Отходы класса "О"

Глава 1

1

Утро началось сумбурно. В пять Илью Викторовича разбудил телефонный звонок. Ночной оператор — Аллочка — та, что любит закручивать причёску на манер Одри Хепберн, будто её кто-то мог увидеть через телефонную линию, заливисто пересказывала происшествие, как дешёвый сериал. Лавочки. Трещины. Ничего не понятно. Под боком заворчала жена, натянула одеяло на голову и отвернулась лицом в подушку.

В шесть, когда Илья Викторович чистил зубы, позвонил дежурный судмедэксперт. Телефон завибрировал в кармане, рука дрогнула, и паста капнула на ворот любимого махрового халата. Пришлось оттирать мокрым полотенцем, пока слушал отчёт про какие-то следы биосвязующего состава, остаточную структуру белков и "всё вышло из-под контроля». Нужно у Маши спросить, когда проснётся, что такое «автокаталитический эффект».

В половину седьмого позвонил Боткин из Рецикл-департамента, заверил, что система работает исправно и «всё под контролем». Пуговицы рубашки отказывались сходиться с петлями в районе живота — опять новый размер заказывать.

В семь, когда Илья Викторович занёс руку над интерфейсом пищепровода и раздумывал, чтобы взять на завтрак — омлет или оладьи, позвонил начальник и коротко велел «немедленно взяться за дело». Завтрак отменился. Так же как и новая серия «Битвы за контейнеры». Илья Викторович взял только сандвич в вакууме, который сунул в карман пальто, и чёрный кофе в одноразовом стаканчике. Поцеловал в макушки сонных детей. Разве им не нужно в школу? Помахал с первого этажа жене и вышел во двор.

Припаркованная на подъездной дорожке белая Лада Вольт подмигивала с лобовой панели зелёной цифрой "172". Ещё восемнадцать дней на приколе и категорию прав повысят до международных. Илья Викторович посмотрел на часы и снова на табло. Почесал подбородок и пошел к метро.

Утро уже занялось, солнце подмигивало меж голых, наливающихся ветвей, небо стояло высоко — день обещал быть чудесным. Кофе из пищепровода идеальной температуры, грел, но не обжигал — с тех пор, как его добавили в меню, жители Отрадного перешли в новый статус.

Илья Викторович с удовольствием отметил, что за ночь на детской площадке выросла ещё одна горка. Ему нравилось смотреть, как район распускается словно цветок под печатными головками монтажных дронов.

На станции метро, оформленной в новом минималистичном стиле зрелого футуризма — с обтекаемыми формами, когда не видно углов, только пологие переходы — было малолюдно — в Отрадном жили в основном служащие, чьи смены начинались на два часа позже. Илья Викторович сел в электропоезд, почитал новости гаражных распродаж, и на нужной станции вывалился в толпу. Противоходом протиснулся к выходу, поднялся на поверхность и сверился с картой в смартфоне. Наверху нагнал Боткин и вызвался в попутчики. По дороге сыпал терминами, всегда забывал, что не все их понимают, впрочем, не исключено, что намеренно, так проще давить собеседника. Боткин, как и Илья Викторович, поднялся из низов, того же возраста порядком за сорок, но в противовес худощав, лысоват и имел привычку называть всех по фамилии с приставкой «господин». Было в нём что-то от ящерицы — то ли выпуклые глаза под толстыми стёклами очков, то ли навык — не мигая и совершенно без движения подолгу смотреть на собеседника. Впрочем, сегодня лицо Боткина выглядело живее обычного, если не сказать — взволнованно.

— Господин Жаров, — говорил он ритмично, будто выбивал стакатто, кожа на шее пульсировала вместе со словами, — нет никаких доказательств...

— Старший следователь, — поправил Илья Викторович.

— Господин старший следователь Жаров, ещё раз повторю вам, это возмутительно. Инсинуации вроде этой подрывают доверие к системе.

— Павел Петрович, не мешайте следствию. Если уж вас прислали — дело серьёзное.

Боткин поцокал языком, — Меня никто не присылал. Я сам себя прислал.

— Ну, я же говорю. Точно серьёзное. Иначе зачем вам себя присылать. Чай — не мальчик на побегушках, а сам зам зама.

Боткин остановился, сощурился, словно видел ясно и чётко, что Жаров за насмешкой верил в его правоту, или по крайней мере желал верить.

Дальше они шли молча, на некотором удалении друг от друга, по тротуару вдоль двухполосной дороги. Слева и справа узкий ряд молодых деревьев, а за ними колодцы многоквартирных высоток. Все новые. Как только что рождённые младенцы — голые и совершенно неотличимые друг от друга. По шкале Апгар они приближались к удушью, синевато-серые на фоне апрельского неба, но Рецикл-система, давал им шанс обрасти уютом. Сразу видно — молодой район, ещё не обустроенный: под ногами обычный асфальт, даже не плитка, пара самоходных урн, и ни одной лавочки или фонарного столба.

Впереди за поворотом виднелись припаркованные полицейские машины. Илья Викторович поравнялся с ними, приветствовал патрульного, приподнял жёлтую ленту и вошёл на ограждённую территорию. Эксперты ещё работали. Толя Лукашин из опергруппы увидел начальника, помахал и зашагал на встречу. Хороший он парень, далеко пойдёт. Илья Викторович хотел махнуть в ответ, но вспомнил про зажатый в руке стаканчик. Заглянул под крышку — пусто, даже следа не осталось, в пищепроводном кофе не бывает осадка, словно его не заваривают, а дистиллируют как самогон — и подошёл к утилизатору. Нашёл ячейку, помеченную оранжевым стикером «для картона», как на стакане, и открыл. Но стакан полетел не вниз, а вверх и в сторону — это Толик в прыжке выбил его из рук.

Две невесть откуда взявшиеся коричневые капли приземлились на ворот пальто.

— Илья Викторович, нельзя, — пропыхтел Лукашин, восстанавливая дыхание, — Место преступления. Утилизатор закрыт.

— Ааа, — протянул Илья Викторович, достал платок и потёр им ворот. — Так! В смысле место преступления?

— Да вот так вот. Вам звонили?

— Звонили. Аллочка.

Толик понимающе кивнул и хихикнул, свистом подозвал урну и выкинул стаканчик. Всё-таки ответственная молодёжь выросла, следит за порядком.

— Доложи.

— Пойдёмте, это надо показывать, — опер указал рукой в сторону от дороги. Толик не достиг ещё и тридцати, но на службе был на хорошем счету. Исполнительный, прилежный. А главное, идейный — никакому злодею спуска не давал. На допросах ему не было равных — образ добродушного весельчака, точно обезьянка в зоопарке, заболтает, очарует, а потом, как вцепится и вытрясет из карманов все потаённые комья пыли и обломки ногтей. Лучшая версия Жарова в молодости. Эх, не в то время Толик родился, ему бы в Уголовном розыске работать, а так все больше штаны просиживал с девчонками в диспетчерской. Впрочем, и к добру.

Они минули ограждение и прошли метров двести вдоль сдвоенной многоэтажки до второго жёлтого барьера с детской площадкой в центре. Небольшая песочница. Песок обычный, не кварцевый, как в Отрадном. Стальная горка. Турник с лестницей из труб. Подвесные качели на цепях. Много металла, похоже, из дотационного, здесь-то ни заводов, ни мастерских — только жилой массив. Ещё одна лента натянута по периметру два на два метра вокруг полимерного крошева.

— Вот тут, — Толик подошёл к насыпи, — была качалка-балансир. Ночь назад дроны напечатали. Дети днём катались. А потом она трещинами пошла. Говорят, прямо как паутина. И рассыпалась. У детей ушибы. Родители в Департамент жалобу накатали.

Илья Викторович почесал затылок, — А мы тут при чем? Убойка теперь смерть качелей расследует?

— Ага, — лицо Толика расплылось в улыбку, как у Чеширского Кота, он двигал бровями вверх, вниз и поглядывал за спину начальника.

Илья Викторович закатил глаза, — Не томи.

— Утилизатор.

— Что утилизатор?

— Если коротко, в утилизатор труп засунули.

— Не может быть!

— Вот и я говорю, не может, — вмешался Боткин, которой только что их нагнал.

Илья Викторович с неохотой признал, что с ним согласен.

— Может, не может, — продолжил Толик, — а экспертиза говорит, что качели рассыпались от агрегатов редкого белка, генетическая аномалия. Ге-не-ти-чес-кая, — повторил он по слогам. — Человеческая то есть.

— Но система не пропустит, — отрезал Илья Викторович и вопросительно посмотрел на Боткина. Тот застыл, глядя на останки качелей, и заторможенно кивнул.

— Есть ещё камеры наблюдения, — добавил Толик, — Их сейчас в отделе изучают.

Илья Викторович, вздохнул, развёл руками и звонко хлопнул себя по бёдрам, справа что-то хлюпнуло, он вспомнил про сандвич, достал пакет и отдал Лукашину. Есть расхотелось.

В участок добирались на служебной машине. Боткину разрешили остаться на месте, под присмотром патрульного. По дороге Толик строил фантастические теории — одна драматичнее другой. На экспериментах пришельцев они, наконец, зашли в участок.

Илья Викторович заглянул в кабинет, расправил пальто на вешалке, убрал в шкаф и спустился в компьютерный отдел. Телефон пискнул в кармане.

Зотов, старший эксперт, обернулся на звук, козырнул двумя пальцами ото лба и снова склонился над айтишником. Оба уткнулись в монитор.

— Вот, вот, вот, — молоденький айтишник ткнул в экран. Через участок проходило много молодёжи с горящими глазами и амбициями, взращёнными на старинных фильмах. Реальность разочаровывала и нагоняла тоску.

Илья Викторович сощурился, пытался разглядеть хоть что-то на монохромной записи:

— На что я смотрю?

— Лёша, увеличь, — Зотов развёл в воздухе пальцы, как на сенсорном экране, и очертил воображаемую окружность, — Сюда глядите.

Илья Викторович приблизился, наклонил голову влево, затем вправо, глаза его расширились, — Это что, пальцы?

Зотов кивнул, — Лёша, проиграй с часа ночи.

На записи с камеры наблюдения рябил пяточек утилизатора. Спустя пятнадцать секунд, судя по таймеру, справа в кадр упала тень, а затем появился человек в чёрном спортивном костюме, на голове балаклава, за собой волоком тащил полиэтиленовый мешок. Человек, судя по фигуре и движениям — мужчина, отпустил полиэтиленовый узел, распрямился и потёр поясницу. Мешок в одном месте протёрся и в прореху вывалилась человеческая рука. Мужчина повертел головой, остановил взгляд на камере, словно знал её расположение, несмотря на маскировку, открыл отсек утилизатора для биоотходов и схватился за мешок. Остальное закрыла спина. Но судя по возне и пыхтению, он пытался затолкать содержимое в приёмник. Пустой мешок скомкал, положил в отсек для полимеров, отряхнул руки, вздохнул и вышел из кадра.

Над ухом присвистнули, — Ух ты! — как спустился Толик, никто не слышал, — Настоящее убийство!

— Ага, — Зотов скалился словно пацан.

— Отставить радость! — Илья Викторович сжал губы и вздохнул. — Человек погиб всё-таки, — хотя признавать это по-прежнему не хотелось, дело есть дело, надо работать.

Улыбки притухли, но не пропали, Толик закусил губу.

Снова пискнул телефон. Илья Викторович как будто невзначай глянул в карман, — Я на обед.

Подчинённые переглянулись.

— Вас подвезти?

— Не надо. А, впрочем, давай.

2

Маша возилась во дворе с тяпкой и обливным ведром.

Илья Викторович отпустил Толика, прошёл по тропинке и перегнулся через низкий штакетник, образуя тень. Маша подняла голову и сощурилась. На лице чернела свежая земля, размазанная рабочей перчаткой. Жена поднялась, подпёрла левым кулаком с зажатой тяпкой поясницу, а правую приставила козырьком ко лбу, закрываясь от солнца.

— Не понимаю, как у них эти примулы так прижились, — она кивнула в сторону соседского забора, — я каждый год за ними как за родными детьми хожу, а всё равно... Столько сил! Эх, чувствую, и в этом году половина помрёт.

— Ну, так и брось.

Маша махнула тяпкой, точно знаменем, — Брось, говорит! И что тогда? Целый день сериалы смотреть?

Илья Викторович похлопал жену по плечу, — Ну, ничего, ничего. Вырастут твои цветочки. Детей же вон вырастила, — он махнул рукой в сторону детской площадки. — Кстати, а почему они не в школе?

Маша не глядя метнула тяпку в землю и едва не задела примулы, — Опять забыл, что сегодня экскурсия? Имена-то хоть помнишь?

— Настя, Петя, обедать, — крикнул Илья Викторович так громко, как смог, но дети, кажется, не услышали.

Маша стянула перчатки и бросила рядом с тяпкой, точно намеренно пыталась загубить цветы.

Телефон снова пискнул, но остался в пальто.

Близнецов дожидаться не стали, сели за стол.

Выгребая остатки желеобразного борща хлебом, Илья Викторович спросил, — А что такое автоклитический эффект?

— Автокаталитический, — Маша отложила вилку с нанизанной котлетой и недоверчиво посмотрела на мужа, — это ускорение химической реакции, когда катализатором выступает её же продукт. Ты кроссворды, что ли, разгадываешь?

— Да тут просто дело одно. А эксперты, как всегда, терминами атакуют. Вот решил специалиста спросить.

Маша фыркнула, но не смогла сдержать улыбки, — В какой среде реакция?

— Что-то там про структуру белков. С медициной связано. По твоей теме.

— Надо подумать. Да что у тебя телефон всё пиликает?

— Ну, всё, мне пора, — Илья Викторович отхлебнул полный рот кофе, проглотил, поднялся из-за стола, поцеловал жену в висок и бросил через плечо, — Работа.

По дороге к метро он остановился у детской площадки, помахал детям, но те наперегонки карабкались по скалодрому и никого не замечали. Илья Викторович ухмыльнулся — в его детстве такого не было. Одни ржавые качели на весь район. Да и у тех сиденье бомжи зимой на доски для костра разобрали. Дурное было время. Хорошо, что близнецы такого не узнают.

На этот раз телефон зазвонил.

— Ну, как? Закрыл дело? Мне пресс-релиз нужен. Журналисты одолели, — начальник отделения плевал в трубку каждое слово.

— Веду расследование, Александр Александрович.

— Какое ещё расследование? — на том конце послышалось недовольное фырканье. — Слухи уже поползли. Ты мне это, давай, не филонь. Резко отчёт неси.

— У нас тут убой.

В трубке повисла тишина.

— Сан Саныч? Вы тут?

— Мать твою ж перемать. Какой, к чёрту, убой? Вы там что, от скуки театр затеяли? Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Закрывай мне дело.

Илья Викторович водил челюстью и колебался, — К вечеру сделаю, — дождался отбоя, с тоской пролистал оповещения о новых лотах гаражной распродажи, вздохнул и сел на поезд до участка. Как это всё не вовремя.

В анатомичке было холодно, но пальто Илья Викторович всё равно оставил в кабинете. Молодая судмедэксперт протянула отчёт, распечатанный мелким шрифтом на небелёной бумаге, даже с отменным зрением прочитать его было невозможно. Девушка в синей медицинской робе, с соломенным пучком на голове походила на птичку колибри —миниатюрная и суетливая. Илья Викторович ещё не запомнил её имени, патологоанатомы долго в участке не задерживались, им становилось скучно так же как и операм. Эта пришла совсем недавно.

— Здесь что-то есть про автокаталитический эффект в белках?

Девушка затрепетала всем телом, будто нашла аппетитный цветок, полный нектара — Да, всё верно. Распад структуры качелей произошёл из-за лавинообразной реакции, вызванной органическими примесями. Не знала, что вы так хорошо разбираетесь в химии.

— Моя жена — бывший патологоанатом. Работала здесь до рождения детей.

— О! Служебный роман.

Илья Викторович посмотрел на девушку исподлобья так, что она зарделась.

— Простите, неуместное замечание, — она запустила демонстрацию на экране. — Вот посмотрите, я визуализировала процесс. Анализ показал, что причиной послужил дефектный белок, образующий устойчивые структуры.

— Это могут быть пищевые отходы?

— Нет. Точно нет. Такой тип аномалии характерен исключительно для человека. Кроме того, есть же запись с камеры...

— Уже всем разболтали! Никакой дисциплины, — Илья Викторович ударил ладонью по столу, девушка вздрогнула. — Послушайте, мы здесь ведём расследование, и ваша задача — не делать скорые выводы, а рассмотреть факты и исключить все возможности.

— Как в деле Сикорского? — выпалила девушка и тут же осеклась.

Илья Викторович побагровел и сжал губы, но отвечать не стал.

Патологоанатом потупилась, отпархнула к соседнему столу, покусала губу, сложила раскиданные бумаги аккуратной стопкой, несколько раз переложила, в поисках того самого подходящего места и протёрла лоб так, словно невероятно устала. Поднять глаза она так и не решилась.

— Я обдумала варианты. Вообще, в таких случаях полагается тело, чтобы было с чем сравнить. Но тела нет. И расщепление материалов в Рецикл-системе разрушает сложные структуры. При всём желании мы не смогли бы точно определить, кому принадлежит исходный материал. Но он однозначно человеческий. У носителя была неопасная, возможно, не диагностированная, патология крови, аномальная агрегация плазменных белков. В процессе переработки сформировались белковые агрегаты, включённые в композит. Они и привели к разрушению объекта.

Илья Викторович посмотрел на бейдж, хмыкнул и похлопал девушку по плечу, — Так держать... Ниночка.

Теперь он запомнит её имя.

— Да, и ещё, — бросила Нина вслед уходящему, — Нужно было много, очень много белка для такой масштабной реакции. И простите за бестактность.

Илья Викторович хмыкнул, набрал Боткина и через полчаса сидел в его кабинете. Рецикл-департамент располагался в новом здании из адаптивного композита с встроенной системой термостабилизации и перераспределения нагрузок. Архитектура в духе супрематизма — по форме напоминала низкорослое дерево, собранное из гигантского некрашеного Лего. Внутри такая же евклидовая, как и снаружи. Кабинет Боткина походил на куб с усечённым углом для лучшего освещения. Вся административная часть здания была оснащена системой зеркал, свет включали только после заката.

— Значит, вы говорите, что утилизация останков невозможна.

Боткин кивнул.

— Но у меня есть заключение эксперта. В материале обнаружены следы человеческой органики. Как она могла туда попасть?

— Вы хотите дискредитировать систему переработки, господин старший следователь, Жаров? Если население допустит даже мысль, что утилизаторы возможно использовать столь аморальным образом... — Боткин запнулся и покачал головой. — Нет, это решительно невозможно.

— И всё же. Если мы гипотетический предположим, что вещество попало в утилизатор. Как бы это могло произойти?

Боткин задумался, — Гипотетически. Насколько хорошо вы знакомы с устройством рециркуляционной системы Утилизатор — больше, чем просто умный контейнер. Это приёмно-аналитический модуль, который идентифицирует состав загруженного материала, проверяет его на запрещённые вещества, фрагментирует, проводит первичную стерилизацию и распределяет по микрореакторам. У нас несколько степеней проверки: спектральный анализ, масс-сканирование, газовый анализ, биометрический санитарный контроль, модуль распознавания атипичных включений. Ошибка исключена. Даже если вы выбросите мусор не в тот отсек, система опознает вещество, и в морфогенетический компилятор оно поступит правильно отмаркированное, полностью безопасное и готовое к повторному использованию. Но в широком смысле, да, утилизаторы способными принимать органические соединения, например, пищевые отходы, продукты которых, да, могут быть использованы, как связующее в композитах. Можно ли идентифицировать эту органику, как человеческую, — Боткин замолчал. — Нет. Наши сотрудники изучили показатели всех утилизаторов в районе и не нашли подтверждения. Никаких аномалий.

Илья Викторович потёр гладковыбритый подбородок, — Аномалий, — он точно пробовал слово на вкус. — Человек — это аномалия?

Боткин снял очки и помассировал глаза, — В химическом смысле, человек, это набор элементов.

— То есть гипотетически утилизатор может принять тело за отходы класса «О»?

— Вы же понимаете, насколько это крамольная идея? И какие этические, нет, даже политические последствия за собой несёт?

— Последствия? Я понимаю, что у нас есть данные за сокрытие тела в утилизаторе и разрушенный объект инфраструктуры. Это последствия.

— А вы не думаете, что это всё глупая шутка? Мистификация. Чтобы подорвать доверие к системе.

— Я много чего думаю. Но мне нужны не теории, а факты. Я могу увидеть отчёт ваших спецов?

Боткин встал и жестом пригласил следовать за ним. С восьмого этажа они спустились на третий по лестнице. Дверь в лабораторию открылась с ключ-карты. Илья Викторович отметил, что здесь окон не было и горели лампы дневного света. Атмосфера больше походила на стерильно-больничную и резко контрастировала с демократичностью остального здания. Центральный зал лаборатории походил на макет улья в разрезе — с рабочими зонами, разделёнными невысокими пластиковыми перегородками. Слева и справа тянулись стеклянные кабинеты. Боткин подозвал одного из лаборантов и велел распечатать отчёт. Бумага в лаборатории была белёная, плотная, не из вторсырья.

— Господин Феоктистов, дайте господину старшему следователю всю информацию, которую он запросит. Согласно уровню допуска, — на последней фразе Боткин сделал особый шипящий акцент.

Человек по фамилии Феоктистов, молодой мужчина лет тридцати с щегольскими усиками кивнул и пригласил следователя к своему компьютеру.

— Мы несколько раз перепроверили все выходные данные. Никаких аномалий.

— Про аномалии я уже слышал. Но если предположить, что процесс шёл в штатном режиме. Что вы можете сказать о позапрошлой ночи?

Лаборант открыл рот, но прежде чем что-то сказать, обернулся на Боткина, дождался кивка и ответил:

— В районный банк материалов поступило значительное количество органических соединений, которых не хватало и морфогенетический компилятор принял решение включить его в состав композита, для благоустройства детской площадки, согласно очереди запросов. Роевые укладчики получили команду, и начался процесс печати.

Илья Викторович ткнул пальцем в монитор, лаборант поморщился, на экране остался след: — А вот это что за пики?

— Кальций и фосфор. А вот здесь следы гемового железа.

— Раз на графике отклонения, значит, это аномалия?

— Не совсем. Мы наблюдаем схожие картины вблизи мясоперерабатывающих предприятий, узлов пищепровода и даже точек общепита. Сама по себе картина аномалией не является.

— Да, но это жилой район. И не самый богатый. Я не видел там ни ресторанов, ни даже булочных.

Феоктистов развёл руками. У Боткина зазвонил телефон, он взглянул на экран и вышел.

Лаборант понизил голос:

— Послушайте, в данных нет ничего не обычного. Но есть кое-что ещё. У нас есть сотрудник. Доктор Камышов. Когда я проводил анализ в секторе, оказалось, что я не первый. Несколько месяцев назад Камышов уже запрашивал похожие данные по тому же району. Смотрите, — он открыл 1С и показал на монитор. — Вот логи. Я сначала подумал — это дубли. Но потом увидел дату. Проверил запрос — он исходил с учётки Камышова.

— Я могу с ним поговорить?

— В том-то и проблема. Он пропал.

— В каком это смысле?

— Не вышел на работу, на звонки не отвечает. Уже два дня.

— И вы не посчитали нужным сообщить?

— Камышов всегда был со странностями. Но специалист хороший. Я учился у него на кафедре, когда он ещё преподавал. Если б не это... болтать у нас не любят, — Феоктистов покосился на Боткина, который возвращался к ним широким шагом, сжимая телефон в руке, точно древко флага.

— Господин старший следователь, вам пора.

Илья Викторович спорить не стал, дело и без того неприятно запутывалось, вернулся в участок и запросил данные на доктора Камышова Льва Анатольевича. Ничего особенного, учился, женился, развёлся. Работает в департаменте уже восемнадцать лет. Не привлекался. Даже штрафов за парковку нет. На телефоне включался автоответчик, и сипловатый голос с присвистом предлагал перезвонить, если важно или не звонить никогда. Патрульный, направленный по адресу, уткнулся в закрытую дверь. В квартире ни света, ни звуков. Соседи не видели два дня.

Без пяти шесть позвонил шеф и вызвал к себе.

— Ну, что?

Жаров сел в кресло напротив, и, барабаня по подбородку, посмотрел на шефа, тот вздохнул, — Знаю я этот взгляд. Илюш, давай не дури.

— Сан Саныч, печёнкой чую криминал.

— Скажи печёнке, пусть подумает о пенсии. И о детях твоих подумает. Ты понимаешь, что на кону? Закрывай дело.

— Как с Сикорским? Замять по команде сверху?

Начальник побагровел, — Ты сейчас к чему клонишь, а? К чему, я тебя спрашиваю? Там не было никаких доказательств.

— Человек пропал.

— Да сидит он себе где-нибудь на пляже в заморской стране. А ты тут убиваешься. Нет данных, что Сикорский мёртв.

— А Камышов?

— Это кто ещё такой?

— Учёный из Департамента. Тоже пропал. Как раз перед происшествием.

Сан Саныч непонимающе уставился на следователя. — Ты вообще о чём?

— Я думаю, это его в утилизатор сунули.

— Доказательства?

— Нету пока. Мне нужно время.

— Нет у нас времени, Илюша. Меня со всех сторон прессуют. Журналисты прохода не дают, весь день от них в кабинете прячусь. Из Департамента звонили, из Министерства. Опровержения требуют.

— А если нет его, опровержения? Если у нас за спиной реально людей на фарш пускают, а потом строят из них всякое. Если мы прощёлкали, а злодеи нашли лазейку. Когда последний раз вы труп видели? Настоящую мокруху? Что, если мы ослепли?

— Если, да кабы. Ты пойми, что речь не об одной жизни, — Сан Саныч вытянул руки, положил грудь на стол, распластался точно удав и посмотрел пронзительно, даже с сочувствием:

— Илюш, ты и я, мы оба помним, как оно было. Как страна погрязла в отходах и зловоньях от мусорных печей и крематориев. Как дым стоял, что на три метра вперёд не видно. И свалки прямо под ногами. И голод, и болезни. Как крысы расплодились и таскали заразу. Если бы не Мясников со своей системой переработки — мы бы подохли все давно. Или передрались за кусок чистого хлеба. Ты этого хочешь? Если в системе сомневаться начнут, если её отключат, что будет, ты подумал?

— Я присягу давал. Служить и защищать.

— Так и защищай! Мир защищай и порядок. Думаешь, я такой чёрствый? Думаешь, мне на людей наплевать? — Сан Саныч сделал паузу, но ответа не ждал. — Просто я обо всех думаю. Не о своей чести и совести, а о благе народном. Тела нет, свидетелей нет, убийства нет. Закрывай дело.

— А как же Камышов?

Сан Саныч задумался, — Ты дело по нему открыл? Нет. Пока нет дела, нет и следствия. Если подадут в розыск, ищите. Но Рецикл-систему не приплетать!

Илья Викторович вышел из участка, прихватил, но не надел пальто. Постоял в остывшем воздухе, к вечеру подморозило, прошёл пешком целую станцию и только тогда спустился в метро. Но в Отрадном не сошёл, доехал до Авдотьино, накинул, наконец, пальто и двинул в сторону гаражного массива. Прошёл меж тёмных рядов, светил вперёд телефоном, достал из портфеля ключ, открыл дверь и включил свет. Гараж был заставлен разным хламом прошлых эпох. Антикварные часы, старые журналы, ёлочные игрушки, примитивная электроника вроде транзисторного будильника и кассетного плеера. То, что обычно пускают на переработку. Маленькие сокровища, найденные в чужих гаражах и хранилищах, за которые перестали платить. Раз в месяц-два Илья Викторович наведывался на аукцион, когда попадался особенно интересный лот. «Выдержанный», как шутили коллекционеры. Больших ставок не делал, чтобы не вредить бюджету, и не объясняться с женой. Были здесь и игрушки его детства. Такие желанные и недоступные когда-то, а теперь забытые и запертые, как хлам. С них, собственно, всё и началось. Когда Маша ходила беременная близнецами, Илья Викторович расследовал смерть одного пенсионера. Его ссохшееся тело нашли в гараже во время распродажи. На выезде не мумия на бетонном полу привлекла внимание, а двадцатисантиметровая неваляшка с трещиной над бровью и силиконовый жираф размером с ладонь, которые валялись поверх коробки со старьём. Большая детская мечта. Илья Викторович перекупил их у нового владельца. А затем ещё и ещё. Сначала прятал в подвальной кладовке, до переезда в собственный дом. Потом купил гараж, боялся, что жена найдёт. И не поймёт. Да и как объяснить? Илья Викторович и сам смутно понимал, отчего находит успокоение в этих осколках прошлого. Не ностальгия, точно. О чём там тосковать? Ведь мир стал лучше, несомненно, лучше. Такой мир стоило защищать. Сытый, ленивый, безопасный. Отчего же так паршиво? Закрой дело, да забудь.

Илья Викторович набрал Камышова и снова прослушал автоответчик. Неприятный тип, неприятный присвист. Поганое чувство.

3

Домой Илья Викторович вернулся в девятом часу. Скинул туфли, повесил пальто, переоделся, тщательно умылся и только тогда спустился в гостиную. Дети ели мороженое. Маша принесла макароны по-флотски, но они показались безвкусными. Всё-таки пищепровод не домашняя кухня. Переработанная органика, синтезированные волокна. Сейчас бы впиться в кусок мяса и разорвать его зубами.

— Пап, мы сегодня такое видели! — Настя размахнулась ложкой, воткнула в вазочку и подцепила крупный кусок талого мороженого.

— Нет, я, нет, я расскажу, — вмешался Петя с набитым ртом.

— Вы ещё не устали пересказывать про эту фабрику? — усмехнулась Маша поверх журнала «Пригородный садовод».

— Нам показывали переработку, — наперебой продолжили близнецы, — такой маленький заводик.

— Рабочая модель, — пояснила жена.

— Да, да. Загружаешь туда мусор. Ну, абсолютно любой.

— Там всё такое прозрачное.

— Это чтобы нам видео было, глупая. Ты что утилизатор на улице не видела? Ничего он не прозрачный.

— Ну, и что? Это чтобы все подряд не видели, что ты выкидываешь.

— Ага. Вот выкину твою куклу, и никто не увидит.

Настя замахнулась перемазанной ложкой на брата.

— А ну, успокоились! — шикнула Маша.

Илья Викторович слушал вполуха, но строгий голос жены заставил согласно кивнуть.

Близнецы насупились и показали друг другу языки, впрочем, долго молчать не смогли.

— Нам показали газету и пластиковый пакет, а ещё яблоко. Представляешь, целое яблоко! Его просканировали светящиеся лучи и разные штуки, как у зубного, когда снимок делаешь.

— А на экране были разные циферки и рисунки.

— Это называется график, дубина.

— И каждая мусорина поехала по своей трубочке. А потом к ним добавили реа...реа...

— Агенты! Реаагенты! Как в кино! — засмеялся Петя, изображая пальцем пистолет в стиле Джеймса Бонда.

— Дурень! Это не то совсем. Это такие химические штуки, которые в реакциях участвуют. Двойку тебе.

— А вот и не все они химические. Там ещё живые были. Эти, бактерии, типа как в йогурте.

— Не бактерии, а ферменты, — вдруг поправила жена, вздохнула и отложила журнал, — В переработке органики участвуют ферменты

— Мам, ты чего?

— Действительно, — Маша снова открыла журнал, но уже кверху ногами.

Настя покосилась на мать, зевнула и продолжила, — И яблоко превратилось в склизкую кашу, а остальное в песок, как на площадке, только белый.

— А потом компьютер выбрал рецепт, как в меню пищепровода, всё смешалось в крутящейся штуке. Она так быстро-быстро вращалась. А потом дрон заправился и полетел работать. У него из носика что-то постоянно сыпалось, а глаза светились лучами, как у Супермена. И получился стаканчик. Пап, ты в таких кофе пьёшь. Пап!

Илья Викторович вздрогнул и посмотрел на сына, — Да, малыш, папа пьёт кофе из стаканчика.

— Ты чего? Пап! Какой я тебе малыш, — Петя скривил обиженную рожицу.

— Такой, который сейчас пойдёт отмываться, переодеваться и спать, — Маша окончательно отбросила журнал, встала и хлопнула в ладоши. — По кроватям!

Дети разочарованно сопели, но послушно сползли со стульев и пошли наверх.

— Вам понравилось? — спросил Илья Викторович вдогонку.

— Ещё бы! Это же как магия!

— Не магия, а суперсила.

— Суперсила, это у героев, а там машины, дубина.

Детские голоса растворились на втором этаже.

— Ну вот, ещё на полчаса споров, — Маша всплеснула руками и села на подлокотник кресла. — Вот бы придумать им кнопки или тумблеры. Илюш, ты вообще здесь?

Илья Викторович промычал что-то утвердительное, достал бумаги из портфеля и растянулся на диване.

— Нет, ну это ни в какие ворота, — Маша хлопнула себя по бедру, встала, собрала посуду со стола и вышла в кухню.

— Мне нужна твоя помощь.

Жена не ответила. Включилась вода в мойке и тут же выключилась. Маша просунула голову в проём и переспросила, — Помощь? Моя?

Илья Викторович кивнул и встретился с широко раскрытыми глазами. Маша подошла, вытерла руки о подол и недоверчиво склонила голову.

— Присядь. Смотри, вот два отчёта. Помнишь, днём я спрашивал про белки? В одном отчёте сказано, что они человеческие, а в другом, что это не возможно. Кто ошибается?

Маша ещё раз обтёрла руки, тщательно, даже ногти — каждый по очереди, села рядом с мужем, подвинула его ногу и взяла бумаги. Изучала долго, листала по очереди и параллельно, возвращалась, перечитывала, покусывала ноготь на большом пальце и хмыкала. Илья Викторович, кажется, даже задремал и немного всполошился, когда услышал голос жены.

— Никто не ошибся. Всё верно.

— Но разве так бывает?

— Вот смотри, — Маша забралась с ногами на диван и протянула мужу первую пачку. — Здесь сказано, что к разрушению привело долгосрочное структурное поведение редких белковых аномалий. Простыми словами — белки не распадаются в биореакторе как положено, а собираются во что-то другое. А здесь, — она протянула вторую пачку, — нет ни слова о проверке поведения материала после переработки. Они проверяют токсины, патогены, всё, что может быть опасно. Будь у человека смертельный вирус, система подняла бы тревогу. Но ничего такого не было. Обычная органика

— То есть, ты хочешь сказать, что если в утилизатор засунуть абсолютно здорового человека, система сожрёт и не поморщится?

— Живого, нет. Сердцебиение, дыхание, электрические процессы. Это даже детям в школе рассказывают. Утилизаторы безопасны.

— Для живых. А для мёртвых? Тело больше не человек для системы?

Маша задумалась, глаза её вдруг обрели забытую глубину. Из причёски выбилась светлая прядь, упала на ухо и мерцала ореолом в электрическом свете. Илья Викторович с удивлением осознал, что разглядывает жену.

— Я не знаю, — шёпотом ответила Маша, сложила стопкой отчёты и добавила громче. — Недостаточно данных. И я давно не практиковалась.

Взгляд её снова сделался плоским.

— Маш, ты чего? — Илья Викторович коснулся плеча жены, она вздрогнула.

— Твой вопрос. Если допустить. Если хотя бы представить. Нет, — она мотнула головой. — Меня мутит от одной мысли. Наверняка всё не так.

— Но ты сама подтвердила, что белок человеческий. Как он там оказался?

— Я иду спать, — бросила Маша вместо ответа и встала, — Ищи источник сырья.

4

За десять минут до будильника завибрировал телефон — шеф прислал ссылку и три восклицательных знака. Илья Викторович тапнул по экрану и провалился в статью. Глаза немедленно открылись, так, словно он и не спал вовсе и вдобавок принял не меньше литра эспрессо залпом. Заголовок кричал «Человек или мусор? Нас приравняли к отходам». Текст ниже звучал едко, как жабья слизь. Но ещё гаже были комментарии, которых, несмотря на ранний час, набралось больше пятисот. Илья Викторович погасил экран, отложил телефон и откинулся на подушку. Маша не проснулась, только потянула одеяло, подмяв под себя большую часть. Угол римской шторы монотонно хлопал от ветра, на ночь не закрыли окно, по оголённым ногам тянуло холодом, погода испортилась. Силуэт шторы обрамил ореол рассвета, малоубедительный и далёкий. Илья Викторович ощутил себя на дне колодца. В детстве он читал истории о непослушных детях, которые в беспечности поскальзывались или свешивались с края, попадали в передрягу, тонули, голодали или, по крайней мере, получали нагоняй от взрослых. Настоящих сельских колодцев Илья Викторович живьём не видел, только макет в Музее зодчества, куда ходил с детьми. Но вот страх был натуральным и навязчивым.

Ноги нащупали мягкие тапочки. Илья Викторович дошлёпал до душа и не меньше пятнадцати минут стоял неподвижно в горячей воде. Когда тело размякло и согрелось, он, наконец, побрился, умылся и почистил зубы. На выходе столкнулся с женой, взъерошенной после сна, и неожиданно обнял её за плечи.

Завтракал один. Яичница горчила, кофе отдавал земляным привкусом, как перегретая пыль на пустыре. Илья Викторович отодвинул тарелку, сходил за телефоном, сфотографировал отчёт из Департамента и отправил шефу. В кухню зашла посвежевшая Маша, пролистала разложенные страницы и спросила, — А второй?

Вместо ответа Илья Викторович мотнул головой и протянул телефон. На экране в реальном времени всплывали комментарии.

Маша пробежала глазами, — Мясорубка. Человеческий фарш. Кровавая стройка. Ты закрываешь дело?

— Я хочу поступить правильно.

Маша села напротив и заглянула в глаза, — Преступления совершают люди, не машины.

Илья Викторович кивнул. По дороге на работу он набрал знакомого главврача и попросил об услуге. Через час на почту пришла электронная медкарта Камышова.

Нины на рабочем месте не оказалось, нашлась она у выхода из раздевалки.

— Фибриллярная плазменная дисфункция, — прочитала девушка протянутую распечатку, — Да, очень похоже. Это нарушение в коагуляционных белках, приводит к устойчивой агрегации. Это наш труп?

— Возможно. Только нет тела, нет дела.

— Вы в розыске не спрашивали? Может, подавал кто.

— Спросил, конечно. На Камышова не заявляли.

— Поищите в медбазе по заболеванию, вдруг кровные родственники есть.

Илья Викторович цокнул языком, бегом вернулся в кабинет, но вместо медицинской базы отправил запрос в ЗАГС. У Камышова действительно нашлась бывшая жена, а в миграционке её прописка.

Через сорок минут и две пересадки следователь стоял на подъездной дорожке городского домика в Беляницах. Дверь открыли сразу, точно ждали.

— Маргарита Сергеевна Камышова?

Женщина за пятьдесят, худая и крепкая, с профилем и осанкой Ахматовой коротко кивнула.

— Не стали фамилию менять?

— Так вы из-за Лёвы? С работы?

— Из полиции, — Илья Викторович показал удостоверение, — Можно войти?

Маргарита Сергеевна заварила чай. Настоящий байховый, с привкусом гибискуса. Чаинки осели на дне фарфоровой чашки с золотистой каймой. Пахло праздником.

— Вы не удивлены, как я вижу.

— Лёва притягивает казусы. Он не контактный, плохо вписывается в общество. Степень получил, а так и остался научным сотрудником. Даже не старшим. А ведь был потенциал.

— Вы поэтому развелись?

Женщина поставила чашку аккуратно в середину блюдца и деланно кашлянула. Илья Викторович поёрзал в кресле и выпрямил спину, — Понимаю, что деликатный вопрос. Только человек пропал. Мне нужно знать как можно больше.

— Кто пропал? Лева пропал? — Маргарита Сергеевна покачала головой, — Ну, уж это форменное безобразие.

— Для разведённых вы, похоже, неплохо ладите.

— А что такого? Мы не ссорились. Поймите, Лева — неплохой человек, только так и не научился самостоятельности. Скоро на пенсию, а он даже по службе продвинуться сам не может. В департамент я его в своё время пристроила. И комиссию на докторскую собрала. Сам-то он так и ходил бы в кандидатах где-нибудь в Тмутараканье. С его-то умом! Да что там, он даже стельки сам себе выбрать не мог. Вот я и подала на развод, чтобы учился жить без протекции.

Илья Викторович вдруг вспомнил, как выбирал на днях новый галстук, всей семьёй ездили в Хозторг. Он взял синий. Сам. Хотя Маша хотела бордовый. Только бордовых в участке никто не носил, и у шефа был синий. А затем представил, как разводится с Машей, переезжает в крошечную квартирку на отшибе и не может сам себе кофе сварить, потому что не помнит уже ни температуры, ни объёма. А ведь когда-то в юности даже на охоту ходил, когда есть было нечего. На бобра и белку. Иногда на крыс. И туши сам разделывал. И суп из них варил вместе с отцом на всю коммуналку. Илья Викторович мотнул головой, хозяйка галантно молчала и разглядывала узор из груш на занавесках.

— Когда вы последний раз общались?

Мария Сергеевна вздрогнула, расплескала чай, и принялась оттирать стол тряпичной салфеткой, — С неделю назад, может, больше.

— То есть вы общаетесь, но не помните дату?

Женщина пожала плечами.

— Хорошо. При каких обстоятельствах это было? Как он себя вёл? Что-то необычное?

— Обычное всё. Заходил. Попил чаю и ушёл.

— А когда планировали снова связаться?

— К чему эти вопросы?

— Его три дня на работе не было. Телефон молчит. Дверь не открывает.

— Это же Лёва. Он уже полгода к стоматологу записаться не может, коронку новую поставить. Мог уехать куда-нибудь, увлечься исследованием и забыть про время.

— И никому не сказал? Даже вам.

— Он передо мной не отчитывается. Чай не жена.

— Вы только что говорили, как жена. Не хотите в розыск подать?

Маргарита Сергеевна сжала губы в тонкую линию, — Уходите.

— Послушайте, я не хочу вас пугать, но есть основания подозревать, что он мёртв.

Кожа вокруг глаз женщины внезапно высохла, подбородок задрожал и опал, но быстро вернулся на место. Она встала и отвернулась к окну, — Так расследуйте.

— И снова вы не удивились, — Илья Викторович подошёл к женщине, заслонил окно и наклонился, чтобы встретиться взглядом. — Я вижу, что вам не всё равно. Мне тоже. Человек пропал, возможно, убит, но нет ни тела, ни заявления. Я не могу открыть дело. Не могу помочь вашему мужу или найти его убийцу.

По щеке женщины скатилась слеза.

— Помогите мне восстановить справедливость.

Маргарита Сергеевна спрятала лицо в ладони, её маленькие плечи несколько раз вздрогнули, — Я говорила ему оставить это. Я умоляла не лезть.

Илья Викторович слушал молча. Женщина шмыгнула носом, обтёрла ладонями щеки и села на стул. Голос дрожал, — Лёвушка всё не мог выбросить из головы. С полгода назад он прибежал ко мне ночью. Белый, как пачка балерины. Сказал, что видел убийство. Был уверен, что тело опустили в утилизатор. Сказал, что ему не поверят, но он не может молчать. Потом пропал на месяц. Звонил только иногда. А когда снова появился, сказал, что всё проверил. И никаких следов. Никаких доказательств. Но он нашёл изъян, о котором все в департаменте знают и молчат. Что-то про стоимость проверки. Про рентабельность. Я в этом не смыслю. Я прирождённый гуманитарий. Педагог-искусствовед, — она снова хлюпнула носом. — Думала, он забыл про это. А в прошлый четверг пришёл и говорит — придумал, как «вскрыть гнойник», и что ему придётся спрятаться на время. Я просила не лезть. Поберечь себя. Но Лев был твёрд. Я, признаться, никогда в нём такой решимости не замечала. А тут. Ну, просто вылитый Гай Юлий Цезарь. Мой Лёвчик, — она снова шмыгнула носом, из глаз потекло.

— Не знаете, где он собирался прятаться?

Маргарита Сергеевна покачала головой.

— Он что-нибудь оставил? Вещи. Документы? Компьютер.

— Сказал, что в Департаменте остались логи, и что следователи сами все поймут. Вы поняли?

Илья Викторович не нашёл ответа, вместо этого протянул женщине салфетку и попросил, — Напишите заявление. И я смогу разобраться.

Маргарита Сергеевна кивнула.

В участке бывшая жена Камышова держалась достойно, точно кариатида на фасаде музея. Шеф следил через стеклянную дверь, как она давала показания Толику Лукашину, а когда встретился взглядом с Ильёй Викторовичем, показал кулак. Газета выпустила опровержение, статью удалили со всеми комментариями, вместо неё разместили официальный пресс-релиз. Но довольным Сан Саныч не выглядел.

Интернет уже разносил скрины и цитаты, обрастал дискуссиями. Это скука так на людей действует или странный социальный вирус непременного противодействия? Обязательно нужно найти изъян и расколупывать его как подсохшую рану, лишь бы доказать — вот же она была. И неважно, что из неё может хлынуть и смыть всех кровавым потоком.

Илья Викторович взял Лукашина, Зотова и криминалиста — поехали в квартиру Камышова. Заявление бывшей жены развязало им руки. Домоправитель вызвал слесаря: вскрыли замок.

Квартирка небольшая, короткий коридор, комната, кухня, совмещённый санузел. Стены обиты пластиковыми панелями в серый завиток, они гуляли и щёлкали при любом сквозняке. Влажной уборки не делали давно, но для холостяка было довольно чисто. Пахло лавандой и хлоркой.

В центре комнаты — робот-пылесос с погасшими лампочками. Он не нашёл базовой станции, разрядился и прижался к полу, как забытый пёс, который ждёт, когда хозяин вернётся и даст еды.

Илья Викторович надел перчатки, проверил содержимое контейнера, пошерудил пальцем — ничего кроме пыли и волос — и передал криминалисту. Толик подошёл и негромко произнёс, — Молодчина вы всё-таки, товарищ старший следователь! — получил в ответ недоуменный взгляд и продолжил. — Такие дела творятся, вот-вот протесты начнутся, а вы не сдаётесь. Я прямо по новой вас зауважал. Справедливость же — она превыше всего. Я с вами, — Толик ударил себя дважды в грудь кулаком и отошёл.

Лет двадцать назад Илья Викторович с благодарностью и даже гордостью принял бы такую поддержку, но сейчас от нее заныла печёнка.

Запах хлорки усилился в ванной. Санузел был идеально чист и блестел. Тянуло сыростью, похоже, вытяжка забилась. Проверили и её, взяли пробы, но на первый взгляд ничего кроме грязи. Пока криминалист отрабатывал ванную, Зотов с Лукашиным изучали ноутбук. Илья Викторович подошел и сфотографировал заметки в Яндекс-календаре. Телефона нигде не было. Криминалист и Зотов вернулись в участок на служебной машине, а Илья Викторович с Лукашиным спустились в подземку и сели на поезд до Департамента.

На выходе было не протолкнуться. Мужчины и женщины с плакатами и разрисованными лицами рвались наружу, наперерез им пробирались вспугнутые клерки и служащие. Оба потока старались не смотреть друг другу в глаза, точно от этого зависела жизнь. Толик, казалось, заразился ажиотажем и без умолку комментировал все, что видел.

Здание Департамента окружила толпа. Служба безопасности выставила турникеты и заняла позиции по периметру. Пикетчики гудели, выкрикивали неразборчивые лозунги, но напирать не решались. В стороне от митингующих Илья Викторович насчитал минимум пять микроавтобусов прессы, журналисты настраивали оборудование. Толпа разворачивала транспаранты с призывами: «Долой мясорубку», «Скажите нам правду» и в таком же духе. Как же быстро они все забывают. Илья Викторович вгляделся в лица — в основном молодёжь, те, кому нет и тридцати. Легко протестовать на сытый желудок и с гарантированной медицинской страховкой. Неужели Настя с Петей однажды могут оказаться среди такой же толпы? Он посмотрел на профиль Толика, который изучал активистов. Выросшие в достатке и безопасности, могут ли они понять их цену? Но ведь это же хорошо, что дети не знают страха, это значит, что он и его поколение не зря боролось за светлое будущее, выживало, меняло, строило. Почему же на языке навязло горькое слово «неблагодарные»?

Илья Викторович протиснулся через толпу, подошёл к оцеплению и показал удостоверение охраннику. Лукашин чуть отстал, но вовремя присоединился.

На этот раз Боткин в холле был не один, а в компании руководителя Департамента Красногорского и ещё одного незнакомого мужчины в льняном костюме с красным галстуком и выражением лица корпоративного юриста.

Следователь молча протянул постановление. Льняной пиджак перехватил сложенную бумагу, изучил и молча кивнул. Красногорский сощурился и осмотрел следователей, — Вы понимаете, что не сможете выносить, разглашать или приобщить к делу данные, полученные здесь? Вопрос нацбезопасности.

Льняной достал из папки лист и протянул Илье Викторовичу, — Подпишите. Войдёт только один.

А Красногорский добавил:

— И хорошенько подумайте о последствиях, — он махнул рукой в сторону толпы за стеклянными дверьми.

Толик остался в холле.

Боткин проводил Илью Викторовича в лабораторию, подвёл к одному из стеклянных отсеков и отпер дверь магнитной картой. Кабинет Камышова был аскетичен, как келья в скальном монастыре. Илья Викторович ещё не видел настолько голых кабинетов. Вероятнее всего, таким он сделался недавно, на что намекали проплешины от рам на крашеной стене.

За стеклом шел уже знакомый лаборант Феоктистов и делал вид, что не пялится. Илья Викторович кивнул, но тот отвёл взгляд.

Для досмотра остался компьютер и бумажный ежедневник с кофейными полумесяцами на обложке.

— Чем занимался Камышов?

Боткин прислонился к столу, изучая ногти, и старательно изображал скучающий вид, — Биология и химия органических соединений. Искал способы оптимизировать процессы в биореакторе.

— Чтобы проще тела утилизировать? — кисло пошутил Илья Викторович.

— Чтобы дешевле.

— Он был рассеянным? — Илья Викторович раскрыл ежедневник, заложил его телефоном и сверялся со снимком.

Боткин пожал плечами, — Не больше, чем остальные ученые.

— Я смотрю, он несколько раз пометил одну дату, в ежедневнике и в домашнем компьютере. Вам она о чём-то говорит?

Боткин бросил короткий взгляд и покачал головой.

— А подпись — «забрать т.»? - не дожидаясь ответа, Илья Викторович запустил компьютер, — Мне нужны все данные и логи за эту дату.

Боткин согнулся, набрал пароль для входа и снова отстранился.

— Ясно. Значит, сам, — Илья Викторович сел в кресло и запустил поиск по дате. — А вы не больно со следствием сотрудничаете, а?

— Я не сотрудничаю с диверсантами, подрывающим основы благополучного общества, господин старший следователь Жаров.

— Послушайте, человек пропал, возможно, убит. Разве справедливость не основа благополучного общества?

— Какая у вас избирательная справедливость. Для одних есть, для других нет.

Спина Ильи Викторовича напряглась, слишком уж часто стало всплывать старое дело, но Боткин фамилий не называл, напротив, вздохнул и на мгновение сменил тон. — Вы человек старой закалки, служите обществу и должны понимать, что любая мораль оплачивается чьими-то жизнями. Каждая цивилизация держится на том, о чём предпочитают не спрашивать.

Поиск по файлам ничего не дал, Илья Викторович запустил 1С и настроил фильтр по дате. В выдаче значились несколько отчетов и накладная из морга.

— И часто вы тела покупаете?

Боткин покосился на монитор и сощурился, но голос изобразил как можно равнодушнее, — Бывает. Я не слежу за всеми поставками.

— То есть ваши подчинённые трупы вместо макарон на доставку заказывают, а вы не в курсе?

— Я же сказал, Камышов занимался органикой.

— Тела в утилизатор засовывал?

— Или доказывал, что это невозможно, — Боткин посмотрел в упор на следователя, с досадой и немного зло, но осёкся и перевёл взгляд на наручные часы, — Вам пора, у меня ещё много работы.

— Сначала покажите тело по накладной.

— Как угодно, — Боткин открыл дверь и пропустил следователя, — холодильники в подвале.

Они спустились к тяжёлой металлической двери шлюзового типа, Боткин поздоровался и показал удостоверение охраннику, больше формально.

Илья Викторович инстинктивно съёжился перед входом, но внутри оказалось не холодно, пахло озоном.

— Так, посмотрим, — Боткин запустил компьютер, проверил опись, хмыкнул и потёр подбородок. — Человеческих тел не значится. Странно, — он набрал по внутреннему телефону лаборанта, пригласил охранника от двери, и втроём они проверили все холодильники. Туши животных, продукты на целый небольшой магазин и даже непонятная слизь — никаких тел.

Следователь, склонил голову набок и следил за озадаченными людьми, не похоже, что они в курсе. Быстрые косые взгляды, негромкие возгласы, сутулые спины — ладно один, но не всё же сразу так хорошо играют. Илья Викторович посмотрел на часы, вышел из холодильника и набрал морг — как и ожидалось, до конца смены не доберется. Ещё один день тупика. Что б его!

Лукашин сидел в холле и угрюмо листал телефон, почувствовав руку на плече, он поднял глаза — влажные и блестящие от негодования, — Если система и правда сломана, стоит построить новую. Без Боткиных с их змеиной шкурой.

— У добродетели много лиц, Толик.

Телефон пиликнул, Илья Викторович глянул на экран, попрощался с опером, протиснулся через толпу и сел в поезд до Сортировочной. В восемь начался аукцион. На продажу выставили гараж, бывший владелец — девяностолетний старичок почил в прошлом месяце, внуки с его добром разбираться не хотели. По документам значился автомобиль марки «Ока», запчасти, инструмент, велосипеды «Урал», «Орлёнок» и трёхколёсный «Малыш», буржуйка, и стеклянная банка с монетами. Илье Викторовичу очень хотелось велосипеды. В детстве он так и не научился кататься, зато брал уроки перед рождением близнецов. Торги начались с пятнадцати тысяч. Помимо аукциониста и двух его мускулистых помощников во флисовых спортивных костюмах, было человек десять. Торговались четверо. Потом трое. Когда цена дошла до пятидесяти, Илья Викторович остался один на один с усатым седовласым мужчиной в модельном пальто, Бобылевым, завсегдатаем аукционов, кажется, у него антикварный магазин или какая-то винтажная галерея. Они обменялись в своё время контактами, но без особого интереса друг к другу. Соперник поднял ставку до шестидесяти. Илья Викторович ушёл, до того как новый владелец открыл ворота. Он знал, когда остановиться.

5

Утром первым делом Илья Викторович отправился в морг. Тот находился на другом конце города за ТЭЦ-3, дорога предстояла неблизкая — две пересадки и автобус. Стоило взять машину, сэкономить время, но это дело и без того порядком подпортило жизнь. А он так мечтал съездить с семьёй в братскую Польшу на летние каникулы.

На кольцевой в сторону центра была настоящая давка. Пришлось пропустить два поезда, прежде чем удалось втиснуться в вагон. Илья Викторович оказался неуместно близко зажат между двух девиц несовершеннолетнего вида, в коротких юбках и вечернем макияже. Они переговаривались буквально сквозь него.

—Там точно бухло есть? — спросила та, что с правого уха.

— Ну, конечно, — ответила, растягивая слоги, левая, — все наши уже собрались. И Вадик. А где Вадик — всегда бухло.

— Мне в торговом центре больше нравилось.

— Скукотища. Теперь все на площади тусят. И парней там завались.

Илья Викторович вывалился из дверей через две станции и вдохнул воздуха так жадно, словно только что побывал на дне. А вот в автобусе ехать было приятно. Дорога шла через пригород, благоустроенный район, старый. Апрель снова распогодился и щедро делился солнцем. Вдруг стало невыносимо тоскливо. Неправильно это всё. Так не должно быть. Дети должны играть здесь вот на лужайках, учится в школе, есть мороженое, а не шляться по пикетам и митингам. Нужно во что бы то ни стало поскорее раскрыть это дело.

Патологоанатом встретил Илью Викторовича в коридоре и отвёл в кабинет.

— Да, из Департамента заказывали тело, — он открыл компьютер и развернул монитор. — Вот запрос, вот накладная. Камышов несколько месяцев дожидался.

— Как так?

— Ну, не так часто люди тела науке завещают, хотя в последние годы всё больше, конечно. Но ему-то не абы какое нужно было. Фибриллярная плазменная дисфункция — не самый частый диагноз. Так что сами понимаете, тут столько звёзд должно было сойтись.

— Погодите, Камышов искал тело именно с таким же заболеванием, как у него?

— Вот этого не знаю. Я его медкарту не видел, — патологоанатом поправился. — Камышова в смысле. Покойного-то карта вот она, — он подошёл к архиву и выдвинул один из ящиков.

— Снимите копии, пожалуйста. И ещё — кто, в каком часу и на какой машине забрал тело?

— Это, пожалуйста, наш водитель отвёз — если не уехал, должен быть в гараже. У него все записи и документы. У нас здесь строгий учёт, не помидорами торгуем, — патологоанатом поднял трубку телефона и нажал клавишу. — Света, пригласи Сергея Анатольевича в мой кабинет.

Через пять минут вошёл старичок в шофёрской униформе.

— Вы первого числа в Департамент тело доставляли?

— Так точно.

— Куда разгрузили? Кто принял.

— Дык подъехал к грузовому, мужичок какой-то вышел, показал ксиву, расписался, перекинули вдвоём на каталку.

— И всё? Гражданина узнаете?

— Дык как же узнать, он в медицинской маске был, в шапке и халате.

Илья Викторович достал телефон и набрал Камышова:

— А по голосу?

— Да, точно, он. Зуб даю.

На обратном пути хлынул дождь. Илья Викторович поднялся на площадь у Департамента. Часть митингующих разбежалась под козырьки, но большинство просто накинуло куртки на головы или вовсе не обращало внимания. Площадь преобразилась — обросла палатками. Появились самопальные ларьки с шаурмой и кипятком. Сборище теперь больше походило на стихийную ярмарку с бродячими артистами. Илья Викторович заметил среди толпы патрульных в штатском. На сваленных поддонах стоял какой-то панк с мегафоном и вяло скандировал: «Справедливость Камышову! Нет произволу!» И зачем-то «Враг не пройдёт!» Его мало кто слушал, но это не имело значения. Обстоятельства дела просочились наружу и уже отравляли умы.

На отшибе у фургона с прессой Илья Викторович узнал Лукашина, который флиртовал с репортёршей, она хихикала и делала пометки в блокноте. Толик заметил начальника и словно смутился, но затем широко улыбнулся и вскинул кулак в духе Че Гевары. Илья Викторович сплюнул под ноги и отвернулся. В висок прилетела пустая банка из-под пива, дурно пахнущие капли забрызгали пальто. Илья Викторович пригнулся, закрыл голову руками и, орудуя локтями, пробился к оцеплению.

В холле никто не встречал. Боткин сбрасывал звонки. Дальше стойки регистрации следователя отказались пускать. Илья Викторович набрал шефа, выслушал поток матерщины, а когда Сан Саныч иссяк, изложил обстоятельства и попросил помощи.

Через пять минут спустился льняной пиджак.

— Я вам верю, — выкрикнул Илья Викторович. Тот кивнул и вскоре вернулся с Боткиным.

— Ну, что, господин старший следователь Жаров, вы довольны? — лицо Боткина, и без того малоподвижное застыло, точно раковина в известняке.

— Мне нужно посмотреть камеры наблюдения грузового входа за первое число.

Боткин подозвал охранника и что-то ему прошептал.

— Что вы хотите там найти?

— Доказательства. Что вас подставили.

— Не поздновато? — Боткин кивнул на центральные двери, — Я предупреждал. Я вам говорил, чем дело кончится.

— Ничего ещё не кончилось. Если мы найдём Камышова, докажем, что он жив, они успокоятся.

— Возможно, — Боткин постучал длинным пальцем по подбородку. — Пойдёмте.

Запись с камер дала немного — Камышов знал, где встать, чтобы его не заметили. Вот подъехал катафалк, вышел водитель, машина перекрыла обзор, мелькнул край белого халата. Водитель вернулся в машину, уехал, человек в халате толкал каталку с чёрным полиэтиленовым мешком, а затем скрылся за контейнерами.

— По крайней мере, забрал он его не в холодильник, — заметил Боткин, — скорее в сторону парковки.

— У Камышова же не было машины?

— Может, одолжил у кого.

Илью Викторовича выпустили через пожарный выход, в обход толпы. Он вернулся в участок, умылся и позвонил Маргарите Сергеевне.

— Да, Лёва иногда брал мою. У него были вторые ключи. Нет, в тот день не знаю. Я на работе была, здесь недалеко, хожу пешком. Хотя, знаете, колёса у неё были пыльные. А я из шланга окатываю после поездки.

Илья Викторович сделал запрос в дорожную полицию, проверил имущество Камышова, чеки, счёта — тупик.

Обед он пропустил, к пяти часам живот заурчал так требовательно, что пришлось спуститься и пройтись до кафе за углом. Дождь стих, ветер размазывал хмарь по блёклому небу и пытался стащить пальто, или, по крайней мере, сорвать пуговицы. Сразу за поворотом потянуло свежим хлебом и сахарной посыпкой. Илья Викторович редко ел настоящее мучное, но не смог сопротивляться плюшке с джемом, к ней взял беляш и американо. Пока ждал кофе, откусил беляша и снова набрал номер Камышова. Всё тот же автоответчик. Всё тот же сиплый голос. Зачем записывать сообщение таким унылым образом? И этот скучный присвист. Илья Викторович запустил на телефоне почту и открыл медкарту Камышова. Один зуб отсутствовал, установлен имплант. Видимо, та самая коронка, которая куда-то исчезла полгода назад. Вот откуда присвист.

Илья Викторович выбежал из кафе, забыв про кофе. Едкое чувство в подкорке, наконец, оформилось — он уже слышал этот присвист и этот голос. Полгода назад.

Не выпуская из рук бумажный пакет с надкусанным беляшом и плюшкой, он влетел в хранилище улик, поздоровался с Петровичем и нашёл коробку с нужным делом. Полгода назад пропал человек по фамилии Сикорский. У него уже были проблемы с законом — активист, луддит и задира. Не раз влезал в неприятности и однажды просто исчез. Ни звонков, ни записок, ни тела. В розыск подал старший брат. В ночь предполагаемого исчезновения дежурный принял анонимный звонок. О чём шла речь, понять было сложно. Мужчина был мертвецки то ли пьян, то ли напуган, бессвязно бормотал про убийство, кровь, переработку и выбитый зуб. Прямой связи с Сикорским не было, но дело попало в убойный, а запись приобщили к материалам.

Илья Викторович достал твердотельный накопитель, вставил во внешний слот дежурного компьютера, нашёл аудиофайл и запустил. Снова набрал Камышова. Можно отдать на аудиоанализ, но и без него было понятно — говорил один и тот же человек. Илья Викторович скопировал запись и поднялся к шефу.

Постучал, зашёл, положил на стол телефон, включил громкую связь и набрал Камышова. Начальник ощутимо закипал. Илья Викторович дал автоответчику дойти до сигнала, нажал на сброс и запустил запись из хранилища улик. Александр Александрович откинулся в кресле и закрыл глаза ладонью. Когда запись закончилась, он ударил ладонью по столу, — Знаешь, Илюша, за что я тебя люблю? За благоразумие. Ты не задаёшь вопросов, на которые не хочешь знать ответ. Чего ты хочешь?

— Кто закрыл дело Сикорского?

Шеф пожевал губы, пригладил редкие волосы, упёр локти в стол, сплёл пальцы домиком и уткнул в них подбородок, — Звонили из МВД. Думаю, их попросили, — он упреждающе поднял ладонь. — Решение было моё. Висяк же. Никаких улик или свидетелей.

— Вот улика, — Илья Викторович ткнул пальцем в экран телефона. Аудиофайл запустился по новой.

— Хватит, — шеф встал и подошёл к окну. — Что бы ты ни думал, я служу народу и защищаю порядок. Ты привык ходить по прямой. Но если переть без разбора, можно прошибить такие стены, которые потом не залатать. Ты видишь, что происходит на улицах. Толпа — это дикий зверь, способный пожрать сам себя. Нельзя его подкармливать, даже из милосердия.

— Я должен найти Камышова.

Шеф кивнул и обернулся, — Только хорошо подумай, что делать с тем, что найдёшь.

Маша сидела в кресле перед ноутбуком. В руках зажаты спицы, на коленях клубок сиреневой пряжи, она сосредоточенно смотрела то на экран, то на пальцы, останавливала видео, отматывала клавишей и запускала по новой.

Дети смотрели телевизор. Мягкий перезапуск древнего мультфильма — «Ну, погоди!» с трёхмерной рисовкой.

Илья Викторович постоял у двери, бросил пальто на тумбочку, прошёл в гостиную и тяжело рухнул в кресло напротив жены. Маша на секунду подняла взгляд, повела носом и вернулась к вязанию.

Руки сжали подлокотники, слова вылетели разом, — Я коллекционирую гаражный хлам.

Маша пожала плечами, — А я раскладываю Таро.

— Чего?

— Карты такие гадальные. У нас же вечер признаний.

— То есть ты не против?

Маша попыталась распутать пряжу, намотанную вокруг пальцев:

— Илюш, мы женаты двенадцать лет, ты серьёзно думал, я не знаю, — тон был скорее утвердительным.

Илья Викторович долго вглядывался в сосредоточенное лицо жены, та сражалась с пряжей, ещё крепче обматывающей пальцы.

— Ты красивая. Кажется, я давно не говорил.

Маша хмыкнул, рванула спицы в разные стороны, воткнула в клубок и швырнула всё на стол:

— Я хочу вернуться на работу.

— В отдел?

— Неважно. Куда угодно. Я десять лет сидела дома. Я больше не могу. Я мельчаю. Всё это, — она указала на стол и на окно, — цветочки, клубочки. Это смешно. Я не создана для этого. Мы не созданы. Давай вернёмся в центр. В квартиру, где-нибудь в «старом фонде», где соседям плевать, как ты проводишь день. Где я сама буду готовить нам обед и людей не бросают в урны.

— А как же дети?

— А что дети? Ты, когда последний раз с ними нормально говорил? Ты хоть знаешь, чем они живут? Всё это нужно тебе, а не им. Илюш, — она подсела к нему на подлокотник и погладила по голове, — в твоём, в нашем, детстве мир был совсем другим, но сейчас он изменился. Навсегда. Рецикл-система работает. Что бы ни происходило, какие бы волнения ни поднимались — она будет работать. А детям будет хорошо там, где хорошо нам.

На Илью Викторовича накатил странный, давно забытый жар. Он взял жену за руку и отвёл в спальню.

6

После неловкого секса Маша встала, приняла душ и ушла укладывать детей.

Илья Викторович лежал и смотрел в потолок. Вдруг захотелось, чтобы всё это — утренний звонок три дня назад, Камышов, Боткин, человеческие качели и даже Сан Саныч растворились к чёртовой матери. Такого попросту не должно быть. Утилизатор должен созидать, а не пожирать людей. Когда-то давно, в детстве Илюша видел печь крематория, больных сжигали без остановки, возможно, даже не все из них были действительно мёртвыми. Заслонка открывается как забрало, полиэтиленовый мешок загружается, за решёткой вспыхивает пламя. Заслонка открывается. Мешок загружается. Сладкий гнилостный запах в мгновение становится копчёным, выступает слюна, пустой живот урчит, Илью выворачивает слизью и желчью прямо под ноги. Снова заслонка. Мешок. Огонь. Заслонка. Мешок. Слабый стон. И крик тонет в рёве пламени.

Кажется, он задремал, очнулся, только когда вернулась Маша и легла рядом, накинув одеяло.

— Уроборос.

— Что?

— Человечество — это змей, пожирающий свой хвост. Знаешь, зачем я в полицию пошёл? Чтобы людей защищать.

— Знаю, милый, — Маша нащупала под одеялом его ладонь.

— Но как защитить того, кто зубами разрывает собственное мясо? Система переработки слишком важна для выживания, чтобы ставить её под сомнение.

— Ты же не думаешь, что один случай что-то поменяет? Мне противно так говорить, но для системы это мелочь. Погрешность.

— Лавина начинается с камешка. Даже если есть хоть малейший шанс, могу ли я... Имею ли право принимать такое решение.

Маша повернулась к нему и погладила по щеке, — Илюш, ты ловишь преступников и спасаешь невинных. Тебе не нужно решать судьбы мира. Достаточно решить одну судьбу.

Илья Викторович вздохнул, — Я в тупике. Я практически на сто процентов уверен, что Камышов жив. И что этот гад скормил утилизатору тело из морга. Но не знаю, зачем и где его искать.

Где-то в штанах на полу завибрировал телефон. Илья Викторович свесился с кровати, пошарил рукой, выудил из кармана телефон и прочитал сообщение. Маша вопросительно посмотрела на мужа.

— Бобылев, антиквар с аукциона выставил товары с последней распродажи, — телефон полетел обратно в белье, — Чёрт бы с ним! Не так уж мне и нужны эти гаражи… Вот же ж! — Илья Викторович ударил ладонью по лбу и снова схватился за телефон, после долгих гудков ему ответил сонный голос.

— Маргарита Сергеевна? Да, да, я знаю, что поздно. Это Жаров, следователь. У вас же есть машина. А гараж? Где? Какой адрес?

Маша смотрела во все глаза на мужа, который спешно одевался, прижав телефон к уху плечом.

— Илюш, уже полночь, куда ты собрался?

Илья Викторович завершил звонок, наклонился к жене, потряс за плечи и поцеловал в макушку, — Есть зацепка!

Он сбежал по лестнице, накинул пальто и взял ключи. Метро уже закрывалось. Зелёный огонёк "176" на машине подмигнул с досадой, Илья Викторович вздохнул и завёл двигатель.

Гараж Камышовой был в Беляницах как и дом, но на другом конце района, по прямой через овраг недалеко, а добраться можно только в объезд. Вдоль дороги роились печатные дроны — уже вышли на смену и сканировали зону строительства. Машин почти не было, по пути встретились несколько армейских грузовиков, которые двигались в сторону центра. Эту историю пора заканчивать, пока она не переросла в погромы. Илья Викторович не был уверен, что ожидает найти, но нутро свербело точно у гончей над лисьими следами.

Гаражный массив был тёмен как колодезное дно. Пришлось включить фонарик на телефоне и сверяться с номерами, поблёкшими от времени. За два гаража впереди от ворот отделилась тень, и Илья Викторович инстинктивно побежал, на ходу расстёгивая кобуру. В темноте едва не налетел на угол, луч от зажатого в ладони телефона метался и пульсировал, точно стробоскоп, искажая пространство. В бетонном лабиринте можно было затеряться, как в кроличьей норе, но убегающий оказался медлительным и пугливым. Илья Викторович нагнал его быстрее, чем лиса раненую полевку. Оружие доставать не пришлось. Человек остановился, поднял руки и обернулся. Со слезящимися от направленного света глазами и недельной щетиной он мало походил на фотографию, но, несомненно, это был Камышов.

— Руки за спину, — скомандовал Илья Викторович и опёрся на колени, восстанавливая дыхание.

— Можно, не надо? — промямлил Камышов. — Я сдаюсь, только не убивайте, — он неловко поднял руки, словно раздумывая, насколько это уместно.

Илья Викторович распрямился и махнул рукой:

— Бросьте вы этот театр. Опускайте. Полиция, — он достал удостоверение и посветил на него фонарём. — Старший следователь Жаров. Есть разговор.

Камышов руки опустил, но, не зная куда их деть, обнял себя за плечи, — Хорошо. Я устал прятаться. И можно мне поесть?

Стоило немедленно отвезти его в участок, составить протокол и записать допрос, но вместо этого Илья Викторович отвёз Камышова к себе домой. Ещё одна утечка может разрушить город.

Из гостиной лился неяркий свет, Маша читала в кресле под настольной лампой. При виде мужа и его по-кроличьей озирающегося гостя она отложила книгу, вышла на кухню и вскоре вернулась с бутербродами и горячим чаем. Камышов умылся, от него изрядно тащило потом и смятением.

— Ну, и кашу вы заварили, Лев Анатольевич, — Илья Викторович положил на стол телефон и нажал кнопку записи. — Начинайте с самого начала.

Камышов жевал бутерброд и прихлёбывал чай, впрочем, даже без этого говорил он невнято и путано:

— Полгода назад я проводил замеры рядом с утилизатором, почва, воздух, растительность. Изучал влияние органических соединений на среду. Стемнело. Я посмотрел на часы и стал собирать инструмент. Слышу крики. И драку. Один другому орёт что-то про отца, позор семьи. Я спрятался. Они вывалились на свет, волтузя друг друга. Потом один упал. Второй над ним склонился, проверил пульс и затолкал в утилизатор. Я не выдержал и побежал. В темноте упал прямо на ящик с инструментами. Зуб выбил.

— Почему не сообщили?

— Как же? Я звонил.

— Слышал я этот звонок, — Илья Викторович пригладил волосы и отвёл глаза. — Только связи не нашёл. Чего в участок не пришли?

— Чтобы и меня того... Этого... — как-то плаксиво усмехнулся Камышов. — Нет уж. Я своё расследование провёл. Изучил сектор вдоль и поперёк. Всплеск органических соединений есть, а аномалий нет. Утилизатор принял, классифицировал и отправил на переработку допустимый материал. Но я же точно видел! Стал искать ошибки. И тогда я понял — дело не в системе. Она работает исправно. Только проверку источника сырья не проводит, протокол отключён. Я к Боткину, а он посмотрел на меня так сочувственно, будто змея на мышь перед броском, вздохнул и говорит: «Господин Камышов, а разработай-ка нам новый метод проверки». Они знали! Они все знали, потому что намеренно протокол отключили.

— Зачем? — вмешалась в разговор Маша.

— Да потому что он стоит как пол всей утилизационной системы. Идентификация личности требует квантового томографического модуля, энергозатраты колоссальные. Я это только потом понял, когда за разработку взялся. А в прессе ни словечка. Департамент подсуетился, не иначе. Чтобы скрыть постыдную халатность. А меж тем, аморально это — человека, пусть и мёртвого, к мусору приравнивать. Отходы общества.

— Так и вы то же самое сделали, Лев Анатольевич.

Камышов распрямился, оправил ворот и плечи, — Ради истины и справедливости. Поймите, мне бы никто не поверил без эффектной демонстрации, по отчётам же всё гладко. Ух и навозился же я пока подходящий вариант подобрал, чтобы наглядно было. Тело без патологий следов не оставит. На своей крови экспериментировал. Но всё ради дела. Чтобы вскрыть преступную халатность.

— Ничего не понимаю. Вы же сами сказали, что проверка непомерно дорогая. Разве это халатность?

— Уважаемый товарищ следователь, видите ли, тут мы подходим к извечному философскому спору о ценности человеческой жизни в противовес интересам общества. Какую бы сторону вы ни выбрали, вы непременно выберете зло, и вас непременно в это макнут, а возможно, даже прогонят по площади под улюлюканье и свист. Нужно быть масштабной личностью или по крайней мере, иметь твёрдое нутро, чтобы принимать такие решения. Я не смог. Моего стержня хватило только на то, чтобы придать проблему гласности.

Илья Викторович побарабанил пальцами, раскрыл ладонь и хлопнул о столешницу, — И вы решили свалить этот выбор на кого-то вроде меня?

Камышов моргнул, точно ящерица, покачал головой, но в итоге сокрушённо кивнул, — Пожалуй, что так.

— И ради этого такую кашу заварили, что впору Росгвардию вызывать?

Учёный развёл руками.

— Вот что я вам скажу, Лев Анатольевич, не буду я выбирать. Я не политик, я полицейский. Я ловлю преступников. Вас поймал и убийцу Сикорского поймаю. А этот бардак пора заканчивать.

Жаров остановил диктофон. Закрыл глаза, на мгновение — или на целую вечность, открыл и удалил запись.

Эпилог

Два месяца спустя Илья Викторович стоял с семьёй перед статуей дракона у подножия Краковского холма и слушал гида. Отпуск шёл по плану, хоть и ехали поездом. Камышов выступил по телевидению с опровержением, и теперь снова работал в Департаменте, искал как удешевить проверку органических объектов. На ногу ему повесили маячок, чтобы больше не пропадал.

Толпа на площади лишилась идейного стержня, заскучала и потихоньку растаяла. Брата Сикорского арестовали и предъявили обвинение в убийстве, Камышов дал показания в суде. Маша подала документы на переаттестацию.

Илья Викторович приложил к губам стаканчик и отхлебнул кофе из местного пищепровода, идеальной температуры, пусть без осадка, зато полностью безопасный. Утро выдалось спокойным и ясным, день обещал быть предсказуемо размеренным.

А где-то в Подмосковье пошёл трещинами и рассыпался свежеотпечатанный фонтан.