Пансионат Моравека

1

В голосе дяди Тома слышится медная горечь.

– Здешние санитарки делят нас на «О»

и «Q». «О» – это те, у которых всё время раскрыт рот,

а «Q» – у которых ещё и язык изо рта свешивается.

Смешно, правда? Люди жестоки.

Ким Стэнли Робинсон «Золотое побережье»

– Ну-ка, давай, старый ты хрен моржовый, жги во славу Царя Гороха… или, перед чьим троном ты папаху ломал, да колено преклонял…

Он меня слышит. Ещё бы – лопоухий вон какой. Говорят, у людей старшего возраста уши продолжают расти, даже когда всё остальное вроде как усыхает. Старик медленно раскрывает беззубый рот, отчего становится похожим на черепаху. Вылитый муж Тортиллы. На голове ни единой волосины. Даже бровей нет. И ноги не волосатые теперь. И над яйцами, которые давно ферментировались в пиньинь[1], должно быть, вся шерсть повыпадала.

Задвигаю ему ложку «манки». Консистенция у той, всё равно, что у соплей, но композиционно – тщательно подогнанный под конкретного «пользователя» состав со всеми этими правильными БЖУ, нутриентами и тому подобным.

Но давно не говорит. Так что, говорю я. Может, сам с собой. Деду, очевидно, что всё равно.

– Давай, за маму… теперь за папу…

Манка едва не ляпает на пол, когда дедуля решает захлопнуть рот чутка раньше времени. Рассинхрон гармонических колебаний такой вот вышел. Белесая бурда стекает по подбородку. Спешу утереть, схватив полотенце с коленей.

– Что ж ты так, с ресурсами-то неаккуратно? Теперь, давай за твоего царя Гороха. Ну-ка… – Одновременно с транспортировкой пищевого продукта в пункт назначения поглядываю, не повредил ли ложкой дёсны. Всё в порядке вроде, даром, сделана ложка из пластмассы. – Иль, ты сам тот Царь Горох и есть? – Ну, вот, как бы нечаянно и прозвище деду приклеил. Теперь и буду его про себя называть, не иначе как. Так отличать проще, конечно же.

Для его возраста, очень даже бодрый – давно уже как отчитался о первой сотне, да двинул на вторую. И глотает сам, да ещё делает вид, будто что-то там прожёвывает. И дышит без кислорода по трубке в нос, почти всегда. Многие в его возрасте, что для подопечных Пансионата не сказать будто статистически глубокая древность, питаются уже только через трубку, или вовсе через капельничную иглу в вене.

Тарелка, наконец, пуста. Этот трухлявый подосиновик не скажет, наелся ли он, или же хочет добавки. Ладно, это вопрос скорее к диетологам. Их дело что-то считать, взвешивать, да понимают они лучше и «вместо» любого подопечного, голодный тот или «уже хватит».

– Насчёт компота ты как? – Покачиваю перед ним запечатанной банкой. Пломба обязательна, ярлыки с атрибутами внимательнопрочитываются. Номер корпуса, номер бокса, имя, фамилия, если известны, дата приготовления, сводка техпараметров и коды компонентов, штамп-заключение специалиста. Ответом мне едва заметное движение немигающих глаз, следующих за ёмкостью, да единожды – вялое плямканье.

Свинчиваю крышку, вдеваю в банку соломинку, потчую, размышляя над тем, есть ли у этого витаминного композита какой-нибудь вкус, да и чувствует ли тот его вообще.

– Эх, пивка бы тебе сейчас. За милую душу б, наверно, холодненького, а? Где там они, эти твои семнадцать? Или, нафиг они тебе не нужны? Хорошо тебе. Похеру на всё. Накормят тебя тут, напоят, обогреют, искупают, подгузник поменяют, утку подсунут, спать уложат, таблеток волшебных ещё подкинут. Жизнь прекрасна.

Какая жуткая несправедливость все эти природные законы поступательного увядания для человека, обладающего разумным мышлением и полученным от рождения нетривиальным логическим механизмом. Впрочем, для подавляющего большинства живого – не меньшая несправедливость. Вон, бактериям, да тихоходкам всяким, перепало же по счастью оставаться бесконечно бодрыми. Какого чёрта же мы прокляты старостью? Вот, дед этот, был же когда-то молодым, творил, мечтал, детей своих воспитывал, и ума был острого, не иначе.

О том, что и меня самого довольно скоро не минует участь обернуться такой же развалиной, я стараюсь не думать.

Старик досасывает коктейль под мою бестолковую болтовню. Перекладываю с кресла на функциональную кровать его почти невесомое тело. Регулирую изголовье с пульта.

– Как тебе, удобно?

Молчит. Только лишь неглубоко дышит.

– Ладно. Мне пора. – Кормёжку на ближайший час надлежит сообразить ещё для дюжины таких же его сотоварищей. Киваю на его коляску. – Сейчас явится медсестра, накормит тебя всякими снадобьями. А потом, вернусь, да прокачу тебя, на свежем воздухе. Погода на улице сегодня – прелесть просто.

Легонько похлопываю по сухощавому плечу, забранному рукавом хлопчатобумажной в бежевую полоску пижамы.

– Ты не унывай, особо, – говорю. – Всё наладится у тебя. Вот увидишь.

Выкатываю через проём многоэтажную тележку, гружёную снедью для остальных стариков. Перед выходом считываю с листка, что в прикрученном к стене кармане из оргстекла, персоналию и цифры возраста.

Сто восемьдесят восемь лет. Матвей Панкратов. Длинная колонка с выпиской из множества эпикризов. Ещё длиннее – список положенных препаратов. Ни строчки биографии. Да и, кому какое дело до неё, если последнее движение, которое повлияло хоть на что-либо в физическом мире, он совершил под столетие назад? Можно было даже имя не упоминать. Все они одинаковы теперь.

На очереди у меня в двух следующих боксах, из сотни таких же на этаже, две старухи. Не менее беззубые, не меньше лысые, не меньше сморщенные – по сути, одни лишь кости, обтянутые кожей, столь же тонкой, хрупкой и с таким же изжелта коричневым оттенком, текстурой как ломкая бумага древних газет на чердаке. Ни дать ни взять сонные летучие мыши. Или, в не меньшей степени походят на вампиров в период ночёвки в своих гробах.

А так… да, здоровья тебе, дед Матвей. Насчёт «долгих лет» ничего добавлять не стану. У тебя их и так, лет этих, в достатке.

Впрочем, нет – сопляк ещё. Всё у тебя впереди.

[1] «Столетнее яйцо» – китайская закуска, состаренные куриные или утиные яйца.

2

Сегодняшние "сутки" для меня не сказать что лёгкая прогулка – хлопот, так или иначе, хватает. Престарелые обитатели пансионата, всё ж, требуют к себе внимания, пусть и ведут себя тихо. Но и нельзя утверждать, будто бы она самая напряжённая. Среднее что-то. Привык уже, за сколь лет стажа. Обычная работа: в какие-то дни возвращаешься домой в нормальном расположении духа, разве что подуставший, в иные – выжатый как тряпка, угрюмый после физического и морального аврала. Прошлая, так вообще прелесть – помогал Анне с культпросветом, то есть, за редкими полезными действиями, работал статистом. Ну и сам развлекался, когда втянулся в программу. Компания столетних старушенций пела хором, играли с ними в логические игры и забавлялись упражнениями на внимание. Ещё что-то весёлое с дружным хлопаньем в ладоши – ну, детский сад, господи. Были гонки по треку в инвалидных колясках («Баба Лена, вперёд! Ты у нас чемпион!»); кто двигателем – понятно. И даже с теми из них, у кого хватало сил, сыграли матч в волейбол. По большей части я только и делал, что бегал меж колясок,подбирал с асфальта мяч, да втискивал его кому-то в руки. В общем, настроения хорошего поднабрался, размялся немного. Неплохо так прошёл день.

Сдаю смену. Потом – спецодежду. Куда она девается потом – отправляется ль в прачечную да ниже по этажам, или сразу в утиль – вопрос не особо меня волнующий. Каждый раз получаю новую, в шелестящем вакуумном конверте; и ни разу не случалось ещё, чтобы она по мерке не оказалась в пору. Не буду задирать нос, спеша объявить, будто принадлежу к какой-то там «элите», и форма тем самым положена мне обязательно с иголочки, но всё ж отрасль принята как основообразующая, да какие-то небольшие привилегии мне доставляет.

Питание в столовой, пока нахожусь на смене, например, бесплатное. Причём, вполне приличное. Сегодня наведываюсь в прикормочную только лишь мимоходом – подбираю кой-чего, пригревшееся взгляду с раздачи «шведского стола», да утаскиваю с собой, завернув в фольгу. По дороге домой проглочу – сейчас покамест не чувствую себя проголодавшимся. Если не засну, конечно. За смену четыре часа сна полагается, плюс можно прикемарить в остатках перерывов на завтрак/обед/ужин, но полноценным отдыхом сие никак не назвать, так что, пусть будет на всякий случай.

Выхожу на открытую площадку этажа, разлинованную разметкой дорожек и направлений, кое-где в рамочках клумб с зеленью. Стена соседнего корпуса косыми полосами отзеркаливает утренний свет на раскатанную под моими ногами горизонталь противошумного покрытия; от этого отражения уже жарковато. В полоске неба, что протискивается сверху меж зданиями, облачка лукавят надеждой, что день не обернётся топкой.

По пути встречается практически один лишь персонал… и, разве что, один-два примелькавшихся в лицо пенсионера. Особой помпезностью мой сегодняшний отход восвояси не отмечен. После тех смен, которые проходят в другом корпусе, бодрые столетние старушки обыкновенно радостно размахивают мне вослед руками, что-то прикрикивают, прощаясь. Здесь же всё тихо. Киваю на ходу только людям в униформе.

Лифт соскальзывает по стеклянной стене на пятнадцать уровней вниз. До земли – ещё двадцать. Техэтаж. Полсотни шагов по длинной открытой галерее, потом сворачиваю на линейку моста, перекинутую через пустоту к станции. Станция – стеклянный кирпич, подвешенный над пропастью паутиной вантовых тяг, что туго зачалены за конструкции двух соседних зданий-близнецов. Через середину «кирпича» проходит вырубленный коридор, который в свою очередь пронизывает хромированная нить магнитного рельса.

На станционной платформе оживлённо. Отряд усталых счастливчиков, у кого впереди выходные после сданных суток. Многие лица знакомы, но далеко не все – люди стекаются сюда из нескольких корпусов. Не спешу примкнуть к чьей-то компании – одиночества в этот час хочется больше, чем дружеской болтовни. Последняя, скорее, будет только раздражать.

На ожидание уходит всего минута. Вовремя ушёл. Провозился бы чуть дольше, и в ожидании следующего поезда пришлось бы топтаться на площадке лишних полчаса. Гусеница состава, ехидно ухмыляясь гравитации, несётся по воздуху, резво замедляет ход. Корпус бликует на солнце свежей эмалью; полосатая расцветка – белый, зелёный и синий. Стробоскоп окон несётся мимо глаз, замедляется до полной остановки. От него слышен только шелест. Двери разевают рты, поглощают новых пассажиров. Этакий многозевый питон Каа, набивающий брюхо зачарованными мышами. Я среди них.

Успеваю занять место возле окна. Меня тут же поджимает с крайнего сиденья крупный мужик. Коротко оглядывается на меня, будто извиняется за то, что он такой габаритный и мест для него нужно примерно полтора, а лучше – два.

Следующая остановка – буквально через минуту. Вагон утрамбовывается людьми так, что кондиционер с трудом справляется с теплом распаренных тел. Сто ватт от каждого, помноженные на неумолимо ползущий вверх столбик забортного термометра.

Трогаемся снова. Теснина из стекла вытянута в километры. Отвесные обрывы корпусов справа и слева, и ничего кроме них. Вообще, будто, помимо амальгамного кубизма не существует прочих градостроительных стилей. Не иначе, в архитекторы наняли вогонов[1].

На третьей по счёту станции пассажиры только выходят. Прикидываю, сколько бы заняло пройти это расстояние пешком. Полчаса от силы, но желающих преодолеть путь на своих двоих почему-то исчезающе мало. Все как водители с изрядным стажем: в лавку за продуктами, что в сотне метров от дома, обязательно за рулём; остановился, вышел – сразу ищешь место, куда пристроить задницу. Здоровяк-сосед тоже снимается с насеста. Ладно, ему простительно, с такой-то комплекцией. Свободнее становится не только мне.

Лабиринт из зеркал теперь за спиной. И не лабиринт он вовсе – только что-то кажущееся им из-за многократных отражений. На самом деле, выход нетрудно найти. Всё параллельно и перпендикулярно. Квадрат земли, в строгости расчерченный на одинаковые клетки. Середина каждой занята зданием, их основания одинакового размера. Одного фасона призмы, разница только в высоте: сорок, пятьдесят, восемьдесят этажей. Четыреста корпусов, втиснутые в строгую геометрию участка пять на пять километров. Геронтологический монстр, которого по незнанию можно принять за деловой район, произрастающий из берегов Залива. Хрустальные ульи с трепетно поддерживаемой экологией и микроклиматом внутри. Государственные дома призрения. Обитель для двух миллионов людей преклонного возраста. Не концлагерь. Но и не заповедник. Скорее, резервация, с сиделками, врачами, обслугой. Глядя на эти комплексы, что окружающей инфраструктурой сливаются в целые агломерации, видишь в них воплощение неосознанной коллективной детской обиды на стариков.

Заповедник – это больше про «нас», не про узников зеркальных башен. Одиннадцать миллиардов «молодёжи» делят одну и ту же Землю с тридцатью восемью миллиардами престарелых. «Молодёжь» – это те, кому меньше ста…

Такой же хрустальный комплекс высится в отдалении; похож на кристаллы кварца, произрастающие на подложке побережья. Следующий за ним, строго на таком же расстоянии. И следующий, сообразно строгости пересечения геодезических осей… Все они служат сердцевиной, вокруг которой произрастают районы с медицинскими городками, промышленными комплексами, башнями вертикальных ферм, складами. Все они сочетаются единым рисунком, фракталом, чей узор и рост скорее подчиняются законам сиюминутной логистики, нежели исходной логике создавших его инженеров. Перемежаются они с россыпями жилых кварталов. Целая агломерация, охватывающаяприбрежные области с одной стороны, и огибающая невысокие горы, и даже наползающая на них – с другой. Дикой земли нет нигде на ближайшую сотню-другую километров, наверно… Так или иначе, от одного горизонта до другого – её не разглядеть.

Ещё одна остановка. Людская масса редеет ещё. Я пересаживаюсь на освободившееся сиденье с противоположной стороны. Теперь состав разгоняется вдоль участка гражданской застройки. Мелькают отдельные усадьбы, многоэтажные жилые коробки, прорастающие меж зелени скверов, стеклянные фасады магазинов, досуговых учреждений, детские сады, школы, кафешки, снова скверики… Ни единого исторического строения. Районы возводились одновременно с гериатрическими центрами, по сути, будучи их инфраструктурной периферией. Весь этот мир служит геронтократии, сколь бы вторая не выглядела жалкой, и сколь бы первый не строил из себя пуп земли. Древние старцы, по сию пору хозяева, даже если их влияние принято считать чем-то косвенным. Они не вершат законов, не кричат с трибун, не правят империями – только тихо сопят в такт аппаратам ИВЛ. Но того достаточно, чтобы мир вращался вокруг них. Порядок вещей на свете один, и долго ещё не станет иным.

Коробки спального района обрываются в простор. Линия маглева незаметно полого уже сползла почти к самой земле, но берег теперь как на ладони, не закрытый нагромождениями зданий. Гектары плоских крыш, укрывающих огромные ангары теперь почти на уровне взгляда. Терминалы, эстакады, платформы мелькают перед глазами; причалы, что в отдалении, ползут медленнее, почти со скоростью облаков, вышки и морские краны в красной, белой и жёлтой раскраске похожи на праздничные скелеты юрских ископаемых. За ними – бескрайняя вода до линии горизонта. Низ – темнее, небо – щадящей пастельной бирюзы.

Гладь в дали посыпана чёрточками отмеряющих фарватер судов. Фоном им – белесые коробчатые призраки квантовых дата-центров, вынесенных на платформы в открытое море, и размытые слоем атмосферы, переплетённые паутиной коллекторов фазирующие башни КТВА, что реализуют в осязаемые гигаватты энергию скрытых эвереттовских состояний.

Эстакада маглева по дуге сворачивает на скалистую косу. Меньше минуты – и поезд ныряет сквозь распахнутый зев в электрический сумрак туннеля, прорытого под Заливом.

[1] «Автостопом по Галактике».

3

Кондиционеры надрываются, разбавляя платёжками «Электросети» уличные плюс тридцать до комнатных плюс девятнадцати. Толкаю перед собой дверь. В гостиной кажется темно, как в пещере, после яркого утра.

Мила хлопочет, утрамбовывая вещи в дутую сумку. На ней серые спортивные штаны свободного кроя, белая футболка, волосы на затылке стянуты резинкой в хвост.

– Это ты, Серёж? – Она не оборачивается.

– Да, я, – отвечаю.

– Как смена прошла?

– Пойдёт.

– Выспаться не дали опять?

– Там следят, чтобы санитары не филонили. Обязательно найдут, чем занять время. Ты в студию?

– Да, уже опаздываю слегка. Я возьму машину.

– Да, хорошо.

Лето. В иной сезон работа её приходится по обыкновению на вечер, когда заканчиваются учебные часы. Нынче, раз у детворы каникулы и родители стараются своих чад чем-то занять, Милин рабочий график в танцевальном кружке заметно уплотнился.

– Славик дома?

– Нет. Помчал на велосипедах кататься с младшим Кибернетиком. Проследи, чтоб пришёл пообедать.

– Ты, получается, застрянешь до вечера?

– Сегодня – как белка в колесе. Четыре занятия подряд. Фухх, – под итог выдыхает она, будто уже отработала весь этот суматошный день авансом. При этом, не прерывает своей суеты: оказывается то в одной части комнаты, то в другой и мне порой, хочется спросить, не разжилась она где-то между прочим волшебным даром телепортации. Так оно, по крайней мере, выглядит с моего ракурса.

– И курсы массажа ещё, – подсказываю я.

– Нет. Пока решила этот навык отставить в сторону. Не успеваю всего. Осенью по новой запишусь.

– Деда накормила?

– Да, позавтракал твой дед. – Мила подхватывает сумку за лямки, в два шага приближается, клюёт меня в щёку. – Ладно. Я побежала. Кстати, на вечер сговорились с Кибернетиками устроить ужин на природе. Сказала им, что ты участвуешь.

– Ага, понял, – отвечаю, не сходя с места.

Кибернетик – это Лев. Глава соседского семейства, а прозвище, конечно же, мы приклеили ко всему его табору. Мы с ним одногодки. Работает каким-то там старшим сотрудником в научной богадельне, занятой коннектомикой. Отрасль считается перспективной, и достаток в семье Кибернетиков будет несколько повыше нашего. Это нетрудно заметить сразу, хотя бы взглянув на стоящие рядом наши дома. Сие не значит, будто бы я с домочадцами перебиваемся с копейки на копейку – нам хватает вполне. Так, в некоторых мелочах только разница. Лев с женой ездят каждый на своей машине, ну, там, кофе подороже, дом на один этаж выше, может, к одёжке другой логотип, тот что чуть престижней, пришит. А так – никакого зазнайства. Всё просто. Нормальные, вполне себе дружеские меж нами отношения. Подозреваю, не будь Мила со Львом какими-то дальними родственниками, наше общение, возможно, закруглялось бы на чём-то не далее «Доброе утро-день-вечер», или «Привет, соседка. Слушай, у меня соль закончилась, не поможешь?» А может, всё было бы точно так же, как сейчас.

Мила выпархивает в дверь. Я провожаю взглядом её спину. Некоторое время после топчусь посреди гостиной, раздумывая, что сделать дальше.

Заглядываю на кухню. Выдёргиваю из отсвечивающего радиоактивной зеленью геля, которым заполнена камера вместо полок, две оставшиеся бутылки пива. Правлю в ближайшее крыло дома, заглядываю в приоткрытую дверь комнаты.

Устроив ладони на коленях, слегка запрокинув голову на подушку, приткнутую в изголовье, старик мирно дремлет в кресле… Под выкрученные на полную громкость свист и скандирование хоккейных болельщиков, под возгласы комментатора, захлёбывающегося тирадой столь воодушевлённо, будто ему штопор в задницу вкрутили. Рядом столик со всякими стариковскими мелочами вроде очков без оправы, брошюры с неразгаданными кроссвордами, блистеров с таблетками, воды в изотермическом стакане.

– Здорово, дед. – Легонько хлопаю его по плечу.

Дед, очнувшись, приподнимает голову.

– Ааа, это ты, внучек. Привет, привет. – Голос его громкий и зычный, будто он изначально собирался перекричать телевизор. Я пожимаю протянутую им руку.

– Как дела?

– Такой вопрос от родни вот уже десять лет как выродился в издевательство. Какие у меня дела-то могут быть? Созерцание, размышления, сожаления… всё о прошлом. Последних – больше всего. Сижу ещё вот, слежу за собой – дышу ль ещё? Или примеряюсь осторожно, чтобы правильно пёрнуть, да не обосраться случайно, или чихнуть так, чтобы не рассыпаться.

– Да, брось ты. Надо было тебе с бабушкой в санаторий ехать. Развеялся бы. Всяко веселей, чем сидеть тут сиднем в четырёх стенах. И бабуля, поди, обиделась, что одну её отпустил.

– И? Какая там компания кроме бабули? Такие же старые развалины? Бабке лучше – от меня отдохнёт чуть. А мне с молодёжью интереснее.

– Чем тебе тамошние санитарки – не молодёжь?

– Та, эти ж пигалицы только за деньги улыбаются. Не люблю лицемерия. А тут, всё покамест по-честному.

– Во, значит, как?

– Вот так. Как поживают твои ископаемые?

– Это ты про мою службу? Так, куда ж они денутся? Все живы.

– А мои предки?

– Не узнавал. Сегодня в другой стороне географии был. В следующую смену ближе буду. Загляну к ним в гости, справлюсь тогда.

– Тогда, привет им от меня передавай.

– Ага, передам.

Я всё же убавляю громкость. Похоже, голова от этой трансляции у меня болит больше, нежели у деда. Имакс-голограмма развёрнута в полстены; без перманентного фонового ора хоккеисты теперь кажутся не столь резвыми – напоминают, скорее, разленившихся рыбин в здоровом аквариуме.

– Это что там?

– Хоккей.

– Ага. Кучка нахлебников. За что их кормят-то? Чего тогда сетуют, будто экономика всюду, куда ни плюнь, напряжена до предела?

– Публику развлекают твои хоккеисты – тоже польза. А то от уныния все сдохнем, если всё лишь по протоколу.

– Дадут нам сдохнуть – жди. – Старик отжимается от кресельных ручек. Спешу ему помочь. Дед принимает мою руку, но при этом брюзжит: – Сам бы справился. Ещё в лобик поцелуй. – Это я пропускаю мимо ушей. Деда тянется за пристроенной у спинки кресла палкой. Опираясь на неё, переставляет ноги поначалу с трудом, но через пару-тройку шагов расхаживается и правит к стеклянной двери на террасу уже бодрее. Тем временем, я слежу, чтобы он случайно не запнулся. Нет, с координацией у него всё в порядке. Порой, подозреваю, что и палка, скорее аксессуар подчёркнутой стариковской статусности (мол, возраст равно мудрости), нежели что-то действительно служащее полезным инструментом.

Наш район – в отдалении от побережья. Так даже лучше, думаю. Жара меньше, пляжей с шалманами никаких. С заднего двора терраса смотрит на густую хвойную посадку. Стволы, кора, разлапистые ветви, приятный полусумрак, почва посыпана прошлогодними порыжевшими колючками, запах свежести и сама, собственно, свежесть. Тихо. Городской шум глохнет «где-то там». Иллюзия такая, будто на самом деле живёшь в лесу.

Дед усаживается в плетёное кресло. Слышно, как по-стариковски поскрипывают доски – наверно, с дедовыми костями они заодно.

Подтаскиваю столик, второе кресло. Откупориваю обе бутылки. Возвращаюсь в дом за посудой, потом обратно. Деду наливаю пиво в прихваченную кружку. Тот делает глоток и резюмирует строго по классике:

– Эх, вот, в наше время пиво варили – совсем другое дело было. Не то, что сейчас.

– Эти твои «в наше время, чего уж нет теперь», ты к чему угодно приклеишь – я-то знаю, – смеюсь в ответ. – Нормальное пиво – не бухти, давай.

Впрочем, это я рано, пожалуй, рубанул так с плеча. Целая тема для разговора отвалилась, на час продолжительностью, не меньше.

– Ладно, признаю, – хитро улыбается он в кружку, – не самое плохое. Но трава раньше, всё ж, зеленей была.

– О, тут я и спорить с тобой не стану. Так оно и было. Отлично помню сам...

Славкина голова выглядывает на террасу из просвета в шторах, занавешивающих дверной проём. Замечаю, что волосы его заметно выгорели.

– Привет, пап. Привет, дед Толя.

На пацане кроссовки, зелёные шорты по колено и синяя футболка с белыми вертикальными вставками, меж которых приютился логотип футбольной команды в образе оседлавшего мяч орла внутри витиеватой розетки, и фамилия какого-то именитого игрока (не разбираюсь я в них – что-то со мной, видать, «не то»).

– Ну-ка, – произносит дед в своей обычной неспешной манере. – Поди-ка сюда. Присаживайся.

Славка с размаху бухается деду на колени, что аж мне приходится воскликнуть:

– Эй, эй, аккуратней. Не разрушь деда.

– Ничего страшного, – резюмирует его прадед. – Давай-ка, рассказывай, как твои дела…

– Нормально.

– Чего лёгкий-то такой? Исхудал, что ль?

Славка пожимает плечами.

– Каши мало ешь?

– Двигается много, – констатирую я в защиту, при этом посмеиваясь. – И чего это всем старикам хочется, чтобы их внуки были обязательно жирными? Ни одного не встречал, который думал бы по-иному.

– А что возьмёшь с сушёной воблы? Кожа, кости, и нет ничего.

– Наберёт ещё своё. Ты мне то же самое говорил.

– Так, не зря же говорил.

– Не зря.

Тут мне приходит в голову, что ведь и я в Славкином возрасте точно так же сидел у деда на коленях. Что в те чёрт-те какие, казалось бы, давние времена, он уже был дедом. И вот, мы с ним ведём взрослые разговоры, будучи теперь практически на равных. И Славкин дед, мой отец – его сын.

Летит время. Не остановишь.

И ещё одно… Вот, завидую я тому, с какой лёгкостьюстарикам удаётся ладить с детьми. Сам я порой застреваю в размышлениях по тому или иному случаю, с какого бока подъехать к собственному сыну, да о чём с ним поговорить. Но вот, дед первый, и дед второй, не испытывают в таких вещах ни малейших трудностей.

4

До той самой вожделенной «природы», будто специально созданной ради коллективных посиделок, подобных нашим, достаточно пересечь сумрачную полосу насаждений. С одного края эта полоса имеет границу с малоэтажной жилой застройкой, чьим примером, разумеется, предстаёт то замечательное умиротворение с моего заднего двора; с другой участок хвойного леса упирается отчасти в русло реки, а отчасти перекрывается скальной возвышенностью, начинающейся выше по течению. Дальний берег перегораживается почти отвесной каменной грядой, похожей на высоченную стену. Получается, что в некотором отдалении река протекает вдоль теснины. Русло само по себе довольно широкое и пологое, и обычно выглядит всё так, будто это никакая река, а ручей, протекающий внизу по белой широкой полосе галечниковой осыпи. Старый автомобильный мост, перекинутый через теснину над руслом, вознесённый на высоченные ноги бетонных опор (они метров под тридцать высотой будут, не меньше), порой выглядит карикатурой, поскольку водную преграду легко можно перейти вброд. Впрочем, столь мирная картина изредка имеет свойство меняться. Например, как то происходит сегодня. Спокойный кристально прозрачный ручей, обыкновенно лениво вившийся в галечниковой выемке меж редкими крупными камнями, после недавно прошедших где-то в горах проливных дождей, вымахал в мощный поток, почти достигающий заросшей зеленью почвы. Вброд теперь, уж точно не пройдёшь. Да и заходить с какой-то иной целью в потемневшую мутную воду, которая бугрится на перекатах, в иных местах, пожалуй, даже опасно. Но вот, смотреть на это нежданное буйство с берега, теперь очень даже занимательное предприятие, особенно когда мимо проплывает что-то вроде принесённого откуда-то издали дерева, похожего со всеми его ветвями и корнями на чудовище со щупальцами и кривыми клешнями.

– Вот, сколько ж силищи-то у природы! – резюмирует по поводу Лев, уперев руки в боки и застряв на минуту у самой кромки обрывистого края. – А ведь, не замечаем, когда оно всё спокойно. Чувствуем себя в безопасности, и не думаем, что всего-то одного щелчка хватит – и она снесёт всё, что мы так долго строили.

Всего лишь вода…

Его реплика заставляет меня вспомнить о сверхновых, одной вспышкой способных сдуть любую жизнь в пространстве десятков световых лет. Над нами дамокловым кирпичом висит Бетельгейзе. Да и чего поменьше с лихвой хватит – десятикилометрового валуна, например, что по неизвестной до поры орбите правит из области Оорта.

Обеими нашими семьями – рассыпаемся на поросшей травой полянке, размещаем принесённый с собою в руках инвентарь – пару раскладных столиков, стулья, покрывала, коробки с провиантом, и прочую такую мелочь. Состав команды следующий: два с половиной поколения, то есть Лев с супругой, я с супругой, оба подростка, и мать Льва. Два наших девяностолетних деда и мой, вернувшийся с работы отец предпочли остаться дома. Пацанам разрешается поплескаться только лишь в заводи, но оба воротят носом, отказавшись от водных процедур, едва только заглядывают в эту муть. Родителям, конечно, того только и надо.

Впрочем, мероприятие в антураже сей прекрасной локации, не длится долго – час, может, полтора всего. Успеваем только разложиться, занять досужей болтовнёй таймлайн, занятый жаркой картошки и прочих овощей (даже до мяса дело не успевает дойти). Мошкара и комары, по-видимому, озверевшие от устоявшейся в последнюю неделю жары, донимают так, что хоть дымовыми шашками отбивайся. А потом, вишенкой на торте, красуется начавшийся вдруг дождь. Причём, предпосылок буквально час – никаких. А потом – подкатившие тучки, несколько коротких залпов грома, и вот уже вода обещает пролиться с неба плотной стеной. Лев, «пока не началось», предлагает свернуть лавочку и вернуться, чтобы продолжить всё на «своей территории».

Так и делаем. Сгребаем охапками ящички, контейнеры, судочки, тарелки.

Смерклось. Возвращаемся обратно через лес, освещая путь фонариками. Кто во что горазд: от тех, что встроены в IQ-пады, или в чью-то шариковую ручку, или в наручные часы.

Смежные дворы меж нашими домами не разделены никаким забором. Границу определяют лишь высаженные в редкую линеечку туи, чьи лохмы то я, то Лев периодически отстригаем до геометрически точной конической формы. Дистанции меж каждой из них достаточно, чтобы поместить шатёр на каркасе из гнутых алюминиевых трубок. Развёртывание всей конструкции занимает не дольше десяти минут, и вот – и рай, и шалаш, собственно, готовы. Столы с уже готовой закуской расставлены, в жаровне весело подгорает мясо, Лев с крыльца тащит в обеих руках по пластиковой упаковке с пивом. Вечер, не иначе, обещает быть удачным, несмотря на то, что непогода (да и можно ль обзывать это «непогодой», если жара, по результату, спадёт и дышать станет гораздо легче?) загнала нас обратно в цивилизационное лоно.

Под навесом рассаживаемся уже в полном составе: оба разменявших девятый десяток «сеньора» – прадед Толя и прадед Николай Михайлович, и мой прямой родитель, а также отец и мать Льва. Лариса, Лёвина жена, вместе с Милой, некоторое время хлопочут с посудой (первая – на правах хозяйки территории, вторая – из женской солидарности), и, управившись, также присоединяются ко всем остальным собравшимся.

Дождь надолго не задерживается, выполняет декларированную «задачу-минимум» – прибивает городскую пыль к земле, разгоняет назойливых насекомых – и отваливает к востоку, растеряв по антрацитовому фону белесые и дымчатые обрывки облаков. Ночь понемногу и скупо просверливает натянутую по небу мембрану на ту сторону мироздания, где светло и ярко.

Дальше следует поедание приготовленного, меж весёлой досужей болтовнёй и откупориванием пивных банок под доносящуюся из открытых окон музыку. Постепенно компания дробится на кучки по интересам. Пацанва находит замену неудавшемуся речному заплыву в развёрнутом в дальнем углу усадьбы и заполненном водой надувном бассейне. Пенсионеры обосабливаются за отдельным столиком, увенчанным шахматной доской – самой что есть, ортодоксальной, из дерева, и с резными фигурами.

В целом – всё тепло и иногда весело. Хорошо расслабляют такие вот милые посиделки. Что-то сродни снятию длительно накопленного напряжения одним решительным шагом – упиться разом в студень, и завтрашнее похмелье обязательно даст старт жизни с чистого лица. Сегодня, конечно, меры не столь радикальны, но эффект окажется вполне удовлетворительным.

Занимать коллективный досуг разговорами о работе, как известно, дурной тон, и по губам бы за это шлёпать. Но, средь всех собравшихся не сыскалось выпускников института для благородных девиц, так что тема неизбежно её, работы этой, касается. Причём, злостным нарушителем правил хорошего тона оказываюсь… я, принявшись пытать Льва:

– Так, к чему вы собираетесь в итоге вырулить со своей коннектомикой?

– Для начала – создать эмуляцию человеческого мозга.

– То есть, такую, чтобы прямо «один в один».

– Не меньше, конечно. Рефлективную модель, которую впоследствии, надеюсь, удастся обучить путём тесного контакта с оригиналом.

– Цифровое сознание, значит. И цифровое бессмертие, – заключаю я утверждением.

– Определённо.

– И чем это «бессмертие» лучше биологического?

– Да, полно преимуществ! У нас хренова уйма долгожителей, которым уже невыносимо находиться в своих рассыпающихся телах. Ты-то наблюдаешь это чаще, чем я. Своими глазами это видишь, а не как я витаю во всяких исходных абстракциях.

– Ах, вон вы куда метите! – Откупориваю следующую банку, едва успевая отхлебнуть рванувшую вулканом пену, чтобы ничего не пролить на стол. – Перенос личности на твердотельный носитель, понимаю. Только вот, разве такое возможно в принципе?

– Чего это у тебя возникли сомнения? – парирует Лев, отваливая на спинку стула. Короткорукавая рубашка его расстегнута на все пуговицы, волосатая грудь и круглый живот белеют в электрическом полусвете полосок люминесцентного скотча, что наклеены на внутреннюю поверхность тента.

– Так, получается только идеальная копия. Но, оригинал никуда не девается.

– Если копия не отличается от оригинала совершенно ничем, не равна ли она оригиналу?

– Ну, это всего лишь бомжеватая софистика. Это вот на такие спекуляции повелись распределители бюджета и ввалили в вашу богадельню изрядные деньжищи? Или, им по фигу, чем там всё подытожится, лишь бы самим погреться, а там, обывателям достаточно втереть такую чушь?

Лёва обиженно поджимает губы и складывает руки на груди.

– Никакая это не чушь. Вот, представь такую конструкцию, для примера. Не стану подпрыгивать выше земли и рассуждать о всяких суперменах. Возьмём гипотетически обычного человека с развивающимся нейродегенеративным расстройством. Да, обычного старика, по сути. Он понемногу теряет память, деградирует его личность. Почему не включить дополнительный контур, имитирующий полностью нейронную архитектуру? Внешнюю память, которая будет компенсировать утраченные участки коры. – Видно, что Лев старается формулировать объяснения языком настолько примитивным, чтобы я хоть что-то понял и при этом не шибко запутался.

Пока не запутался. Киваю:

– Допустим.

– Функционально память эта ничем не отличается от его собственной. То есть, всё работает как неотъемлемая часть биологической архитектуры. И вот, постепенно, отмирающие участки заменяются искусственным носителем. Человек использует эти элементы как свою обычную память, с теми же функциями. Если допустить, что все сто процентов живой материи по итогу заменены на «железо», куда денется личность?

– Хмм, наверно, окажется внутри этого «железа», – соглашаюсь я, вынужденный немного сдать позиции.

– Вот же! То есть, точкой «А» у нас выступает эволюционный мозг, а точкой «Б» получается цифровой носитель. И в одной, и в другой у нас содержится человеческая память со всеми рефлексами, отражениями окружающего мира, и прочими признаками личности. Значит «А» в результате нескольких последовательных «замен» в точности равно «Б». Почему тогда не исключить промежуточные величины, если уравнение удовлетворяет всем исходно поставленным задачам?

– Не знаю, в чём подвох, но мне кажется, что это совершенно разные вещи.

– Тут ты, Серёга, снова цепляешься за свою философию.

– Ни за что я не цепляюсь. Не сходится что-то.

– Вот, проект и подразумевает, чтобы всё «сошлось». Или, по меньшей мере, ставит задачей выяснить, насколько всё сходится с теорией. И понять, как в этом случае сработает антропный принцип, который ты, дружище, всё время норовишь запихнуть в голову паровоза.

– Ага, и опять всё упирается всего лишь в веру. Похоже на возврат к религиозным догмам, а не на реальную науку.

– Снобизм.

– Может, так, – пожимаю я плечами, примирительно сходя с дорожки ненужного никому спора. – Какие цели тогда, помимо очевидных?

– А, чёрт его знает вообще, что там «очевидно», а что нет, – отмахивается Лев. Впрочем, решается продолжить при всём образовавшемся вокруг его ремарок скептицизме. – Посыл, собственно, в том, чтобы оцифрованное сознание какое-то время хранилось на «твердотельном» носителе. Быть может, придётся создать некую симуляцию реальности, пока сознание пребывает в дискретной ипостаси… чтобы ему было нескучно. Впрочем, можно и без этого. Достаточно параметров «включено» и «выключено».

– Не иначе, – подсказываю я, – такое решение – способ освободить место для «складирования» стариков.

– Называть можешь как угодно. Суть же останется одной и той же. Со временем, на биоптате ДНК носителя выращивается клон, здоровый, молодой и прочее десятое. Органический мозг впоследствии обучается на цифровом носителе. То есть, получается, по итогу «возвращение» личности в биологическое тело.

– Ах, вон вы куда целитесь! – восклицаю я, обнаружив тем самым, что несколько нагрузился пивом. – То есть, получается, что у «исходных» стариков появится легальная возможность умереть.

– Не думаю, что такой вариант можно однозначно назвать «смертью». – Вот, Лёва, как выглядит, так и рассуждает, будто вовсе «ни в одном глазу». – Скорее, что-то сродни хранению личности, до лучших, так сказать, времён. Пока всё – лишь эксперимент. Предстоит выяснить ещё, не реализуется ли после «перезаписи» исходная личность в какой-то из линий «ансамбля». Тогда, конечно же – провал. Но, теория достаточно стройная. Математика пророчит успех.

– Стоит обратить внимание на потребные мощности, – вкручиваю я очередную шпильку. – Сколько системной ёмкости займёт хранение одного лишь коннектома? Недурной такой сервер нужен просто для содержания базового конструкта. А если ещё и «обученного», так, вообще – полный швах! Со сжатием данных фокус не сработает, так ведь?

Этот мой аргумент, признаю, может оказаться несколько шатким. Глупо полагать себя «самым умным», дескать, никто из этих бестолковых учёных не обратил внимания на столь очевидное обстоятельство и не принял его в расчёт.

– А, провал и есть. Сразу видно. – Мой родитель до этой секунды помалкивал, лишь внимательно слушал.

– В это-то и цель эксперимента. Выяснить, насколько идея жизнеспособна.

– Пустая трата времени и денег. Впрочем, для кого-то – нисколько не пустая. Уверен, именно с этой целью всё и замышляется. И, конечно же, даже в случае провала, такая идея всплывёт, так или иначе, снова. Немного погодя. Причём, не единожды. Неисчерпаемая «кормушка». – Отец смеётся.

– Вот, люблю я людей, которые смотрят на мир с оптимизмом! – заключает Лев, ничуть не потеряв уверенности в собственных аргументах. Впрочем, он тут среди нас специалистом в теме, а мы с отцом так – невежды, пытающиеся изображать из себя эрудитов.

Моему отцу шестьдесят три. Возраст пока достаточно «юный», чтобы позволить себе рассуждения на подобные темы в рамках отвлечённой теории. Обычно уныние приходит по выходу на пенсию. Уверен, участвуй в этом разговоре дед, тональность была бы иной. Чего бы было в ней больше – надежды, или, напротив, фатализма – даже предсказывать не берусь. Невольно оглядываюсь на двоих наших старцев. Нормально всё. Увлечены своими шахматами. Совсем другие люди, чьи заботы совершенно об иных материях. Если даже подслушивают, то виду не подают, по меньшей мере.

– Вот что! – сообщаю я, обращаясь к своему соседу. – В четверг отчаливает «Мейли». Я вот, думаю, смотаться – занятное зрелище обещает случиться. Славку с собой возьму. Вы как, насчёт присоединиться?

Лев секунд пять прикидывает арифметику в уме.

– Нет, я на работе. И Лариса тоже занята. – На всякий случай, он оглядывается на жену. – Так ведь?

– Да, к сожалению.

– А младшего вашего со мной отпустите? Сохранность гарантирую.

– Это, в какую точку географии?

– Меловая возвышенность.

Лев, очевидно, прикидывает предстоящий маршрут, представляя в уме карту.

– Далековато.

– Думаю, если утром четверга выехать, то обернёмся к пятничному вечеру. Зрелище-то на ночь запланировано.

– Раз уж гарантируешь… – подхватывает Лариса, – что ж. Ничего не имею тому против.

– Я тоже – ничего против, – подтверждает Лев.

Что ж, хотя бы в этом договорились без трудностей.

Совсем уж темнеет. Досиживаем ещё примерно полчаса, потом сматываем удочки. Коллективными усилиями управляемся с грязной посудой и пустыми банками, сворачиваем шатёр, выгоняем ребятню из бассейна…

Помогаю своему деду добраться до кровати.

– Эх, сдаёт Колёк, что ль? – скрипит он, проползая через комнату. – Три партии подряд – вчистую его выдрал.

5

Щёлк. Всевышний тумблер запускает шарманку. Барабан длиною окружности в двадцать четыре часа считывает типовую программу очередного дня со вставленных в прорезь перфокарт. Случайные двоичные пробивки дадут накопительный эффект лишь к вечеру на выползающих в эфир новостях. Пока лишь база – раздёрнуть теневые шторы с наклеенными звёздами из алюминиевой фольги, крутануть ручку на колесе (непременно через такелажный блочок для плавности хода) с накручивающейся на него леской, с другого конца которой подвешен вырезанный ножницами круг. Картонка. Фольга на этот раз из золота. Ай, бросьте, какое там золото… Дешевле надо. Медь с цинком всего лишь… мангейм, оранде, или титановый нитрид – те лучше сойдут для обмана. Никто ведь не станет всматриваться нарочно. Кому оно надо, возиться с кислотой, или задирать голову к небу? Маляры с белой краской запаздывают, или вовсе забастовали – насчёт облаков сегодня облом, уж извините, держите синий фон и жару, хватит вам.

Поезд сворачивает в правую ветку туннеля. Потом – из-под днища наполненной ванны залива наружу, прямо лицевой своей частью встречать солнце, которое как раз сейчас выпутывается из кристаллической решётки кластерной застройки. Слева – знакомые высоченные башни. Стерильное стекло, параллельности, перпендикулярности, одинаковые садики на открытых балкончиках, хром ограждений. Издали кажется, будто на них ни пылинки. Вблизи – тоже. Идеальная чистота микроэлектронной промышленности, заразившая вдруг дома престарелых. Быть может, что-то переменилось за минувшую ночь, и за этими гектарами оконных зеркал теперь не поедаемые энтропией старческие тела? А их цифровые аналоги, упокоенные внутри отливающих чёрной эмалью электронных ящиков, что рядами и этажами теснят друг друга в калиброванном микроклимате бесконечных коридоров и залов? Как будто сбылась в одночасье мечта начальников Лёвиного Проекта.

Нет, всё по-прежнему. И даже больше. Видно, как справа по курсу растут в прибрежных водах насыпные острова, как множатся фундаменты на круглосуточном кормлении строительным бетоном, как растут оцинкованные скелеты новых башен. Как появляются каждый день новые, взамен ветшающих, и добавком к тем, что эксплуатируются по сей день. В полку подопечных страховой и коммерческой «геронтократии» прибывает непрерывно. Людская старость – основа всея экономики, прибыльная ниша нашего мира посреди остальной мультивселенской бесконечности, вовремя не углядевшей выгоды в декларировании презрения к смерти.

На земле победившего детерменизма места пока хватает всем.

От станции маглева до «своего» корпуса – два шага. Вездесущее стекло в алюминиевой рамке дверей, «предъявите патент и пропуск», «ага, вот они», «сотрудник такой-то», верификация, биометрия, экспресс-тест на инфекции, с маршрутной картой на склад за спецовкой и СИЗами, лифты, коридоры. Целую смену сегодня в пластиковом скафандре биозащиты. Защищает не тебя, а полуживые тела, которым положена стерильность и покой. Тысячам тел, расположенных строго в пространственных осях, строго по параллелям и меридианам зала площадью не меньше футбольного поля. Ширина проходов, расположение аппаратуры, технология и эргономика, температура, влажность, скорость движения воздуха, да и твои движения тоже – по стандарту в жёстких квалитетах. Потолок высокий, но размер круглого технологического зала визуально опускает его так, что невольно пригибаешь голову. Цвет везде белый, без единого пятнышка и без единой потёртости, где-то разбавлен хромом, что бликует в мириадах ярких точек светильников. Теней тоже нет. Кондиционеры шелестят на инфразвуке, переработка тепловой эмиссии от еле дышащих полутрупов жрёт электричество с аппетитом на зависть любому дата-центру.

И кроватей нет. Каждый старик висит в пространстве внутри хромированного каркаса. Всей опорой – тонкие проволоки, вдетые в сочленения и суставы, пропущены сквозь отверстия, просверленные в костях. Как у марионеток. Вся блестящая паутина коммутирована с функционалом нержавеющей механики, дороговизны и безотказности швейцарских часов, призванной обманывать гравитацию. Регулировать пространственное положение тел – медленно и незаметно, но непрерывно – поворачивать, наклонять, предупреждая образование пролежней, купируя застои и скопление жидкостей, предотвращая некрозы, заставляя кровь циркулировать по старческим сосудам и венам с выверенной скоростью. Каждое тело закутано в биотеховский кокон, по сути в симбиотический экзогенный организм, «матку для взрослых» с железами, нейроноподобными миостимуляторами, кровеносной системой и прочими необходимостями, которые благополучно успели отказать внутри подопечных мумий. Монитор биометрии, баллоны с кислородом, трубки, градуированные банки с аптечными микстурами и кормовыми композициями – всё это встроено в каждую гарнитуру.

Фигуры в хрустящем пластике костюмов, точно такие же, как и я, размеренно и плавно проходятся меж белой гидропоники «овощных грядок». Иногда склоняются над коконами, меняют склянки, вручную вносят в систему контроля рекомендованные врачами протокольные инструкции. Вынимают из слотов бачки с отходов жизнедеятельности, вставляют пустые. По воздуху снуют сервисные дроны; порой зависают, деловито пристраиваются к коконам, будто бабочки на цветы.

Старики-куколки не увидят тебя и, вероятнее всего, не услышат. Даже не моргнут на «да» или «нет». Тем не менее, эпикриз утверждает их клиническую жизнь. Остатки их разумного «я» ламинарно дрейфуют в пространстве сновидений, собственного ль «кинопроизводства» или индуцированного REM – не так уж важно.

Запах медикаментов, озона, противогрибковых мазей диффундирует сквозь твой изолированный от всякой среды костюм. Последнее – точно, психосоматика. И даже несмотря на то, что тебе это ясно как день, всё равно трёшь себя под душем, выгоняя всю пропитавшую твою кожу химию.

Двадцать четыре часа в тихом, цвета больничных простыней, коллективном хай-тековском склепе – твоя рабочая смена. Время не делится здесь на день или ночь. Монотонная белизна царит годами и десятилетиями. Выгораешь здесь быстрее, чем где либо.. Физически – не труднее, чем где-то ещё. Психологически – хоть на стенку лезь. Угнетающая безэмоциональность, помноженная на осознание, что безмолвная «недвижимость» вокруг тебя – никакие не роботы, пропитывает тебя насквозь. Ты промокаешь ею, будто оброненный в лужу обрывок газеты, как тряпка в ведре воды. Даже перерывы на «что перекусить» не подразумевают обмен досужими фразами с коллегами по смене – просто не хочешь ни о чём разговаривать. И они не хотят.

Беседа с психологом как раз после смены здесь ворует половину выходного дня – мероприятие обязательно-принудительное. Профдеформация и выгорание среди работников центров – частый симптом.

Смены по расписанию не назначаются подряд в один и тот же корпус или отделение. Моя рабочая «шахматка» рассредоточена на «Санаторий», «Детский сад», «Ясли» и «Склад». Проходишь одно за другим каждую смену, а потом – снова по кругу в том же порядке. Градация отделений определена по возрастам подопечных, и по состоянию их здоровья. То есть, всё комплексно. В «Подготовительной группе», «Склепе» и «Лепрозории» работают только прикреплённые специалисты, те, чьи рабочие места не меняются, ибо далеко не любая квалификация оказывается подходящей. В этих отделениях я побывал только несколько раз, да и то в рамках ознакомительных экскурсий. Таких как я, простых сиделок, там нет. Всё серьёзно.

В частности, «Подготовительная группа» – это вообще что-то из области запредельной геронтологической медицины, и стоит несколько особняком от всех остальных отделов. Но «группа» также встроена в общую систему. Иначе и быть не может – лишних деталей этот огромный механизм не содержит.

«Лепрозорий» – жуткое место. Сосредоточение страданий и боли. Причём, зачастую боли той, которую невозможно унять никакими медикаментами. Комплекс, где содержат стариков с неизлечимыми недугами – теми, которым давно положено стать смертельными, да всё никак... Стонущие, кричащие… или молчаливые, ибо нет сил кричать. Люди, для которых боль стала вечным спутником. Половина этих лежачих в голос или молча молят об эвтаназии. Мольбы их тщетны. В их личном аду, впрочем, как и повсюду – на смерть наложен мораторий.

Детерменизму плевать, в каком виде он реализуется. Лишь бы объект был жив, а страдания – его личные трудности.

6

Квантовое бессмертие. Вот стержень всего.

Приставь ствол к виску. Закрой глаза. Спусти курок. Пуля вышибет твои мозги; серая тушёнка, сдобренная осколками черепных костей, брызнет на стену. В большинстве возможных реальностей ты – гарантированный труп. В бесконечном ансамбле миров вероятность избежать летального исхода ненулевая. Ты обязательно откроешь глаза в одном из них. Сухой щелчок вместо пустоты, та же комната вместо темноты. Осечка. Взбаламученное адреналином сознание не хочет повторения.

Ты не попал под колёса грузовика, в последнюю секунду изловчившись и отшагнув назад. Самолёт, в котором ты летел, только лишь благодаря чуду не свалился в море. Ты переболел той чудовищной заразой, которая отправила к праотцам прорву прямоходящих, а врачи за твоей спиной пожимают плечами, удивлённые самим фактом того выздоровления. Мало ли таких примеров?

Выжил ли? А точно, что именно ты?

Если ты здесь – то выжил. Или… если выжил – то ты здесь.

Добро пожаловать на финишную прямую… с которой ты не сойдёшь. И протяжённость той прямой стремится к бесконечности. Во всяком случае, «большие числа» утверждают именно так.

Эвереттовское многомирье сойдётся для бесчисленного множества «тебя» именно здесь. Дело не в особых физических свойствах этой вероятностной линии – то было бы слишком уж сказочной фантастикой (правда, досужих спекуляций на такую тему – хоть отбавляй). Но максимум усилий приложено для того, чтобы случилось именно так, чтобы ты пришёл сюда. Культивировалось всё чёрт-те с каких времён, да так и продолжает только нарастать. Мало кто вспомнит стартовую точку. Не исключено даже, что «исходник» ревностно скрывают. Да, собственно, все привыкли… особо копаться в древней истории, да ломать голову над вопросом «с чёго всё началось», мало у кого возникнет особая охота. Чей-то случайный анабиоз, эпидемия «тибетского транса», или кто-то первый замёрз в горном леднике, да воскрес как тот оттаявший мамонт – мало ли… Таков устоявшийся порядок вещей – и всё тут. Тысячелетние старцы, упокоенные за толстыми стенками и наглухо задраенными люками микрометрически стабилизированных экологий «усыпальниц Гизы», отсеченные от ставшей губительной для них внешней среды мира «живых» – не погрешность выборки и не единичные эпизоды условного долгожительства. Скорее, скучная статистика… ощутимо давящая на бюджет. Или, напротив, ортодоксально его формирующая.

Тридцать восемь миллиардов «ископаемых». Это ещё хорошо, что демография рванула вверх не во времена шумеров, а только последние пару веков. Существенный процент престарелых не лежит всё время, глядя пустым взглядом в потолок. Иначе имеющихся на сегодняшний день технологий не хватило бы для их жизнеобеспечения. И энергоресурсов. И персонала, чтобы блюсти должные условия и потребный уход – тоже.

В некий неотслеживаемый момент бессмертие (или, если цепляться за точности, смерть, отсроченная в неопределённо далёкое будущее) переродилось в основу «нашей» мировой экономики. Да и «многомировой» – отчасти.

Иные реальности готовы нам платить. Наша «ветка» готова предоставить услуги, будучи гаванью мультивселенского бессмертия. Расплачиваются, конечно же, не деньгами. «Они» поставляют нам необходимые технологии в виде потребных инноваций, в виде разработанных техпроцессов, передаваемых через диалоговую среду, которую обеспечивают квантовые системы обмена данными. Причём, сей импортируемый «ими» технический прогресс должен идти «по нарастающей», ибо количество людей, перешагнувших ту границу, когда возраст перестает быть «самостоятельным и активным», только увеличивается. Аппетит растёт. Причём, почти по экспоненте. Иными словами, в условиях поставленной на промышленный поток ситуации, нам помогают удешевлять техпроцесс поддержания «бесконечной старости». Ну и, на хлеб с маслом тоже остаётся, иначе кто-то кого-то давно бы послал куда подальше. «Они» экспортируют нам ту прорву необходимой нам энергии, которую, останься мы в одиночестве, сумели бы добыть быстро, разве что, взорвав к чертям Солнце. «Мы», в свою очередь, содержим «их» стариков (на самом деле, старики не «наши» и не «их» – лёгкости физического перемещения меж параллельными реальностями не бывает в принципе; каждый из живущих родился именно «здесь», и никуда в другое место не денется).

Утверждение, что все стороны, тем самым, одновременно держат друг дружку за яйца, конечно же, было бы слишком примитивным. Лучше назвать это немного мягче: «взаимовыгодным сотрудничеством».

Возможно, всё могло быть иначе, останься уилеровская концепция отложенного выбора лишь досужей спекуляцией. Она, очевидно, не сработает в рамках одной изолированной «вероятностной вселенной», но в мультимировой системе она – фундаментальный закон. Если линия жизни оборвалась в одном месте, она непременно продолжится в другом. «Воскреснет» ли в ином из прочих миров человек, покинувший мир «наш» – факт ничем не доказанный. Но и не опровергнут он в той же мере.

Перестань люди массово умирать в некой отдельно взятой реальности, где всё, что связано с долгожительством, не поставлено на отраслевые рельсы – и внезапная социальная нагрузка, если и не убьёт сразу экономику, то пошатнёт сложившееся благополучие весьма серьёзно. В этом та самая причина, что с нами готовы любезно делиться и энергией, и наукой – понемногу, но практически все.

В общем, их выгода в том, чтобы люди умирали. Наша – в том, чтобы существовали вечно.

Впрочем, у медали не бывает только лишь одной стороны. Медицинские ошибки всё же случаются. Как и несчастные случаи. И непредумышленные убийства. И умышленные… В нашей ветке реальности физическая смерть статистически редка – но не невозможна. Глядя правде в глаза, она лишь постулируется таковой.

Только вот, я и подумать не мог, что снаряд, начинённый этим самым «исчезающе маловероятным» рванёт так близко.

7

Вернувшись, попадаю в сущий переполох. Не в моём доме конкретно. Но, далек ли мой дом от соседского?

Дед Коля, Лёвин дед – мёртв.

Мертвее и быть не может.

В доме Льва, и во дворе, полно посторонних. Из них какие-то в униформе, какие-то – одеты в гражданское, но выглядят не менее серьёзно. Лев, сидя на стуле возле обеденного стола, с каменным выражением на лице отвечает на вопросы (по-видимому) дознавателя. Последний скрипит кончиком авторучки по бумаге раскрытого блокнота.

Расспросить о случившемся я могу только Ларису. Та, правда, поражена настолько, что и двух слов поначалу связать не может. Приходится её в несколько подходов «поднастраивать», а потом ещё выравнивать линию разговора наводящими вопросами или повторением оных практически через одну-две произнесённые сквозь всхлипывания фразы.

Опустив все эти «господи ты, боже мой», «да что такое могло случиться», версия Ларисы заключалась примерно в следующем.

Старик встал ночью с постели. Вышел на улицу, пешком отправился вдоль автодороги, свернул на закрытую её часть, добрался до того приснопамятного моста, да бросился с него в реку. Неспокойная мутная вода вынесла тело деда Коли на каменный порог, километрах в трёх ниже по течению. Там его и обнаружили ранним утром следующего дня. Домочадцы обнаружили отсутствие старика также только с утра, ровно за пять минут до того, как раздался настойчивый стук в ворота усадьбы. Дед предусмотрительно оставил на столике у кровати смарт-браслет, который с онлайн-геолокацией, и непременно подал бы тревожный сигнал, да кого-то из родни разбудил. В общем, планировал изначально сделать то, что сделал. Несколько наружных видеокамер засняли деда Колю, неспешно бредущего по улице в направлении моста, да и, собственно, момент рокового прыжка – зафиксировали тоже.

Подозрения в умышленном убийстве при таком алиби, разумеется, отпадают. И сомневаюсь, что власти всерьёз будут рассматривать версию намеренного доведения до самоубийства, хотя этот пунктик внимательно рассмотрят через увеличительное стекло. Этим они, собственно, и занимаются как раз в эту минуту. Впрочем, что у Льва, что у Ларисы характеристика должна быть хорошей. И основной упор будет сделан на обвинении в халатности, относительно присмотра за человеком «с ограниченными возможностями». Последнее касается как детей, так и стариков, разумеется. И обвинение обязательно предъявят.

Даже если бы дед неосторожно повернулся, да сверзившись с кровати, убился в ту секунду, когда законный опекун случайно на секунду отвернулся – ответственность та же.

Любая человеческая смерть законодательно и априори постулируется как катастрофическое событие. Исход с презумпцией виновности в этом случае неизбежен. Такова государственная политика, продиктованная и внешними условиями, в том числе.

– Где он сейчас? – Ничего другого спросить мне в голову не приходит.

– Дедушка? – Лариса выглядит отрешённой. Как аутист. Или робот. Никаких эмоций – ни соучастия, ни гнева или осуждения – мой вопрос у неё не вызывает. – Отвезли на экспертизу. Пообещали вернуть, раз похороны впереди.

«Дознаватель» следом за Львом, опрашивает Милу. После – меня. Моего отца не стали вызывать с работы сегодня. Повестку вручили на завтрашнее утро. Стандартные, в общем-то, процедуры. Обстоятельства выяснены. Всё остальное – в угоду протокола. Несколько слов от моего деда. И мальчишек тоже расспрашивают. Даром, недолго.

8

– Валите-ка лучше нахер! Без комментариев. – Отец громко хлопает врезанной в железные дворовые ворота дверью. – Упыри бессовестные, мать вашу. – Цедит он, пока меряет широким нервным шагом бетонную площадку меж оградой и домом. Едва приоткрывая губы, превратившиеся в тонкую линию. Сильно расстроен. Исчезающая редкость, когда он вот так срывается на людей.

– Кого это ты?

– Акулы пера, блин. Засранцы. Нашли время.

– Наверно, Лев им просто не открыл, – догадываюсь я. – Вот, в обход и решили проломиться.

– Наверно, – соглашается он. Лоб меж бровей – две глубокие вертикальные борозды. Пару часов как пришёл со своей службы. Заходил уже к Кибернетикам, да только от них вернулся. – Кому горе, кому – сенсация. Шакальё беспардонное. Охамели в конец.

– Ладно уж ты кипятиться, – я подвигаюсь вместе со стулом, на котором сижу, освобождая пятак площади на террасе. – Новости тоже поглядываешь иной раз. Журналистов же заслуга.

– С этого дня – перестану. Он вертит головой, присматриваясь, куда бы направить презрительный плевок. Не находит. Насуплено глядит в сумрак.

День догорает последней свечкой. Монотонная серость теперь кругом. Сверху, снизу, по сторонам. Без теней и размерностей. Что-то нечёткое, призрачное. Движущееся, или статичное – всё одно. Хвойный массив на «заднике», так тот и вовсе – Врата Тьмы. Освещение во дворе не зажигаем – комарьё налетит. Единственной флуктуацией – черенковская синева от прадедовой имакс-стены в окне.

– Раздуют теперь «событие» на ровном месте, – продолжает сетовать он.

– Да уж. Редкость родит сенсацию.

– И ведь, на первую полосу вытянут. Никому не сдавшийся до сей поры старикан поставил кеды в угол, чтобы стать героем новостей. И найдутся обязательно те, кому это будет как елей на душу. «Вековой рубеж» поднять собирались. Вот, с другой стороны баррикад – точно всё на свет поднимут. Скажут мол, чтоб неповадно было.

Он ведёт речь об «отчуждении». О пороговом возрасте (на сегодняшний день это ровно сто), по достижении которого старики в обязательном порядке изымаются из семей. Отбросив наносной флёр «для дураков» относительно «комфортного пребывания в семье», «заботы о здоровье и продлении активной старости» и прочего десятого, дело, конечно же, в векторах бюджетных потоков. С одной стороны, они текут в крупные Центры Призрения. Если же возраст принудительной отправки в стеклянные башни окажется приподнятым, скажем для примера, до условных «ста пяти» – на тот же денежный ручеёк присядут административные отделы, занятые распределением субсидий в гражданском секторе. Средства, если суммировать, да помножить, довольно немаленькие, так что, сражения в кабинетах идут не на жизнь, а на смерть.

– Что вот с Кибернетиками дальше будет? Вопросик…

– Да, ничего хорошего, – говорит отец, глядя в пустоту. – Вцепятся в них, как клещи, все, кому не лень. И кусать примутся – кто больнее. Неплохо бы Льву уже завтра начать хлопотать насчёт грамотного юриста. Обязательных карательных мер от системы его семье не избежать. Но как-то сгладить удар, всё ж, нелишне.

Ну, да. Понижение в статусе неизбежно. Со своей работы Лев точно полетит. Семью пересадят на минимальный базовый доход, трудовой распорядок перейдёт в плоскость обязательной общественно полезной деятельности, которую выбирать уже не им. Высока вероятность, что последнее будет означать отправку в трудовую коммуну. Не тюрьма, разумеется, но и не полная свобода. Ближе к условиям подписки о невыезде. Как надолго – вопрос открытый. Это из того, что неизбежно. Дальше – непаханое поле вариантов.

– Может, ты по своим каналам что-то сможешь?..

– Зав гаража в местечковой администрации, конечно, велик чин. Но, попробую что-то у начальства разузнать. Может, получится договориться, чтобы Опека в отношении лёвкиного семейства хотя бы на начальном этапе сильно не бесчинствовала. Вроде как, Управа у нас значится первоисточником большинства пакостей. С остальными инстанциями – не берусь ничего предсказывать. Тут уж я бессилен.

Мила сейчас у соседей. Отдувается за нас за всех, приняв на себя все тяготы и лишения, положенные Ангелу Сопереживания.

Дедуля выползает на террасу. Молча садится рядом.

На фоне семейной скорби Льва и его домочадцев, нам, в отличие от них, доступна роскошь рассуждений на различные темы. Мы не так убиты горем, как они. И не в такой степени огорошены ситуацией. Да, сочувствуем. Да, готовы помочь всем, чем в силах.

В общем, болтаем обо всём, что в голову придёт.

– На самом деле, всё у нас внезапно может оказаться не так радужно, как кажется, – говорит отец. – Признаки видны, так или иначе. Например, чего бы это вдруг столь пристально решили обратить внимание на криогенную заморозку? Или на то же «цифровое бессмертие»? Не говорит ли это о намерении перенастроить систему на «массовое складирование» до лучших времён в противовес реальному поддержанию жизни в медицинских учреждениях? Явный симптом, что чаша вот-вот наполнится, и очень скоро потребуются срочные меры?

– Так дойдёт и до того, что появится некий фашист, который предложит сжигать стариков в крематориях. Мало того – примется всеми силами продвигать такую идею. Если усмотрят в этом выгоду – то поддержат, и завернут всё в обёртку гуманизма, конечно же. Скажут, дескать, это избавление от страданий, или «им всё равно, поскольку давно перестали соображать» – но сути то не поменяет.

– Кризисные ситуации способны диаметрально менять общественное мнение, конечно. Причём, весьма быстро, – соглашается он. Но добавляет, тем не менее: – Хотя, неизбежно то, что придётся обращать внимание на реакцию «соседей по бесконечности». Некрологи тщательно фиксируются, как и переписи населения. Сойди с рельсов что-то в нашем мире, это сразу увидят в других. Возникни какой-то радикальный перекос, подразумевающий особый умысел – и в отношении нас тут же введут эмбарго, причём на всех и вся одновременно. Мама дорогая, у нас же поэтому ни одной, даже маленькой региональной войны за последние лет семьдесят не случилось! Эк же припугнуть-то надо было? Достаточно остановки станций КТВА, и мы, с нашей дотационной энергетикой, тут же благополучно перенесёмся в каменный век. Не думаю, что до такой степени прижмёт, чтобы пошли на крайние меры со стариками. Санкционные потери перевесят любые выгоды. Так что, геноцид вряд ли случится.

– Думаешь, всё так сложно?

– Рассуждаю просто. Какой-то кризис неизбежен в любом случае. Насколько он силён только будет. Вроде, хорошо идёт этот проект с «омоложением», и медицина у нас на уровне, которому позавидуют даже те, кто помогает нам её развивать. Тебе такое виднее, лучше, чем мне.

9

– Какого же чёрта он так? На ровном месте же... – бормочу я себе под нос, провожая своего старика в спальню.

– Мудила он, этот Колёк, – неожиданно для меня произносит дед. Думал, он не слышит; оказывается, иначе. Всё в такой же, неизменной, давно привычной, своей манере, чуть громко и размеренно, будто в назидание. – Вот и всё объяснение. Мудацкий эгоист. Всю родню свою подставил, хер старый. Боялся он всего этого… будущего.

– Но, ведь знал же, что... что не навсегда эта вся старческая хрень… Да, трудно. Но поправимо теперь. И период всё короче. Медицина же научилась справляться. Стоило только перетерпеть… Герореверсивная тера…

– Не-е, не в той трухлявости суть. Не в каких-то там «промежуточных» мучениях и всём прочем. Пережил бы. Точно – пережил. Вечность его пугала. Бесконечность, от которой никуда не деться. Не говорил прямо, но видно по нём было. До жути. Аж до зелёных соплей боялся… Хых, а силён-то ещё был. Я до моста фиг бы дошёл – рассыпался бы по дороге, хе-хе.

– Ты хоть этого не сболтнул при «допросе»? А то начнут раскручивать какое-нибудь «непреднамеренное соучастие».

– Нет, конечно. По-твоему, на старости лет, у меня совсем мозги высохли?..

10

Триста километров по прямой, как палка, асфальтовой магистрали, сквозь жару и миражи в мареве. Это до кладбища – одного из немногих, где похороны происходили за отрезок времени, который я помню просто по факту своего возраста. Даже не соседний муниципалитет. Через две границы. Остальные, что географически ближе и старые – закрыты для «новеньких». Могилы там есть, за ними ухаживают – всё ж, не поросшие лесом и кустарником территории, более сошедшие за замшелость и археологию. Эту память не сливают в утиль.

Но из разрешённых, ближайшее – именно вот это.

Территория за высоким забором жёлтого кирпича выхолена как образцовый сквер. Параллельные дорожки. Перпендикулярные тротуары. Вечнозелёных сортов ландшафтная растительность острижена в линейку. Торжество градостроительной унификации, раз уж некрополь. Не деревня. Надгробия одинаковые, по типовому чертежу за министерской подписью и печатью – чёрный гладкий мрамор. Портреты под лаком на единый манер, подогнаны в стандартный ракурс программной обработкой. Имена и фамилии золотом на плитах. Без дат. В эпоху победившего бессмертия этот сор из избы не выносят.

Мокну сразу в своём пиджаке. Надо было бросить его в машине. Возвращаться поздно – все построились. Скорбный дресс-код в чёрных тонах. Разузнали же, что одеваться положено именно так. И священник ещё нужные слова помнит со всеми этими заунывными «твое», где «ё» растеряло точки, «святаго», «божьега»; тоже потеет под многослойностью ритуальных одежд. Где умудрились сыскать попа ещё – ума не приложу. И сколько за процедуру отвалили – не считаю тактичным спросить.

Слышал, самоубийц раньше не отпевали. Выходит, теперь иначе. Религия сменила догматы и протоколы, раз загробная жизнь отменена. Бог, душа, рай – определения теперь в новой, актуализированной редакции.

Одному деду Коле, в его ящике, плевать – и на климат, и на суету, и на деньги.

Недвижен. Обесцвечен и обезличен. Кажется чем-то нереальным. Противоречащим всему, что тебе известно о правилах, которые крутят колёсики мироздания. Даже в тех мумиях, которых (причём, в гораздо более обширной массовке) я вижу по нескольку раз в месяц, жизнь всё же присутствует, пусть у многих обнаружима она лишь инструментальными методами. Если применять математику, так, бесконечно больше, чем в теле почившего деда Коли. У бесконечности, оказывается, есть изнанка. Вечная жизнь и вечное её отсутствие – меж этими параметрами чудовищная пропасть. Жутко осознавать, что человека этого не увидишь уже никогда. Не позже, не через год, не через сто… Никогда.

Лев, похоже сбит с толку отсутствием опыта к таким мероприятиям. Видно, что ему трудно устоять на одном месте, и компенсировать свою растерянность он пытается избыточной активностью – помогает закрыть крышку, потом хватается за верёвку, когда гроб опускают в прямоугольник ямы. Последняя мне представляется шахтой, что едва будет засыпана, откроется со дна, и гроб тот подобно лифтовой кабине, которой обрезали тросы, сверзится вертикально вниз к самому центру Земли. Лариса выглядит напуганной, что забыла даже о слезах, лицо – недвижный фаянс. Кто-то всхлипывает рядом. Оказывается, моя жена. Следом – глухой стук комьев земли, ударяющих с высоты по обтянутому плюшем дереву. Ветер шумит в мелкой листве, хлопает рукавами рубашек и брючинами, полощет юбками.

– Он ведь не умер на самом деле… то есть, насовсем… – голос Лёвы скрипит в моих ушах как тормозной башмак по рельсам. – Где-то продолжает жить, в других измерениях?

Вопросительную его интонацию я списываю на ту же растерянность. Кому как не ему лучше разбираться во всей этой мультимировой нейропсихологии? Спрашивать простого санитара…

Потерялся. Простительно, со скидкой на ситуацию.

– В каких-то – обязательно. – Говорю, не отворачивая взгляда от фокуса церемонии. Рабочая команда споро орудует лопатами, снося серый бугор, который только что был в человеческий рост. Будто каждый день могилы закапывает. Безжизненная почва, думаю я, на двух метрах плодородного слоя не бывает. Мёртвое к мёртвому.

Ashes to ashes…

– И всё у него там хорошо. И о нас тоже помнит.

– Не иначе, – киваю я, готовый согласиться с любой банальностью, которую он выдаст.

Может, так. А может – не совсем.

Если предположить, что условный Николай Михайлович реализован в том варианте, где он вообще не обзавёлся детьми. Где не родился Лев, и следом за ним Максим. Или родился кто-то другой, повстречайся в молодости дед Коля не со своей «бабкой» (которая, кстати, вот уж три года как благоразумно предпочла свалить в Дом Присмотра), а какой-то другой…

Примеров вдосталь, даже на моей памяти. Порой я слышу от живущих в палатах стариков истории, которых будто бы не могло случиться, но которые безупречны внутренней логикой. Слишком уж яркие воспоминания об участии в некой не случившейся войне, рассказы о катастрофах, чьи подробности никак не отнести в разряд бреда, сконструированного воспалённым сознанием. Несуществующие родственники. Или, наоборот – вдруг, откуда ни возьмись, появившиеся…

Есть переплетения. Есть точки схождения. Есть разорванные нити. Есть расходящиеся вектора. Не всё параллельное можно утвердить параллельным.

Не исключено, что существует не один мир, подобный нашему, куда сливаются таким же потоком состояния «выжившего кота». И те, кто умирают у нас, продолжают жить где-то там. Даже неизбежно, надо думать, поскольку родившихся за всю историю больше, чем сто миллиардов, а на «этой» Земле «биосинтез и распад» в конкретный текущий момент доступны вполовину меньшей популяции. Вселенная «фокус-А-ноль-дубль»… «фокус-А-ноль-дубль-дубль»… и так далее со всеми их N+1. Если, разумеется, бесконечность – бесконечна. Пока – это постулат. Та же догма, не более. Но что если число миров огромно, но конечно, и параллельные линии не распределены по плоскости в обе стороны без границы? Если допустить, что мультимировая топология свёрнута в трубку, или линии циркулируют по поверхности какого-нибудь бублика? Пока ещё отсутствие бесконечности не доказано; сама же бесконечность – недоказуема. И в какой-то точке, последней на всех слияниях, предел всё-таки наступает? Где-то есть тот «последний выдох» испущенный задолго до тепловой смерти Вселенной?

Насколько мы «вечны»?

11

Пинка Хейфлику. С размаху ему, вот так, по яйцам.

И коленопреклоненная ода Генриетте Лакс. Но лишь после того, как ей выбили зубы. Все. До последнего. И перевоспитали. Ну и что ж, что пытками? Иначе-то с ней нельзя.

Красные чернила для цитозин-адениновой орфографии. И многое что ещё. Уже достижимо.

Старуха с косой, родная сестра Энтропии – слишком фундаментальна, чтобы дать нам похвастать, будто изловчились взять её за горло. Но, тем не менее, её удаётся склонить к компромиссу. Не сразу, не за один день, ибо число нуждающихся огромно. Но постепенно, с поступательным успехом.

Геропротекторные технологии. Герореверсивные технологии. Эта медицина существует уже сейчас. Комплексные мероприятия совершенствуются каждый день. Люди стареют медленнее, и это заметно. Отсрочка «отчуждения» яркий тому пример. Активная и здравомыслящая старость, когда возраст перевалил далеко за сотню – нынче не редкость. Статистика доступности антивозрастной терапии постоянно идёт вверх, как в абсолютных цифрах, так и в сравнительных пропорциях. В Центрах не сидят сложа руки. Программы разрабатываются и внедряются. Подходы различны, многочисленны, но постепенно встраиваются в общую систему, которая обещает выйти на тот уровень, когда станет глобальной.

У сегодняшней «молодёжи» есть хороший шанс никогда не одряхлеть и не попасть в Учреждения, остаться «в строю» навсегда. У стариков, не утративших физических навыков, сохранивших ясность ума, велика возможность вновь стать молодыми, и покинуть хрустальные стены дворцов призрения. Недвижимые обитатели «складов» имеют все шансы в будущем, которое теперь считается обозримым, снова встать на ноги. Даже те ископаемые старцы, проводящие годы беспамятства в «склепах» не лишены такой возможности, пусть не очень скоро, пусть с большими сложностями, но тем не менее. И чья-то, казалось, вечная боль, обязательно закончится – причём не тем самым тривиальным «освобождением» по случаю смерти.

Пока мы в начале этого пути.

Кое-что делается. Учреждения адаптации, администрации поддержки, всё это создаётся и строится уже сейчас, «навырост»… Пока ещё пустые, но они дождутся своего часа.

Эксперты пророчат превышение количества людей, покинувших Центры и вновь влившихся в «молодое общество» над количеством в них прибывающих уже к концу этого века. И двести лет на то, как закроется последний Хрустальный Дворец.

Долговременная политика понятна. Политика действий на опережение. Последовательно, пока ещё медленно, но нарастающими темпами, вытащить мировую экономику из зависимости от смежных вселенных. Выйти на самодостаточность. А дальше, имея накопленные знания и технологии (как заимствованные, так и развитые «здесь»), совершить качественный скачок. Годы и столетия ожиданий и лишений, сквозь зубовный скрежет преодоления неизбежных трудностей, эти долговременные вложения в будущее обещают вернуться со значительным прибытком. Переродиться синергией.

Зачин, во всяком случае, таков.

Тридцать восемь миллиардов живых душ, вернувших свои силы, наделённых жизненным опытом, или вновь им приобретённым – огромный, на самом деле, ресурс. Могучая такая сила, чтобы резко толкнуть мир вперёд.

Мир ждёт их возвращения.

И, быть может, нам удастся даже этаким неожиданным бонусом выхватить для цивилизации профицитный гуманизм, пусть даже никакой программой развития столь эфемерные материи не декларировались в принципе. Нечаянно сумеем приодеть мир в белое, когда природа на старте выдала нам один только чёрный комплект. Особенно, если учесть, что мы почти (или, во всяком случае, пока) «разучились» убивать друг друга.

Вы здесь, вы дождётесь омоложения и дождётесь, когда технологии сделают вас бессмертным; эксперимент с «квантовым самоубийством» подтверждается во всех его толкованиях.

Ты не умрёшь. Потому что перманентная цель – реальное, настоящее бессмертие. Вечность.

12

– Да, пусть поезжает. – Это Лев про Максима. Впрочем, я не думаю, что он стал бы артачиться, да не отпустил своего сына со мной. Всяко лучше, чем тот ходил бы на цыпочках меж понуро опустивших голову взрослых. Соседский дом застыл теперь в каком-то сюрреалистическом стазисе. Быть может, что у Льва, что у Ларисы на фоне происшедших событий просто из рук всё валится. Насколько такое явление окажется временным, трудно предполагать.

Вместе с дедом Колей из дома куда-то улетучилась часть жизни. Стала какой-то безликой, притом, что не скажешь, будто старик до своего отхода в мир иной особо мелькал на глазах. Тихо грустил, не особо часто выходил из своей комнаты, или подолгу молча сидел во дворе. Но что-то исчезло – скорбный факт. Все мирские дела вдруг разом перестали быть существенными. Даже пыльно во дворе стало…

Мой дедуля так и продолжает упрямо бухтеть под нос о том, какую свинью подсунул Колёк «своим». Заело у него. Так и хочется порой отвесить ему подзатыльника, чтобы перестал с этой своей шарманкой…

Между тем, как следить за дорогой (собственно, автопилот это делает гораздо успешней, и моего участия всего ничего), запоздало подумываю о том, что мы могли бы отправиться в это путешествие все вместе. Какая разница, если у всех «выходной»? Лев и Лариса дома. Фурии из Социального Отдела взяли тайм-аут, и до поминок надоедать Кибернетикам всеми их визитами, актами и предписаниями пока воздержатся, так что и дома им находиться необязательно. Мила тоже отставила на несколько дней все дела в сторону. Хотя бы меньше тяжёлых мыслей лезло в головы. Даже деда можно с собой взять – не рассыпался бы по дороге.

Следовало предложить. И настоять. Стоило сообразить. Но, не сообразил. Жаль.

Да и мне не очень «по себе» как-то. Поездка к Меловой макушке, чего греха таить, одна из подвернувшихся возможностей отвлечься. В машине я впереди. Мальчишки – оба на заднем сиденье. Смотрят каждый в своё окно. Иногда переговариваются, причём Славка тщательно следит, чтобы нечаянно не сболтнуть чего лишнего. Большинство реплик только по существу. В другое время, наверняка галдели бы без умолку, бесились, задавали бы дружеских тумаков, оглядываясь на отражение моих глаз в зеркале заднего вида.

Сворачиваем в направлении побережья. Дорога вьётся меж возвышенностей, занятых лесом, то поднимается вверх, то скатывается вниз. Кроме самой дороги с белым пунктиром разметки и мелькающими иногда редкими знаками, другие признаки цивилизации не встречаются долго. Будто мир решил вернуться к первозданному своему облику, а все эти людские культурные слои растворились всуе, оставшись лишь вымыслом, ложными воспоминаниями. Как будто Брахма больше ничего не «думает» в этой вселенной, кроме стволов, тёмной зелени крон, травы по обе стороны, и вот этой затенённой просеки. Солнце лишь изредка вспыхивает стробоскопом на головой, а так, предпочитает в основном скрываться за лиственным сводом. Такая монотонность не сказать, что убаюкивает – просто погружает всё в сюрреализм практически безмолвного сновидения, которое происходит почему-то наяву.

Включаю негромко музыку. В зеркале вижу, что мальчишек несменяемость пейзажа успела утомить, и оба теперь спят. Играет что-то «пиратское» (не сказать, чтобы запрещённое, но администрация с некоторой периодичностью инициатив, бывает, фильтрует «потусторонний» контент). Музыка, просочившаяся через файлообменники из смежных реальностей. Порой воспринимаю звучащее как фон; порой вслушиваюсь в лирику. Интересно иногда обнаружить в темах что-то давно отвалившееся у нас за ненадобностью. О революциях, например, или о вооружённых конфликтах, что просачивается иногда меж елейной бытовухи, нехитрых песенок о любви, и о ничего не значащих душевных потерях. Или что-то с названием, похожим на «Сигареты и алкоголь»… На табак вот уже полвека практически запрет, прочие «шалости» обложены такими акцизами (в пользу фондов здравоохранения), что трижды подумаешь, прежде чем… Наши недавние с Кибернетиками «пивные посиделки» даром, что обошлись недёшево, так ещё и лимит «в одни руки» потребовал на подготовку совсем уж неприличных затрат времени.

Да и о прочем… Спроси у вон той ребятни, что мирно дремлет на заднем сиденье, о смыслах в звучащих песенках, в большинстве случаев они просто не поймут, о чём идёт речь.

То ничуть не значит, будто полицейский спецназ знаком с меньшим количеством способов, или с меньшим успехом способен в случае надобности любую зарвавшуюся тушку сбагрить на тот свет, чем то умел раньше. И армии, которые умеют убивать, пока ещё не изжили себя. Дело в тщательном дозировании. И ревностной слежкой за соблюдением такого порядка. Дорого? Бесспорно. Монополия на насилие у государства сильнее, чем когда бы то ни было. Баловаться чем-то помимо нескольких дружеских тумаков – роскошь, которую мы не можем себе позволить. В глобальном понимании. Иначе созданная мировая конструкция рухнет, да раздавит нас всех.

Потому что тяжёлая сама по себе.

И хрупкая одновременно.

Лес начинает редеть примерно часа через два езды. В километрах это не сказать, чтобы много – на частых поворотах и серпантинах скорости особо не наберёшь. Это только кажется, что уехали очень далеко. Густота сменяется хаотично понатыканными в землю деревцами, потом не менее хаотично произрастающими кустиками, пока ландшафт не вырождается до открытых холмов, укрытых охрой выгоревшей степной травы – напоминание о том, что лето успело перевалить через свой экватор. Обрывистые участки белеют известняком. Немного выше и несколько в другом направлении от нашего маршрута, мягкая порода красуется выветренными формами, одновременно причудливыми и восхитительными – природные парки теснят там один другого. Велик соблазн свернуть как раз в их сторону, да задержаться на сколько-то часов, но солнце уже близко к горизонту, и если протянуть время, то по пути к искомой точке придётся рыскать в потёмках.

Наверх трясёмся по грунтовке. Ребятня, конечно же, проснулась. Меловой возвышенность называется из-за высокого обрыва, что смотрит в сторону моря – похоже это издали на каравай, от которого отрезали изрядный кусок; получается здоровый белый полукруг. Само море отсюда хорошо видать – бескрайняя такая тёмная синева. Внизу по берегу рассыпаны небольшие селения, в основном что-то курортное. Города где-то дальше, и к береговой линии здесь не жмутся многочисленные конструкции и сооружения портов – отмель; разглядеть можно разве что узенькие пирсы для лодок. В общем, здесь довольно спокойное местечко. Возвышенности – так и совсем, необжитая территория.

На «панорамном плато» мы не первые. Вдоль линии обрыва уже успели устроиться не меньше чем десятка три людей, а может, и все пятьдесят. Кто-то доехал на машине, кто-то пешком, начав восхождение с более крутого подъёма. Кто-то ещё поднимается по тропе. Несильный ветер гонит волны по травяному ковру, превращая его в море, играет тканью разноцветных походных палаток.

Располагаемся с правого края всея набежавшей «делегации», занимаем место по факту очерёдности прибытия, так сказать. Наши соседи метрах в пятнадцати – компания молодёжи, рассевшаяся вокруг поджатого с краёв булыжниками отреза синего целлофана, занятого одноразовыми тарелками и россыпью нехитрой снеди. Бутылки из-под сока и газировки наполнены, конечно же, чем покрепче, замаскированным каким-нибудь колером (можно просто чаем) или разбавленные, тем, что соответствует заводским этикеткам. Кто-то из парней или девчат то и дело вскакивает, да пускается догонять то, что не успели утяжелить – унесённые ветром пластиковые тарелки, стаканчики, или взвившиеся веером в воздух сразу всей пачкой салфетки.

Ещё чуть поодаль устроилась семья. Глава семейства, возрастом помоложе меня, зычно командует двумя своими восьмилетками. И жену, судя по всему, той же участи не удаётся избежать.

Я, по случаю старшинства, да отчасти переняв соседский опыт, управляю своей юной компанией. Разгружаем багажник. Поужинаем, пока не стемнело.

13

Небо здесь полно звёзд. Световое загрязнение осталось в городах. Большая Медведица и Кассиопея первыми расталкивают соперников в состязании за внимание зрителя. Орион следом за ними. Дальше приходится вспоминать и додумывать, что и почём, средь всех этих едва заметных глазу туманностей. Помню, с Милой, ещё в начале наших отношений, смотрели в ночное небо, угадывали созвездия. Тогда результативность была всяко лучше. Сейчас я проваливаю экзамен. Зато оба молодца, обрадованные тем, что ночью их не отправили спать, обставляют меня с лёгкостью… как «сынка». Причём, в заметно более сложных материях:

– Это «Утопия».

– Какая это «Утопия»? Она только по утрам восходит. Это «Шеньчжу Семь»!

– Не, та на стационаре. И с другой стороны Земли висит. Отсюда «Шеньчжу» не видно.

Оба, улёгшись, рядышком друг к дружке, спиной на вспененный изотермический коврик, что расстелен на траве около днища машины, смотрят в небо. В темноте видна тень то одной детской руки с указующим перстом, устремлённым вертикально, то другой.

Где-то должен быть Стрелец, но с ним пока не получается.

С погодой везёт. Наползшая было облачность снисходительно пятится теперь к горизонту. Становится белесой дугой возле него, более отчётливой, правда, чем все эти «М» и «NGC», что тянутся наклонной двойной дорожкой от одного края неба к ему противолежащему. Воздух пахнет морской солью. Ночная прохлада чувствуется лишь слегка. Что-то крупное и настойчиво-твёрдое скребётся по предплечью; щелчком сбиваю потерявшую ориентир саранчу – та раскрывает крылья и, поймав ими электрический свет соседского фонарика, стрекочущим несуразным вертолётом выруливает по причудливой то ли дуге, то ли спирали, в темноту травы. Слышал, насекомые не чувствуют боли. Это событие заставляет меня стронуться с места и полезть в бардачок.

– Держите. – Бросаю на коврик перед пацанами две плитки в шелестящей серебристой упаковке. – Космический шоколад. Только обёртку не разбрасывайте.

Продукт настоящий, предназначенный для питания космонавтов. Заказывал как раз под стать событию.

Для себя вытаскиваю из-под сиденья параметрический стул – сначала это просто квадратный лист замысловато напиленной и покрытой прозрачным лаком фанеры с особым образом вдетыми в него стальными шпильками, и вот, этот трансформер превращён в командирский походный трон, на котором я удобно и разваливаюсь. По случаю надо было хотя бы банку пива схоронить. Ладно, удовольствуюсь фруктовым соком.

Главной достопримечательностью ночного неба сегодня – конечно же «Мейли». И завтра, и ещё все те дни, пока он не перестанет быть доступным невооружённому взгляду. Комплекс восходит над изломанной горными поднятиями сумрачной границей горизонта. Россыпь огней образует снежинку, лучи которой неодинаковы. Такое вот получается плотное созвездие. Самые яркие огни – белые. Среди них вкрапления красных «габаритов», синих навигационных маяков, жёлтых служебных маркеров. Сервисные аппараты снуют возле кластера, как светляки вокруг люстры – то вспыхивают яркими бусинами, то гаснут, повернувшись другим боком к солнцу. Есть что-то в этом движении живое.

– Так, куда он собрался? – спрашиваю я у обоих мальчишек сразу.

– К Эпсилон Эридана, – без заминки доносит Максим.

– К Росс-128, бестолочь! – с явной ноткой триумфа в голосе, поправляет «мой». Тут ещё закономерно было бы увидеть дружеский подзатыльник. Но, Славка почему-то сдерживается. – К Эридану «Ломоносов» улетел два года назад. И не к «Эпсилон», а к 40-й Эридана. Он из Солнечной системы уже вышел, а ты всё его провожаешь.

– Сам ты бестолочь!

– Ну, хорошо, хорошо. Не бестолочь, – примирительно кивает Славка. – Просто дубина.

– А ты…

– А ну-ка, отставить оскорбления! – Теперь моя очередь придерживать при себе воспитательный подзатыльник. Внутри я, конечно же, забавляюсь результату, который приносит эта моя нечаянная провокация.

– Никакие это не оскорбления. Если он и есть…

– Цыть!

Мальчишки одновременно замолкают и отворачиваются, надувшись, спиной друг к другу. Но этот обоюдоострый бойкот длится секунды две от силы. Ребятишки оживают, навострив уши, едва из включённого IQ-пада, что пристроен к колесу машины, доносится голос комментатора с репортажем в прямом эфире из ЦУПа. Та же льющаяся безостановочным потоком речь эхом звучит из устройства, включённого у кого-то из наших соседей. Накладывается репортаж на произносимые вслух обезличенным голосом сухие сводки от инженерной группы. Перекличка технической службы о готовности узлов и систем перед стартом.

– А в нём есть люди? – Славка обращается ко мне, но «впереди паровоза» выскакивает Максим:

– Никаких людей там нету… Корабль – беспилотный буксир. А тянет он автоматическую фабрику для терраформирования. – По-видимому, пауза между этими его «нету» и «корабль» должна быть занята ещё одной «бестолочью» или «дубиной», но Лёвкин сын успевает проглотить междометие на полпути, пока то не сорвалось с губ. Конечно, он знает, что от меня «родственного» подзатыльника он не получит, но, всё ж, решает не рисковать.

Вижу, мужик, тот, чья электрожаровня, пытается поймать «Мейли» в фокус оптического бинокля. Крутит то одну, то другую ручку, склоняется в две погибели, выворачивает шею, льнёт к окулярам. Сам прибор устроен на треноге – держа бинокль в руках с такой дистанции вряд ли бы что разглядел. Потом, бросает свою акробатику и подключает бинокль к голографической пластине. Теперь корабль и окружающие его конструкции стартовой платформы видно даже нам. Ажурная решётка серебрится вокруг массивного тела звездолёта. Если обратиться к репортажу, экспозиция разбивается мозаичной съёмкой с нескольких ракурсов. Вот вид на двигатели стартовых ракет. Вот, на фоне космической темноты происходит отсоединение линий снабжения – плавно отходит от корпуса решётчатая ферма, кабели и шланги с блямбами концевых разъёмов лениво покачиваются в невесомости. Квадрат в четверть кадра демонстрирует живую деловую активность в зале Центра Управления. Другая врезка показывает почти то же самое, что предстаёт сейчас пред наши невооружённые очи – ночное небо и снежинкообразная композиция из россыпи белых огней.

Голос диктует обратный отсчёт.

– Минутная готовность.

– Минутная готовность, принял.

Вся досужая деятельность в сумерках замирает. Голоса стихают, остаются только вкрадчивые реплики, полушёпотом.

– Ключ на старт.

– Есть ключ на старт.

– Протяжка-один…

Заклинания, которые повторяют с самого первого космического старта.

– Протяжка-два. Ключ на дренаж.

Цифры обратного отсчёта светятся на экране. Остаются какие-то секунды…

– Есть протяжка-два…

– Есть дренаж…

– Есть наддув…

– Пуск!

– Есть пуск.

– Зажигание…

– Предварительное…

– Промежуточное…

– Главное…

– Отрыв.

– Есть отрыв.

Экран IQ-пада превращается в квадрат белого света. Весь экран утрачивает свою «двоичность» – каждый пиксель обернулся незыблемой «единицей». В небе разгорается звезда. Не сразу, постепенно. Наверно, так выглядит вспышка новы в первые её мгновения. Белая точка теперь самый яркий объект на ночном небе.

– Пять…

– Десять… пятнадцать…

– Двигатели главного и боковых блоков вышли на режим главной ступени…

– Системы управления носителя в норме…

– Параметры конструкции носителя в норме…

– Стабилизация устойчивая. Без отклонений от вектора…

– Сорок…

Огромный «летающий дворец» на экране уже в пути сквозь сплошную черноту. Серп Земли где-то с краю. Кормовая камера показывает, как плавно с нарастающей скоростью удаляется трёхмерная решётка космического «причала». Нам с Земли это движение пока ещё незаметно. Вот, «звезда» отращивает позади себя тонкую ложноножку света, та неспешно вытягивается и истончается в белую иглу раскалённого шлейфа.

Плато после зачарованного молчания выходит из спячки. Голоса всё громче. Радостные возгласы всё чаще, по цепочке, будто собравшиеся здесь зеваки передают эстафету, а потом соревнуются, чьё «ура» будет громче.

Свершилось.

На мгновения отрываю взгляд от неба. В сумраке на радужке белым призраком отпечатывается та самая ослепительная линия. Вижу, как вскакивают на ноги оба моих юных «соучастника» и принимаются энергично размахивать руками, воздетыми к зениту.

Пока ещё событие, которое способно собрать толпу зрителей. Впрочем, межзвёздный старт всего через два года после предыдущего – недурное достижение.

«Мейли» ещё примерно месяц будет светить в ближнем небе, расширяя спираль орбиты, пока не отвалятся разгонные ракеты, вытолкав комплекс на основной маршрут. Конечно же, сенсация закончится ещё сегодняшним утром. Будущее же наступит без особой помпы.

Двести лет до цели. Сакральная цифра, надо заметить…

* * *

Вряд ли можно оценить по достоинству это «световое шоу», не ведая грандиозности его замысла.

Тридцать процентов мировой экономики каждый год. Столько сейчас «весит» Проект, направленный на освоение ближайших звёзд. Будущее просит обывателя проделать новую дырку в ремешке на поясе, да ещё немножко его затянуть.

Будущее просит поверить в него.

Мы в него верим. Тому есть достаточно оснований.

«Ломоносов», «Мейли», другие станции… Проект подразумевает подготовку ресурсов для будущего заселения. По большому счёту, ради этой экспансии мы бережём стариков. Многие встанут на ноги, многие станут вновь молодыми, многие снова обретут, казалось бы, утраченные силы, многие отправятся к звёздам. Перед нами нет той досадной помехи, которую ставит скоротечность человеческой жизни. Дело техники, так сказать. Миллиарды «возвращённых», как и миллиарды из нынешней «молодёжи», вместе с теми, кто даже ещё пока не родился, но родятся, ступят на почву новых миров. И пойдут дальше. Именно в этом заключается основной замысел Проекта. Счёт не на десятки и даже не на сотни лет, но на тысячелетия, а возможно и дольше.

Увидеть первые результаты есть хороший шанс у меня, есть он у вот этой пацанвы, что резвится рядом, и даже мои отец с дедом тоже не лишены места в зрительском зале.

А, быть может, стоит надеяться на что-то большее? Космическая цивилизация покамест мирно дремлет в хрустальных дворцах. Но она обязательно проснётся. И выйдет на свет.

Всё в её руках.

14

Презумпция виновности во главе угла.

«Воспитательная» система тверда и безжалостна. Как и любая другая система. Ей надлежит оставаться холодной, безликой, не слышащей мольбы о пощаде, не знающей ни фаворитов, ни отщепенцев. Не будь она механизмом, ослепшей машиной, лишённой чувств и всякого милосердия, она не сможет работать. Она не щадит ни преступников, ни героев, она не приемлет даже кумовства и подношений. Она беспристрастна. И этот фактор зачитывается ей в плюс. Всё отработано, всё налажено, не исключая, конечно, «проб и ошибок» в прошлом. Окажись на месте лёвкиной семьи семья министерская, получили бы то же самое. Впрочем, нет, характеристика учитывается. И пусть наказание само по себе неотвратимо, есть шанс его смягчить.

Утро. Над головой серая облачность повисает тяжёлым потолком, почти ровным по горизонтали, с редкими прорехами чистого голубого по серости. Минувшей ночью ветер разошёлся изрядно, даже пару ёлок у берега реки повалил. Почти успокоился. Только слегка шумит хвойными верхушками.

Вместе с Милой провожаем Льва и Ларису у ворот их дома. Дверь багажника машины открыта, какие-то пожитки ещё остались лежать на земле… из того, что разрешили взять с собой. Помню, как ещё вчера Лев теребил в пальцах пресловутую повестку. Настолько растерянного выражения на его лице я не видел никогда. И взгляд, в котором только пустота. Конвой был бы, конечно, чересчур. В управу явятся сами. В Коммуну поедут при сопровождении.

Службисты кружили вокруг лёвиной усадьбы и лёвиной семьи битых три недели. Опрашивали, выясняли, просто беседовали. Чего больше было в этой деятельности – уточнения подробностей в обстоятельствах смерти деда Коли, или составления психологических портретов каждого из членов семьи. История внутрисемейных отношений, разумеется, также имела места. И история отношений соседских – тоже. Что меня с Милой, что отца и даже моего деда, опрашивали по нескольку раз и, порой, вопросы были одинаковыми. Как назвать это кроме издевательства? У меня сложилось мнение, что начнись для Кибернетиков срок сразу на следующий день после похорон, ничего бы не изменилось. Просто соблюдение положенных законом процедур – не иначе. Обычная бюрократия. Предварительные танцы с бубном.

Пытаюсь как-то, в процессе сборов, обнадёжить, приободрить или успокоить (не знаю даже, что из этого больше подходит), но слова мои звучат невнятно, не по-настоящему как-то. Вроде протокольных литаний на недавних похоронах – они не слышатся правдой, слишком фальшивы. Но чего-то большего у меня не выходит. Хотя я искренне того желаю, и стараюсь придумать что-то, действительно способное хоть немного успокоить что Льва, что Ларису. Как-то помочь сгладить это всё...

Четыре года изгнания. Таков вердикт. Могло быть и двадцать, и пятьдесят. Есть чего ждать. Есть куда возвращаться. Правда, сейчас «исправительный» срок кажется не имеющим значения. Будто дом обречён осиротеть навсегда. Пустота, вторгшаяся в него с уходом деда Коли, празднует свою победу.

Видно, что у Ларисы нет никаких сил. Я помогаю Льву перемещать тяжёлые сумки. Явиться им надлежит к восьми утра. Времени хватает. Городской шум ещё не пролился на улицы, но до этого остаётся недолго. Вокруг тоже тихо. Любое наше движение сопровождается отчётливым звуком, каждое произнесённое слово слышится как выступление в зале с хорошей акустикой.

Опаздывать, тем не менее, нельзя ни на минуту. Тронуться им придётся слегка заранее, чтобы не попасть в утренний транспортный затор. Путь в другую, навязанную им жизнь.

Четыре предстоящих года – в чужом доме (если в принципе подходит применить к случаю слово «дом»), по чужим правилам, по чужому расписанию, под пристальным наблюдением. Где каждый час – не твой, когда все решения тоже чьи-то, не твои. Где критерии пользы определены без оглядки на твоё мнение и без твоего, практически, участия.

Максим остаётся жить у нас. На все эти годы…

Теперь, пусть временно, я с Милой – родители двоих сыновей. У Славки решением комиссии появился брат. Родственные узы, пусть далёкие, почти призрачные, оказались одним из факторов, повлиявших на такой оборот. Не знаю, насколько определяющим. Быть может, мы так удобно оказались по соседству. Основой было, всё же, сохранение прежнего социального пространства для ребёнка. Административные органы, в общем, сочли правильным оставить всё максимально «как есть». Та же школа, привычное место, те же друзья, то же внешнее окружение, тот же круг знакомых и близких, на том же самом расстоянии, исключая, конечно, родителей, с которыми он сможет видеться теперь редко. Меня ознакомили с правилами. Льву и Ларисе дозволено видеться с родственниками, друзьями и знакомыми из «прежней жизни» не более четырёх часов в месяц. И отдельно, восемь часов из того же месяца, разрешено общаться с собственным сыном. То есть, влияние «нарушителей» на обитателей прошлого мира, сводится к некоторому граничному минимуму. Подозреваю, что таким образом мы с Людмилой нажили себе заочных (а может, и самых что есть, прямых) врагов в лице многочисленных родственников Льва и Ларисы. Те непременно будут уверены в том, что дело лишь в социальных субсидиях, которые полагаются нашей семье за принятого на воспитание и иждивение мальчишку. Впрочем, родители Максима вариант с именно нашим участием сочли наиболее приемлемым. Были полностью согласны. Насколько знаю их обоих, то согласие было совершенно искренним. От нас теперь требуется не подорвать этого, оказанного нам, столь высокого доверия. И я и Мила (в ней на этот счёт я уверен даже в большей степени, чем в самом себе) готовы приложить все возможные усилия, чтобы случилось именно так.

Максим растерян не меньше отца. Прощание выглядит со стороны слишком скупым, слишком сдержанным. Мать обнимает сына – лицо его выглядит безэмциональным, пустым. Отец обнимает сына – отклик тот же самый. Будто всех внезапно заморозило.

– Слушайся дядю Серёжу. Он мужик хороший. И обещал не подвести. Думаю, вы найдёте общий язык. – Похоже, Лев таким макаром пытается шутить. Что-то нервное, пожалуй.

Мы встретимся всего через месяц – пусть ненадолго, но всё-таки. Возить Максима на свидания с родителями, я клянусь, буду обязательно. Однако атмосфера «в моменте» такова, будто расстаёмся на весь судебный срок.

– Не беспокойся за Максимку, – говорю я Лёве перед тем, как захлопнуть за ним дверцу его машины. – Будем приглядывать. И вы там – не особо унывайте. Время пролетит – сам знаешь. Держитесь, в общем. И не забывайте, что мы с вами.

– Только не разбалуй его, смотри, – тянет кривую улыбку Лев. – Всего хорошего. Ладно. Слишком долго прощаемся.

Лев давит на газ.

Я успеваю стукнуть ладонью в борт тронувшейся с места машины. В ответ лев взмахивает рукой из окна.

Максим, до этого стоявший без движения, вдруг срывается с места и бежит вслед за машиной.

– Папа! Мама!

Вижу, как притормаживает машина, как открывается сначала одна дверь, потом другая. Как выходит Лев и обнимает мальчишку на прощанье. Как выходит Лариса и тоже заключает сынишку в объятьях.

До слёз…

15

В коридоре привычно сумрачно. Притушенный свет с потолка, ровный, такой, что не различить, где расположены источники. Не иначе, проект верстался для призраков. Обувь на мягкой подошве и шагов почти не слышно. Они здесь тише, чем твоё дыхание, чем утопленный почти в инфразвук шелест кондиционеров. Глухие карбонпластовые двери по левую руку – антрацитовые прямоугольники, слегка вжатые в стену; жёлтые светодиоды точками разбавляют мглу над сенсорными замками. Стеклянные перегородки от пола до потолка высотой и во весь бокс шириной – по правую; свет оттуда заметно ярче, чем от потолка. Этакий вытянутый в одну линию односторонний эрзац паноптикума. Слева – техкладовки. Справа – жилища для стариков.

Сегодня шагаю по этому коридору не один. Редкое событие, когда появляется компания. Костя (пардон, Константин Викторович), с которым я в тандеме, на врачебной должности, то есть, «старший по званию», но общаемся мы с ним на равных (быть может, потому что я лет на пять его почтенней возрастом?). Да и каков прок в махровой субординации, когда инструкции не нарушаются? Частенько пересекаемся с ним на одной смене, и в столовой за обедом дружески болтаем. Нормальный диалог, в общем-то, без лишних перегибов. Тем не менее, за «чернорабочего» в этой связке остаюсь-таки я. И вот, практически сходу мне причитается таскать пластмассовый саквояж, который не сказать, что особо тяжёл, но несколько габаритный, чтобы его удобно было носить в одной руке. На вытянутой всё время держать, так плечо отвалится, а по-другому – задевает углами колено. Костя отягощён лишь смарт-пластиной, да несколькими бумажными листками, важности ради прикреплёнными прищепкой с тыльной стороны.

– Что-то гляжу, ты сегодня угрюмый какой-то, – блещет наблюдательностью, которую он сам мнит эмпатией, и самодовольно гордится такой вот своей способностью подмечать в коллегах «мелкие детали». Самовлюблённости в Костике на нас двоих хватит, но как ни странно, меня эта его черта нисколько не раздражает. Или, если раздражает, то чрезвычайно редко – реже, чем в других людях. Быть может, его природный оптимизм компенсирует вышеуказанное свойство – будто бы «минус на плюс», и получается что то нейтральное.

– Не выспался, наверно, – отвечаю ему сухо. Ему хватает ума не развивать тему дальше. Быть может, неосознанно чувствует, что сегодня лучше не лезть ко мне в душу, иначе нарвётся на грубость. А я, при этом, не хочу огрызаться. Вот, настроение такое – не так и не эдак. И схожу с темы, возвращая ему: – А ты, вижу, довольный, как слон.

– Не без повода. Выцыганил в администрации, наконец, разрешение для нас с Полинкой завести второго.

Конечно же, я не спешу хвастаться ему, что буквально на днях решением Социальной Комиссии сам обзавёлся вторым ребёнком в семье.

– Каким именем назовёте, ещё не придумали? – говорю.

– Эгей! Рано ведь. Ещё претворить инициативу в жизнь предстоит.

– Что ж ты так тянешь? Плохой из тебя работник на этом поприще. Некудышный специалист, раз на жену залезть – и то без толку.

– «Кудышный», – сияет он, ничуть не обидевшись. – Всё будет выполнено как надо. Авансом просто не стал. Я в этих делах – ого-го!

– «И вам в свои семьдесят ничто не мешает об этом просто говорить…»

– А может и в семьдесят никаких проблем не будет…

– Ай, – отмахиваюсь я свободной рукой. – Пустозвон ты, Костик.

Разговор этот начинается ещё в лифте, и последовательно перебирается вместе с нами в искомый коридор. Красноречиво отгибаю за край планшет в его руке, одновременно рассматривая идентификатор.

– У нас сегодня целевой заход на этаж, значит…

– Точно.

– Ага. Помню этого деда. Что ж, хоть одна светлая история на сегодня.

– Значит, день обещает пройти хорошо.

– С каких пор ты стал верить приметам?

– Всегда верил, – с заметной иронией усмехается он.

– Во-во, а я-то думал, чего это нынче врачи, едва на пенсию уходят, так через одного спиритические салоны открывают.

– Мне до пенсии ещё… всё переменится сто раз.

– Неужто только одна рыбалка остаётся? Под старость, конечно, фантазия понемногу изменяет. Но вот, чего у тебя-то оно так рано началось?

– Найду чем себя занять. Не беспокойся ты так за меня.

– А о ком мне ещё беспокоиться? – Ладно. Чувствую, хоть немного настроение из тёмного оврага начинает выглядывать. И на том ладушки.

Во что переродится пенсионная система, когда люди перестанут стареть? Отменят, к чертям собачьим, пенсию эту. Вкалывать вечно – чего же ещё? Я бы, например, был бы совсем не против «заслуженного отдыха» лет примерно пяток после каждых сорока лет стажа, а потом и снова впрячься можно… Кто только меня послушает? Хоть разорусь во всё горло, хоть до хрипоты. Захлопни варежку. Рассудят сами.

Вот, думаю ещё: почему всё в этом коридоре окрашено в чёрное-то? Старикам, конечно, через стекло не видно – с той стороны смарт-поверхность показывает что-то умиротворяющее, вроде морских пейзажей, закатов над зелёными холмами, водопадов, лесочков, полянок и всего такого схожего по настроению. И стены там пастельных тонов. Ничего такого, что могло бы оказаться раздражителем. Но персоналу не иначе добавляет мрачных ноток в настроение.

Открываю ключом дверь в техкладовку. Выкатываю из тесного закутка коляску, чтобы закатить её в проём напротив. Саквояж устраиваю в корзинку в задней части «транспорта».

Касаюсь сенсорного квадрата своей карточкой-пропуском. Стекло перегородки отъезжает в сторону, становится гибким и скругляется по пазам в стену.

Внутри ватная тишина, которую нарушает лишь едва слышимое попискивание биомонитора. Дед Матвей в кровати, укрытый одеялом, тихонько сопит. Тем не менее, это не похоже на то, будто он погружён в сон. Напротив – смотрит в потолок. О чём-то думает? Надеюсь, он на это по-прежнему способен.

– Здорово, старый дружище! – приветствую я его, при этом обнаружив двойственный смысл слова «старый». – Как настроение?

Трудно по выражению лица определить это самое настроение. Есть что-то в нём, выходящее за пределы обыкновенного «фонового сигнала». Может, по его глазам вижу, или есть какие-то иные неуловимые перемены, которые я сразу не могу заметить.

– Похоже, что нервничает, – подсказываю чрез плечо стоящему за моей спиной Костику.

– Слегка сердцебиение ускорилось, и давление подросло. – Врач обходит меня, всматривается в дисплей у изголовья кровати. – Но, показатели не за рамками допустимых.

Почувствовал чего? Впрочем, быть может, Дед Матвей реагирует на появление «посторонних» вне привычного графика посещений. И мы сразу с Костиком вдвоём, к тому же.

Константин просматривает биометрию ещё раз, делает пометки в своём планшете. Потом утвердительно кивает мне.

– Ну, что ж, – говорю старику. – Можно тебя поздравить. С переездом, для начала.

Осторожно сажаю деда на кровати, потом пересаживаю в коляску. Почти невесомый. Поди, пижама что на нём, тянет на половину суммарной массы. Сейчас в душевую. Старика надо хорошенько отмыть и приодеть в новую одёжку. Дальше – в отделение диагностики для углублённого обследования. А затем уже в «Подготовительную группу», то есть в герореверсивное крыло.

Константин что-то чёркает в бланке, отпечатанном на голубой бумаге. Пропуск для Матвея в новую жизнь. Цвет бумаги, не иначе «для мальчиков». Бабкам, поди, такие печатают на розовой. Всё как у новорождённых, господи…

По каким критериям консилиум в настоящую эпоху делает выборку кандидатов на омоложение, мне неведомо. Стариков из отделения переводят, но не всех подряд, и не массово пока ещё. По одному, по два, и не особо часто. Тем не менее, по заметной нарастающей. Сдвиги в процессе заметны даже мне. Много чего может оказаться определяющим, чтобы занести того или иного подопечного в одну из верхних строчек списка. Текущее состояние здоровья, возраст, положительный прогноз относительно успеха реализации грядущих процедур, какие-то прежние заслуги, отражённые в биографии, или, быть может, всё происходит тривиальным подбором случайных чисел пропорционально количеству подопечных, занимающих то или иное отделение. Руководство ленится заваливать мой стол докладами, так что остаётся пока только развлекаться досужими догадками.

Управившись, шумно выдыхаю, будто проделал тяжёлую работу. Или, скажем, не тяжёлую… пусть будет «важную». Надеюсь, года через три мне разрешат заглянуть в гости к этому деду, который будет заметно уже не дед, а вполне самостоятельный и довольно помолодевший мужчина. Заново научится ходить. И с ложки его кормить перестанет быть необходимостью. И поболтать даже можно с ним будет о том, о сём.

И зубы, чёрт возьми, вырастут. Сначала, конечно же, молочные…

– Ну что ж, поехали, – говорю я, осторожно похлопав ладонью по сухощавому плечу. И выкатывая в проём коляску, добавляю: – В добрый путь, старый ты хрен! Дай им всем просраться!