был на своем холодном складе, снимал со стеллажей огромные заготовки или заготовки поменьше, которые брал стропами целой пачкой. Разные марки стали были на разных стеллажах, а еще отдельно была сложена нержавейка, и был целый склад со стальными листами, которые он грузил прихватами. Он снова был в своей рабочей робе, но на этот раз по-настоящему. На перекурах снова приходил Борис, и они говорили о всяком разном, а на выходные он принес свою медовуху. Все было так, как до этого, правда, о Франции Егор больше ничего не рассказывал. Они вообще не касались этой темы, делая вид, что ничего не случилось.

Затем прошла еще одна неделя, за ней следовала другая, мало чем отличавшаяся от предыдущей, но на следующей наступили холода, и нужно было пить горячий чай из термоса, чтобы не замерзнуть. Вообще-то, где-то в глубине души все же оставалась какая-то недобитая надежда на некое чудо, на судьбу, которая сама собой все решит и в которую Егор всегда верил. Ведь случился же в его жизни фильм о Д’Артаньяне, франко-русский словарик, родственники во Франции, и все это как бы сложилось в одну конкретную точку где-то на улице Монпарнас, как солнечный свет, сконцентрированный в линзе. Но больше ничего не происходило, а той зимой визовый режим ужесточили, и визу стало получить еще сложнее. Прошло еще какое-то время, и Егор совсем перестал употреблять в своей речи французские выражения, и только изредка мужики с работы спрашивали в шутку:

— Ну что, француз, когда домой?

Или:

— Ну, чем тебе не Париж? — показывая на склад вокруг и покатывались со смеху.

Но спустя еще некоторое время его перестали называть «французом», потому что это забылось, как забывается все, что происходит в жизни. К тому времени он стал ненавидеть Францию. Он даже возненавидел букву «Ф», которая, как назло, почему-то начала повсюду попадаться на глаза. Но все же на работе, в особенно холодные дни, в его голове часто проносилось знакомое «не хочу…», произнесенное по-французски, хотя в этот раз в голосе никакой издевки не было, а было как будто даже какое-то сочувствие. Изредка на экране его ноутбука появлялись рекомендованные ролики о Франции, но он отмечал их как «неинтересные», и со временем они пропали совсем. Однако еще больше, чем Францию и французов, Егор ненавидел тех удачливых, обеспеченных людей, которые спокойно садились в самолет и через несколько часов оказывались где-нибудь на рю де ла Юшет, по которой он мог бы водить русскоязычных туристов и показывать достопримечательности. Им не нужно было ни о чем мечтать, не нужно было копить деньги, таская мешки с удобрениями, и экономить на обедах в заводской столовой, для них Франция была только местом, где города похожи на рисунки с открыток, а из окна гостиничного номера видна Эйфелева башня. Они, может быть, плевать хотели на великую французскую культуру, но им повезло родиться, а ему нет. Со временем Егор понял, что проблема была именно в этом. Проблема была в том, что он вообще существовал на свете.

Так прошел год, и даже Борис уволился, сменив работу, и Егор был этому рад, потому что он был как бы последней ниточкой, которая связывала его с тем местом, о котором он мечтал, казалось, всю свою жизнь. Мама стала чаще болеть, потому что местный климат ей совсем не подходил, врачи рекомендовали сменить место жительства, но это было непросто, и Егор только мельком вспоминал о Ницце. Деньги, накопленные на переезд, он, к счастью, не растратил, и они очень пригодились на ее похороны. Это случилось весной, на улице все расцветало и загоралось зеленью, и это было как раз то время года, которое она очень любила. Кошка Анфиса осталась жить с ним.

Егор больше совсем не думал о Франции, но жизнь снова напомнила ему о прошлом. На заводе установили какое-то новое оборудование, или лишь собирались установить, или же хотели открыть какое-то новое производство, он точно не знал, но на предприятие приехала французская делегация, и всех рабочих выстроили в шеренгу, чтобы встретить гостей. Перед этим целую неделю убирались на территории и внутри цехов, и нужно было выкрасить стеллажи голубой краской, от вони которой потом весь день болела голова. Директор завода устроил гостям из Франции целую экскурсию, рядом шел переводчик, и вот всего в каких-то нескольких метрах от Егора прошли настоящие французы. В другое время он, наверное, попытался бы заговорить с кем-нибудь из них на языке, который до сих пор прекрасно знал, но теперь все было по-другому. Только кто-то из мужиков, кто не забыл его прозвище, все же пошутил:

— Ну вон, твои земляки приехали, а ты даже не поздоровался!

Однако этот случай, как ни странно, оживил его давнюю мечту. Он как будто снова вспомнил о Париже, о трех мушкетерах, о том разговоре с консулом, где он говорил от всего сердца, но его даже не хотели слушать. Да, теперь, конечно, все будет по-другому, но что если попробовать еще раз? Он даже выбросил бельевую веревку, о которой часто задумывался в то время. Снова он стал смотреть ролики о Франции и переезде туда, но на этот раз решил больше не полагаться на судьбу. Как бы стараясь утвердиться в своих намерениях, он снова стал употреблять на работе французские фразы и даже сам напомнил о том, что раньше его называли «французом». Только вот деньги нужно было копить еще раз и снова экономить на обедах в заводской столовой.

Ему было почти сорок, но недаром говорили, что в цивилизованных странах жизнь мужчины в этом возрасте только начиналась. Правда, кошка Анфиса стала совсем старушкой, но он решил взять ее с собой, ведь она была частичкой матери, которую он так и не смог увезти в Ниццу. Он даже заключил, что в его упорстве и несломленности в самом деле есть французский дух, который он всегда чувствовал внутри себя. Егор связался и с Борисом, который теперь работал в другом месте, они встретились, и Егор снова рассказал о том, что задумал. Все стало так, как и раньше, в те лучшие дни, когда жизнь имела хоть какой-то смысл, вот только Борис больше не делал медовуху, потому что его оштрафовали за незаконную торговлю.

Во всем, что происходило, Егор видел судьбу и предзнаменование и убеждал Бориса, что даже эта французская делегация, которая посетила завод, была частью пазла. Ведь почему приехали именно французы, а не кто-то другой? Немцы или, например, американцы, или какие-нибудь японцы? Борис и в этот раз соглашался и поддерживал. Снова пришлось работать в отпуске, чтобы скопить денег, но годы были уже не те, и Егор очень уставал. По ночам он стал плохо спать, но на этот раз не потому, что ему снилась всякая чепуха, а потому, что он думал о Франции и постоянно говорил сам с собой по-французски. По телу проходила приятная теплая волна от мысли, что всего какой-то год-полтора, и нужная сумма будет на счету. Лишь бы Анфиса к тому времени совсем не постарела и не оглохла, как это часто бывает с кошками.

Он брал дополнительные смены на заводе, чтобы приблизить момент, когда денег будет достаточно, поэтому часто приходилось работать в выходные. Иногда он вспоминал о тех, кому не надо было ничего копить и экономить и кто просто садился в самолет, улетавший в Париж, но отгонял от себя эти мысли. На работе говорили, что он похудел за последнее время и что роба висит на нем, как на вешалке. Он и сам замечал, что устает, но заключил, что такой пустяк не остановит его и что за мечту надо платить. Да и зима в тот раз вышла необычно теплая, в декабре капало с крыши на складе, заливая талой водой пол и стеллажи. Как раз в это время в последний раз зашел Борис со своей медовухой, которую снова начал делать, но на этот раз не на продажу, а для себя. Они, как и всегда до этого, посидели на кухне, Егор на своем ноутбуке показывал какой-то ролик о Франции, о Париже и Ницце, а Борис в шутку бормотал немецкие фразы, которые знал.

На следующий день, в понедельник, всю бригаду отправили на крышу, чтобы устранить течь. Еще с утра он чувстовал себя неважно и кололо где-то в груди, а после обеда у него закружилась голова прямо на лестнице, по которой он поднимался на крышу. Он упал с большой высоты, тут же потеряв сознание, а скорая прибыла только минут через сорок. Это был сердечный приступ, падение ухудшило состояние, но он был еще жив, когда врачи положили его на носилки. Его повезли в реанимацию, но больше он не приходил в себя, и умер по пути в больницу, так никогда и не попав в Париж.