Отделение психозов

Глава 1

На улице - хмурый промозглый ноябрь. Температура около нуля, влажность 100% и ветер, что ощущается как все минус десять. Впрочем, влажность воздуха у нас почти всегда такая - мы же на Волге живём. Но в сочетании с ветром - это вообще жесть. Особенно когда ты вторую неделю в запое и мотаешься по алкашным блатхатам, а сегодня вообще некуда приткнуться.

Я безуспешно пытался настрелять мелочи у магазина. Все посылают и идут мимо. Да и народу мало. Похмелиться не на что. Меня трясёт. Ночевать негде.

В наркологию бы. Но любая из трёх наркушек далеко, не доберусь. Денег на автобус нет, а ехать везде с пересадками. С психушкой та же история.

Интуиция подсказывает мне, что это очень хороший шанс сдохнуть от абстиненции. Или получить воспаление лёгких и загнуться от него где-нибудь в подъездах. А выживать надо. Мой воспалённый мозг перебирает варианты и находит выход.

Я делаю круглые глаза и с ними захожу в тот самый магазин. Меня там уже видели и прогоняли, чтобы не стрелял деньги у входа. Но прогоняли не очень активно. Там две тётки продавщицы средних лет, и в них видно ещё много человеческого, такого советского ещё. На что и ставка.

- Ты опять тут шляешься? Что, настрелял мелочи? - презрительно говорит мне одна из них.

Я со своими круглыми глазами испуганно озираюсь по сторонам:

- А, вот откуда они бегут. Так и знал!

- Кто бегут?

- Мыши, кто! Ну точно, вон нора! И вон! Развели полный магазин мышей, они по всей улице уже носятся! Эх… дай хоть бумажкой нору заткну!

Я перемахиваю через прилавок - с моим похмельем чуть не сдох от этого резкого движения. Но человек с белой горячкой должен быть более шустрым, чем просто похмельный.

- ААААА!!! Ты чего?! Уйди от меня! - шарахается продавщица.

- Коля, иди сюда! - зовёт другая.

Я тем временем вырываю лист бумаги из какой-то тетрадки, лежащей у продавщицы, и пихаю его между стеной и полом:

- Нору заткнуть…

Из недр подсобных помещений выходит Коля, судя по всему, грузчик, здоровенный детина, тоже с алкашной мордой.

- Коля, вот! - кричит ему продавщица - Сумасшедший! Смотри что делает! До этого у магазина мелочь стрелял, а теперь вот!

Я тем временем старательно затыкаю вторую мышиную нору, которую никто кроме меня не видит.

- Не сумасшедший, а белая горячка! - изрекает знающий Коля - дали бы ему чекушку, когда он у вас просил - ничего бы этого не было.

- А сейчас-то что делать? Выкини его отсюда! Или заломай, и милицию вызовем!

- Ага, иди выкини, иди заломай - усмехается Коля - он в этом состоянии меня убьёт и не заметит, не смотри что дохлый. Белочка - она такая. Сил у него сейчас немерено.

- Ужас какой! А что делать-то?!

- Иди тихонько к телефону и звони ноль три - шепчет ей Коля - говори, что белая горячка у человека, пришлют психбригаду. А я пока его отвлеку.

Я делаю вид, что не слышу этого диалога и продолжаю бегать и затыкать мышиные норы. Коля присоединяется ко мне, делает вид что помогает. Чтобы отвлечь меня - как ему кажется, мало что соображающего. А я видел белую горячку столько раз, что сыграю её даже перед наркологами, не только перед каким-то там Колей.

Вскоре приезжает и психбригада: двое крепких мужиков в белых халатах. Они обучены хорошо, силу почем зря не используют. Коля излагает им всю историю, продавщицы испуганно подтверждают, и один из санитаров обращается ко мне:

- Что толку ты норы затыкаешь? Мышь - она дырку всегда найдёт. Сюда уже санэпидемстанцию вызвали. Магазин закроют, мышей потравят. А мы с тобой сейчас поедем туда, где помогут уже тебе. Поедешь?

- Вот, есть же толковые люди! - вступаю я с ним в контакт - ты только смотри, у тебя вон какие карманы в халате широкие. Мышь туда залезет, и домой привезёшь! А они знаешь как плодятся!

- Не залезет, всё под контролем, пойдём - тянет он меня за рукав.

- Не дёргай, сам пойду - я вырываю руку и иду рядом с ним. Продавщицы провожают нас испуганными глазами.

В машине санитары называют водителю адрес городской наркологии.

- В седьмое, поди? - уточняю я

- В седьмое, куда ещё днём-то - кивает санитар - было бы дело ночью…

- Знаю, ночью принимает то отделение, которое сегодня дежурное. А днём - седьмое. Но седьмое может и ночью принять.

- Всё-то ты знаешь. Много раз там был?

- Много. Но о седьмом пока только страшилок наслышан. Вот и проверим, что правда, а что нет.

- Что-то ты какой-то адекватный стал по сравнению с магазином - присматривается ко мне санитар.

- Тебе-то что? Ты делаешь свою работу, а я тебе её максимально облегчаю. Не буяню, не сопротивляюсь.

- Ну да, чтобы человека с белочкой и без наручников везли - такого не припоминаю - кивает санитар - Да мне наплевать, косишь - коси на здоровье. Капельницу захотел? В седьмом прокапают, конечно. Но и привяжут по любому. На ночь минимум.

- Мне спать-то какая разница - пожимаю я плечами.

Подъезжаем в городской наркологии, поднимаемся на второй этаж. Меня проводят под руку через всё отделение к тяжёлой, почти сейфовой двери. Изолятор для пациентов с белой горячкой. В других отделениях такого нет - есть только наблюдательные палаты, в них же и привязывают. Здесь всё гораздо суровее. Этот изолятор - вообще отдельный мир.

Я вхожу в новую для себя дверь. В новый круг алкогольного ада.

Продолжение следует…

Глава 2

Изолятор состоит из тамбура, в котором стоит стол и пара стульев, процедурного кабинета, кабинета врача, комнаты отдыха медперсонала и трёх палат. Первая, вторая и третья. Сначала всех кладут в первую и привязывают. Убедившись, что человек не опасен - развязывают и вскоре переводят во вторую. Потом в третью. И через некоторое время из третьей выводят уже в общее отделение. Но при малейшем подозрении на ухудшение могут и из второй, и из третьей палаты перевести снова в первую и привязать. Тогда придётся начинать весь этот путь сначала. Находятся здесь от недели до месяца. Кто за месяц так и не пришёл в разум - переводят в психушку. Всё это я слышал от соседей по другим наркологиям, которые здесь побывали. Ещё знаю, что этот изолятор отличается минимальной смертностью. Белая горячка - состояние, опасное для жизни, умирают от неё только так. Но здесь спасают жизнь практически всем.

В тамбуре нас встречает врач. Задаёт какие-то банальные вопросы сотрудникам психбригады, потом мне. Спрашивает, какой сейчас год, месяц, число. Год называю специально неправильно, месяц правильно, а про число честно отвечаю, что не знаю. Типичная картина для белой горячки.

- Относительно сохранный. Молодой. Похоже, первый психоз - замечает врач. И кричит куда-то вглубь:

- Марина, забирай!

В тамбуре появляется Марина - красивая стройная женщина средних лет с холодной красотой и ледяным взглядом ярко-синих глаз. Она бы легко прошла кастинг на роль снежной королевы в любом фильме или спектакле.

Обычно синие глаза выцветают. Превращаются в блёклые невыразительные обывательские глазки. Или в мутные буркалы алкашей, как у меня. Я же тоже голубоглазый. Был когда-то. А у Марины глаза сохранили ярко-синий цвет, но это не детские синие глаза. Это сверкающий синий лёд.

- Пойдём! - машет она мне рукой. Голос у неё такой же стальной, как взгляд.

Я иду. Сопротивляться не входит в мои планы. Я здесь, чтобы выжить. Ни о каком комфорте думать не приходится. Пусть делает что хочет.

Заходим в первую палату. Ряд специализированных кроватей-«трансформеров». На некоторых кто-то лежит, другие пустые. Я замечаю три подряд свободные кровати.

- Можно я сюда? - показываю я на среднюю кровать из этих трёх. Мой расчёт в том, что так у меня хоть какое-то время не будет рядом воняющих и орущих соседей.

- Можно. Раздевайся! - отчеканивает Марина.

О здешнем протоколе фиксации наслышан. Раздеваюсь догола. Это нужно, чтобы буйный пациент не запутался в собственной одежде и не перетянул себе что-либо её складками. Кроме того, среди пациентов бывают судимые граждане, у которых в шве майки или трусов может иметься половника бритвенного лезвия. И ночью такой типус может перерезать вязки, а потом и горло кому-нибудь. Поэтому всех раздевают.

Раздеваюсь, ложусь на спину. Вязки словно сами появляются в руках у Марины. Она действует чётко, отработанно, обходя меня по кругу. Одна рука, потом нога с той же стороны, вторая нога, вторая рука. И наконец пятая вязка проходит сзади по шее и под мышками. Всё. Я лежу обездвиженный на железной кровати, как какая-то жертва в лаборатории сумасшедшего ученого, из фильмов ужасов.

Марина молча уходит. Вскоре возвращается с металлическим лотком, в котором шприцы. Укол в вену - ммм, горячий, магнезия, кайф.

- На глюкозе? - спрашиваю я, чтобы поддержать хоть какой-то разговор. Перед медсестрой изображать дурака с галлюцинациями уже не надо.

- Да, всегда на глюкозе делаем - несмотря на ледяной тон, Марина способна адекватно поддерживать разговор.

- Ну, не скажите, где-то на физрастворе делают - возражаю я.

- Где? В терапевтическом отделении? - фыркает Марина, и я понимаю, что обычные больницы не пользуются у неё большим уважением.

Второй укол в вену, не знаю какой. Укол в бедро - ну да, в ягодицу в таком виде не уколешь. Этот болезненный. Терплю.

- Одеялом накрыть? - спрашивает Марина.

- Да, пожалуйста, ноги особенно - прошу я - а то мёрзнут.

- Сахарный диабет есть?

- Нет, всегда сахар был в норме.

- Утром анализ возьмём, узнаем. А сейчас давление.

Марина измеряет мне давление:

- Да у тебя и давление почти в норме. И взгляд не как при психозе. Я так и думала, что косишь. Зачем хоть закосил-то?

- Чтобы не сдохнуть под забором в запое - честно признаюсь я. Смысла врать уже нет.

- Ну, у меня не сдохнешь, уж поверь. У меня тут никто не сдохнет.

- А капельницы не будет, что ли?

- Перетопчешься!

- Ты классная. Выходи за меня замуж. Прямо сейчас. Раза три. Тем более я уже голый.

- Хорошо смеётся знаешь кто? - голос Марины становится ещё более ледяным.

- Кто смеётся как лошадь?

- Нет. Кто уколол шутнику серу и смеётся над тем, как испарились все идиотские шуточки.

- Намёк понял.

Марина уходит, приглушив свет в палате. Один из привязанных мужиков возится и бормочет: «Пауки… Паутина везде… Отпустите…» Ещё двое храпят на разные голоса. Других не слышно.

Так, будем пытаться развязаться. С моей почти цирковой гибкостью - раньше это получалось всегда.

Дёрг… дёрг… А фиг-то там! У Марины какая-то своя система фиксации. Узлы расположены за предплечьями, до них вообще никак не дотянуться. Я вожусь минут пять - бесполезно. Так увлёкся попытками освободиться, что не заметил снова появившуюся Марину.

- Не пытайся - отчеканивает она - Не развяжешься. А не перестанешь возиться - привяжу на двенадцать вязок. Там и возиться не получится.

Я перестаю тратить силы и закрываю глаза. Надо попытаться уснуть, хоть на спине это и непросто. Страшилки, которые я слышал о седьмом отделении, начинают сбываться.

Продолжение следует…

Глава 3

Утро. Поспать худо-бедно удалось, вчерашние уколы немного помогли, хоть без капельницы и не очень. Но, главное, я под крышей, в тепле, а не подыхаю на морозе. Здесь и поесть дадут, и дальнейшую медицинскую помощь окажут.

Подходит медсестра - уже другая. Берёт кровь - из пальца и из вены. Уходит и снова возвращается, делает какой-то укол в бедро. Соседи по палате несут всякую пургу. Один спрашивает другого:

- Как думаешь, отсюда можно убежать?

- Нельзя! Я вчера убежал, а проснулся опять здесь!

- Во сне ты убегал - замечает третий, и это самая разумная реплика.

Где-то за дверью ходят медсестры, ходят не привязанные пациенты из второй и третьей палат, о чём-то разговаривают. Нас это не касается, мы вообще почти не люди. Мы - тела, которые надо спасти от смерти. И по возможности от сумасшествия, но тут уж как повезёт. Мне проще, у меня нет белочки, я закосил.

Через какое-то время снова заходит медсестра и мне удаётся рассмотреть её получше. Без пугающей ледяной красоты Марины, просто молодая симпатичная девчонка. Разговаривает о чём-то с одним, с другим. Потом переходит ко мне:

- Есть будешь?

- Если верхнюю вязку уберёте, чтобы я мог сесть. Так боюсь подавиться.

- А ты знаешь, где ты сейчас находишься?

- Наркологическая больница, седьмое отделение.

- А почему ты здесь, как думаешь?

- Конечно, для тебя, моя красавица, чтобы ты здесь лицезрела не только сорокалетних бомжей, но и такого молодого красавчика как я. Это же очевидно. Если бы ты здесь не работала - меня бы сюда не привезли. Это тебе подарок от анонимного поклонника, чтобы ты не скучала на работе.

- Юмор есть, жить будешь. Сейчас покормлю.

Она приносит тарелку овсяной каши, хлеб и чай. Освобождает мне верхнюю часть туловища, я сажусь. Кормит с ложки. Поит чаем.

- Потом опять привяжу как было.

- Как тебя зовут?

- Юля. А тебя Миша вроде? Если кровати не перепутала.

- Не перепутала. Миша. Юль, давай ты меня развяжешь и я в туалет схожу? Потом привяжешь опять.

- А если врач увидит? Знаешь как мне попадёт?

- Не увидит, я быстро. Тебе же самой не в прикол мне утку подставлять. А памперс на меня Марина вчера не надевала.

- Рискую я. Но почему-то тебе верю, что не подведёшь. Давай.

Юля развязывает меня, я встаю и заворачиваюсь в простыню:

- Я подушку в виде треуголки уж не буду надевать. В этой штуке я скорее римский император, чем Наполеон.

Юля хихикает. Я иду в туалет, там курят пацаны из второй и третьей палат. Я делаю свои дела, прошу сигарету. Но не успеваю выкурить и половину, как Юля уже идёт за мной:

- Ты сказал, только в туалет, а не курить!

- Так я только в туалете. И курю тут же.

- Давай бегом обратно!

Я отдаю недокуренную сигарету пацану и иду за Юлей. Привязывая меня снова, она говорит:

- Не надо бы тебе сейчас курить. С галоперидолом дело такое - все его побочки усугубляются.

- Ну охота же.

- Раз курить захотел - жить однозначно будешь. И съел всё, молодец. Но правда, не курил бы ты пока. Я не запрещаю. Просто совет.

- Ладно, уговорила, не буду - усмехаюсь я, демонстративно дёргая привязанными руками.

Юля тоже усмехается, накрывает меня одеялом и переходит к следующему, который истошно орёт. Да, с ним ей общаться будет посложнее.

Через пару часов она подходит снова, делает мне ещё два укола в вену и один в бедро. После чего сообщает:

- Сейчас с остальными закончу и развяжу тебя. И одежду дам. А после обеда пойдёшь во вторую палату.

- После такого я просто обязан буду на тебе жениться - улыбаюсь я.

- Миш, я тебя просто на будущее предупрежу. Мне-то всё равно. Но с другими здесь такие шутки плохо кончаются. Возвращением в первую палату, даже из третьей. А то и чем похуже. Ты ещё не совсем понял, куда ты попал.

- Ладно, тогда пока не женюсь. Начнём с конфетно-букетного периода.

- Дурачок - улыбается она и идёт к другим пациентам. Позднее я узнал, что это самая мягкая и лояльная медсестра здесь.

Продолжение следует…

Глава 4

Я во второй палате. Здесь всего четыре кровати и стол. Стульев нет. Места мало, за столом сидят прямо на кроватях. Тумбочек нет - ни у кого здесь нет личных вещей, которые бы не убрались в карманах. Впрочем, тумбочек нет и в третьей палате. Не говоря уже о первой. Что интересно - в первой около дюжины кроватей-трансформеров, в третьей столько же, но уже обычных. А здесь всего четыре койко-места. Во второй палате не лежат долго. Это перевалочный пункт между первой и третьей.

Знакомлюсь с новыми соседями. Пацаны все какие-то вялые, разговор едва поддерживается. Что неудивительно: всем колют сильные нейролептики. Здесь, в отличие от других наркологий, нет компаний по интересам, нет никаких неформальных иерархий. Народ крайне инертный. Сумел только узнать, что два алкоголика, а третий - наркоман.

- Да, я слышал, что сюда не только с белочкой, кладут, а наркоманов с некоторыми видами психозов. А что у тебя было?

- Да меня сюда родители сдали. По знакомству. Я телевизор хотел из дома вынести. А когда они не дали - разбил его. Вот они меня и сюда. У отца связи какие-то.

- Весёлый ты парень. Дай сигарету.

- На.

Иду в туалет, снова закуриваю. И тут замечаю то, что уже замечал раньше, но не придал значения. Однако сейчас оно гораздо сильнее, не заметить это невозможно. А именно - пальцы ног сгибаются внутрь сами собой, ступни сжимаются в кулаки, как у обезьяны. Ещё шею гнёт набок. Но через какое-то время отпускает.

Так проходит невыразительный день, вообще без событий. Завтрак, обед, ужин, уколы. А проснувшись следующим утром во второй палате, снова вижу Марину.

- Вы через день, что ли, работаете? - почему-то я уже боюсь называть её на ты, как других медсестёр.

- Я всегда работаю! - отчеканивает она своим обычным ледяным тоном.

А после завтрака иду курить и после нескольких затяжек оно возвращается снова. Но в разы сильнее. Ступни сжимаются в кулаки, как у обезьяны. Пальцы рук выкручивает в самых неожиданных направлениях. Шея набок, язык винтом. Текут слюни. Я надеюсь, что отпустит, как вчера. Возвращаюсь в палату, но оно только усугубляется. Это ещё и невероятно больно. Делюсь с пацанами своей проблемой. Но они реагируют вяло: «ну, не знаем, у врача спроси».

И тут я понимаю, что мозг у меня от нейролептиков работает крайне плохо. Элементарную вещь - спросить у врача, что со мной - и то сам не догадался. Иду в кабинет врача на вывернутых ногах. Излагаю свою проблему. Говорить получается так, как будто у меня полный рот каши. Слова, наверно, едва разбираются.

- И давно началось? - спокойно спрашивает врач.

- Позавчера было чуть-чуть… вчера сильнее, но отпустило… а сегодня вот…

- Ну понятно - кивает врач - Больше уже не отпустит. Допился ты.

- В смысле?

- В прямом. Такое бывает. Это теперь навсегда. Такой и останешься. Мы тебя такого и выпишем.

- А это как-то лечится?

- Никак. Будешь такой до конца жизни. Зачем мне тебе иллюзии создавать. Что хотел, то и получил. Вообще, это редкое явление. Но бывает. Тебе не повезло.

- А хоть как-то облегчить симптомы? Это же ещё и больно!

- Как? Это необратимые изменения - и врач снова утыкается в свои бумаги, как будто ничего не случилось.

Я выхожу из его кабинета. Ну что ж. Я не врач, но знаю, что алкоголь хорошо бьёт по нервной системе - как центральной, так и периферической. Значит, какой-то неврологический сбой. Необратимые изменения, как сказал врач. Обманывать ему смысла нет.

Заторможенный нейролептиками мозг вяло перебирает варианты. Дальнейшая жизнь в таком состоянии вообще не рассматривается. Никаких колюще-режущих тут нет. Но за обедом есть ложки. Не зря, значит, я научился из них заточки делать.

После обеда аккуратно прячу ложку в рукав - так, чтобы не заметили не только медсестры, но и соседи по палате. Потом иду в туалет.

Заточки из ложки бывают двух видов: когда затачивается задняя часть и когда отламывается та часть, которой едят, и затачивается кончик. Первая режущая, вторая колющая. Вторая делается быстрее, а потому выбор падает на неё.

Иду в туалет. Тут четыре кабинки - по две с каждой стороны, а между ними место, где курят. Вместо пепельницы на полу стоит бывший цветочный горшок.

Внутри кабинок есть запоры - это очень хорошо. Запираюсь, отламываю у ложки лишнее и начинаю точить её о бетонный пол, дергаясь на каждый звук. Но те, кто заходит в другие кабинки или курить, не обращают внимания на моё шкрябание. Народ инертный от нейролептиков.

Ну, вроде получилось какое-никакое остриё. С размаху вгоняю в локтевой сгиб. Ну это так себе кровотечение, капиллярное. Нажимаю, дёргаю в разные стороны. О, пошла струйка тёмной, почти чёрной крови. Это уже вена. На фоне общей боли от выкручивания боль от этой раны почти не ощущается.

Направляю струйку в унитаз, чтобы не вытекала из-под двери. Жду.

Увы, у меня всегда была очень хорошая свёртываемость крови. Струйка быстро превращается в частые капли, потом в редкие капли. А я тем временем слышу снаружи крик Марины:

- Признавайтесь, кто ложку взял? Не хватает одной ложки! Быстро говорите! Иначе хуже будет! Серы на всех хватит!

Кровь практически остановилась. Я понимаю, что надо торопиться. Заношу ложку для нового удара в то же место, но тут руку выкручивает особенно сильно. Не попадаю. А крики Марины уже приближаются к туалету. И вот она начинает трясти дверь:

- Открывай! Открывай быстро!

Защёлка на двери слетает с шурупов, дверь распахивается. Синие глаза Марины увеличиваются, кажется, вдвое:

- Ах ты…

Больше она ничего не говорит, задохнувшись от ярости. Выбивает ложку из моей руки. Выворачивает мне здоровую руку и ведёт в процедурный кабинет.

- Лучше даже не дёргайся! Сел!

- Ещё скажи, что хуже будет - усмехаюсь я.

- Сдохнуть он собрался! Я тебе сдохну! Я тебе так сдохну!

Марина обрабатывает мне рану, продолжая орать на меня. Очень странное сочетание: орёт матом, а руки делают всё достаточно нежно. Наконец, наложив повязку, снова заворачивает мне здоровую руку за спину и ведёт в первую палату:

- Раздевайся!

Ну, это понятно. Раздеваюсь, ложусь. И понимаю, что фиксация не такая, как в прошлый раз. По три вязки на каждую ногу. По две - на каждую руку. Подмышечная. И ещё одна фиксирует голову. Теперь я могу смотреть только в потолок.

Потом прилетает, как всегда, два укола. А дальше следует действие совсем не по медицинскому протоколу: Марина отвешивает мне звонкую пощёчину:

- Дурак!

- Конечно, дурак, что до такого допился. Но нафиг таким жить? Ты бы стала?

Теперь мне всё равно, и называть её на ты я уже не боюсь. Я уже ничего не боюсь. Отбоялся.

Мне прилетает вторая пощёчина, по второй щеке:

- Идиот! Это побочки от галоперидола! Подошёл бы ко мне, я бы тебе циклодол дала!

- Я откуда знал? Врач сказал, что это необратимые изменения. Пошутил, стало быть? Весёлый он у вас дядька. Ему в цирке надо работать, а не здесь. Я лично просто обхохотался.

Марина смотрит назад - явно в сторону кабинета врача. И едва слышно, но яростно шипит:

- Сссука…

Потом снова поворачивается ко мне:

-?А ты ещё женишься и дети у тебя будут дурак! Ты ещё нас всех переживёшь! Понял?!

Её глаза полыхают яростным холодным синим пламенем. Она ещё раз процеживает: «дурак» - и уходит. А я остаюсь привязанный на двенадцать вязок на неопределённое время. И только сейчас вспоминаю совет Юли не курить. Её слова о побочках галоперидола. А также ловлю себя на том, что мозги работают крайне туго. А эмоций и вовсе нет. Например, дикие крики очередного мужика с белочкой на соседней кровати меня настолько не трогают, что я их практически не замечаю. Обычного внутреннего диалога тоже нет. Все мысли как будто остановились.

Продолжение следует…

Глава 5

Так и лежу весь остаток дня и весь следующий день. Вот только теперь мне ставят капельницы. Очередная медсестра - Наташа - объясняет:

- Это чтобы питание было. Там глюкоза, витамины. С ложки тебя кормить нельзя, с зафиксированной головой - подавишься.

- А голову освободить хотя бы на время?

- Нет - просто и коротко отвечает она.

- И сколько мне ещё так лежать?

- Знаешь… я бы на твоём месте никуда не торопилась - странно усмехается Наташа.

Крючить перестало вскоре после того, как Марина меня привязала, и больше это не возвращалось. В туалет по большому я здесь ещё ни разу не ходил - обычное дело после запоя. А по маленькому - мне подставляют обрезанную пластиковую полторашку. Так и лежу. Я - тело, которое надо спасти. Даже вопреки моей воле. Статья 29 закона о психиатрической помощи.

На третий день - я лежал привязанный ровно двое суток - в палату заходит новая для меня медсестра, только что вышедшая из отпуска. Анечка. Я слышал разговоры пацанов, что она «маньячка», «её хлебом не корми - дай кого-то помучить» и « как же хорошо, что она в отпуске». Очень красивая - какой-то чистой, невинной красотой. Если Марина могла бы играть снежную королеву, то Анечка - готовая актриса на роль ангелочка в каком-нибудь детском добром фильме. Выглядит лет на шестнадцать. Но я знаю, что ей двадцать два.

- Ой, какой у нас мальчик симпатичный! - это она про меня. Голосок у неё тоже ангельский.

- Ну, на фоне тебя любые красавцы померкнут, даже такие как я - я замечаю, что мой циничный юмор ко мне возвращается. Галоперидол после того инцидента мне отменили.

- Сейчас мы мальчика развяжем… - она возится с вязками.

- Ты самая лучшая.

- Я знаю. А ты плохой мальчик. Ложки воруешь, вены режешь. Разве так можно? А если бы правда умер? Я бы такого симпатичного мальчика даже не увидела! Ты обо мне подумал?

Я никак не могу понять - то ли это её обычная манера разговора, то ли она издевается, то ли у неё не все дома. Впрочем, а у кого здесь все дома? У Марины? Или у врача, с его шуточками?

- Нет, нет, не встаём, мой хороший, а переворачиваемся на животик.

После первого укола в ягодицу я ещё ничего не заподозрил. Наоборот порадовался: в ягодицу, а не в бедро опять. Укол был весьма болезненный, но я подумал, что это витамин Б1 или Б6.

После укола во вторую ягодицу я начал что-то подозревать. А когда Анечка начала смазывать спиртом кожу под лопаткой, всё понял:

- Это сера?!

- Лежи, мой хороший, лежи, ещё немного. Всё будет хорошо.

- Спасибо, моя девочка, я тебя тоже люблю.

Укол во вторую лопатку. Можно вставать.

- Я в туалет схожу? Потом опять привяжешь.

- А тебя уже никто не будет привязывать, мой сладкий. Скоро сам всё поймёшь.

- Ты супер. Дай я тебя поцелую?

- Сначала мой поцелуй почувствуй, который я только что сделала. Скоро всё будет.

Иду в туалет, даже не заворачиваясь на этот раз в простыню. На всё уже плевать. Сорванный Мариной шпингалет так и болтается на одном шурупе. Первый раз здесь сходил по большому. И очень вовремя, как оказалось. Потом бы не смог.

Кто болел тяжёлым гриппом с температурой за сорок - частично представляет ощущение от серы. Но только очень частично. К этой температуре прибавьте лютую бешеную боль буквально в каждой клеточке тела. Я весь - комок боли. А любое прикосновение к телу пальцем буквально вызывает ощущение удара топором. Движения сначала становятся крайне замедленными, а потом и вовсе пропадают. Полная обездвиженность. Но мозги при этом абсолютно ясные. Кристальная ясность в голове. Поэтому прекрасно понимаешь, что происходит.

Вечером подходит Анечка:

- Как себя чувствует мой мальчик?

И проводит кончиком пальца по всему моему обездвиженному телу - по лицу, по шее, по груди, по животу, и, в последний момент обойдя половые органы - по бедру. Она не может не знать, какие ощущения это вызывает. Это видно и по её довольной улыбке, и по любопытному взгляду. Я очень хочу истошно заорать от запредельной боли, но сил хватает только на тихое шипение. После чего я слабо улыбаюсь и едва слышно шепчу:

- И было-то супер, а как ты подошла - вообще блаженство! Ты лучшая!

- Понравился, значит, мой поцелуй? Вот так-то. Будешь ещё вены резать?

- Если только ради того, чтобы снова испытать этот кайф - шепчу я.

-А ты отмороженный на всю голову - замечает Анечка, и её игривые интонации исчезают - И очень сильный. Я же понимаю, что ты сейчас чувствуешь. И ещё шутишь. Уважаю. Как ты, такой, сумел алкашом стать?

- Специально, чтобы с тобой встретиться - шепчу я, дыша жаром, а перед глазами плывут красные пятна от боли.

На следующий день процедуру повторяет Юля. Уколы в обе ягодицы и под обе лопатки. Бормочет какие-то слова извинения и утешения. Я улыбаюсь и шепчу:

- Вчера мне было хорошо с Анечкой, а сегодня будет ещё лучше с тобой. Ты же не ревнуешь? Давай достигнем оргазма одновременно!

Юля улыбается и машет рукой на мои шутки, а другой рукой вытирает глаза. После чего торопливо отворачивается и уходит. За дверью я слышу её всхлипывания.

Спустя какое-то время мне измеряют температуру. Сорок один.

Сульфозин не угрожает жизни, если делается под контролем профессионалов. Но ощущения от него не описать никакими словами. Нет таких слов ни в богатейшем русском языке, ни в каком другом. Приведу лишь два факта. Позднее, когда одному мужику назначили сульфозин, медсестра вошла к нам в палату и нежным голосом сказала ему: «пойдёмте со мной в процедурную» - мужик натурально обоссался. Просто полилось из штанов. Вся палата над ним хохотала, я - молчал. Потому что знал, что это такое. А в другой раз наблюдал, как наркоман под серой просил его убить. Реально просил сделать ему какой-нибудь укол, чтобы он умер. И это не было пафосом или отчаянием. И я его тоже понимал.

На третий день уколы делает какая-то пожилая медсестра, которая вообще не запомнилась. Делает молча, и я с ней уже не шучу. И не потому, что пожилая, а потому, что физически не могу прошептать ни слова. Когда серу делают несколько дней подряд - ощущения нарастают с каждым днём. И хоть мозги ясные - мыслей нет, потому что при такой боли думать невозможно. Периодически я теряю сознание от боли, и от новой волны боли снова прихожу в себя. Мне ставят градусник, придерживая руку - и от этого прикосновения я в очередной раз теряю сознание от боли. А придя в себя, ощущаю новую боль в районе предплечья и бедра - как будто в эти два места забили по раскалённому гвоздю. Были какие-то уколы, значит. И, кажется, стало чуть полегче. Приходит первая мысль: что четвёртого дня я уже не выдержу, сдохну от болевого шока. И это приносит чувство облегчения.

Надо сказать, что даже сейчас, более двадцати лет спустя, когда я описываю и вспоминаю всё это - у меня начинают трястись руки и голова. Голова почему-то даже сильнее, чем руки. А дыхание становится таким, как будто я только что пробежал кросс, выпив накануне литр водки.

А на четвёртый день утром уколов в четыре точки не последовало. Только в вену и в бедро, явно что-то другое. Наташа уколола - сегодня она. Я хочу схохмить на тему «а где же моя любимая сера», но понимаю, что не могу, что это уже выше моих сил. Шепчу только «А ты меня хоть любишь?» Наташа бурчит в ответ - «куда ж тебя девать». Юмор понимает, но не втягивается. Она вообще не привносит в свою работу ничего личного. В ней нет ни сочувствия Юли, ни садизма Анечки - она просто выполняет свои обязанности.

Температура спала до тридцати восьми за каких-то пару часов после того, когда должны были сделать очередной укол. Испытав невероятное облегчение, я уснул - наконец-то сном, а не температурным бредом. А проснувшись, уже с температурой 36,6 - ощутил в голове невероятную ясность и чистоту. Это была прямая противоположность тошнотворному галоперидолу. Мысли не «остановились», а ушёл весь мусор из головы. Не было бессмысленного внутреннего диалога. Все мысли были глубоки и просты.

И вот тогда я впервые там помолился. Поблагодарил Бога за то, что так прочистил мне мозги, хоть и шоковым способом. Когда обнаружил, что могу встать на ноги, увидел сверху в углу икону Неупиваемой Чаши - такая икона там стояла под потолком в каждой палате. Опустился перед ней на колени и помолился - под дикие крики белочников с соседних кроватей. К чести Наташи, она, войдя в этот момент в палату, взглянула на меня мельком и занялась другими пациентами. А потом вышла и вернулась с моей одеждой.

Меня снова перевели во вторую палату. Там были уже другие соседи - прежние давно были то ли в третьей, то ли даже в общем отделении. В палату зашла Марина. И сразу посмотрела на меня:

- Ну что? Будешь ещё глупости делать?

- Это вы мне пробили такие замечательные уколы?

- А кто же ещё? Пушкин, Александр Сергеевич? Ему это нафиг не надо, он умер!

- Ну вот, и вы ведь можете пошутить, когда захотите. А ощущения от этих чудо-уколов не смог бы описать даже такой мастер слова, как Пушкин. Зато сейчас голова абсолютно ясная. И остатков похмелья уже нет. Спасибо вам. Искренне.

- Так сера отлично связывает и выводит токсины - Марина снова на время включила профессионала. Потом повернулась к другому пациенту:

- Ну а ты? Будешь мне ещё давление за двести выдавать?

- Я же не специально… Спасибо вам тоже. Сдох бы, если бы не вы.

- Я тебе сдохну! Ещё только попытайся мне такое давление выдать!

Марина обвела нас всех, сидящих за столом, своим ледяным синим взглядом, и со своей обычной яростью выдала:

- Вы у меня все будете жить. Все!

После чего вышла из палаты. А мужик, сидящий рядом со мной, сказал:

- Я её знаю. Она в соседнем со мной дворе живёт. У неё сын тоже алкаш был. Умер от этого дела, молодой совсем. Она считает, что могла его спасти, но не спасла. До этого в обычной больнице работала, после смерти сына сюда перешла. Постоянно берёт лишние смены. Буквально сгорает на работе. Врач говорил - она людей с того света вытаскивает лучше врача-реаниматолога. Даром что медсестра. Чувствует всё. Однажды пациенту стало плохо с сердцем ночью - он и звуков никаких не издавал, а она почувствовала. Проснулась, прибежала и откачала. Дар у неё, от Бога. Или от чёрта, кто там разберёт. Вытаскивать таких как мы - тоже ведь такое, сомнительное. Сколько мы зла людям причинили и ещё причиним.

Все молча стучат ложками. Кроме меня. После серы есть совсем не хочется.

Продолжение следует…

Глава 6

Вскоре меня переводят в третью палату. Голова по прежнему ясная. Запутался в мыслях только однажды: попытался посчитать, сколько уже недель или месяцев я здесь нахожусь. Потом понял, что всего-то чуть больше недели. Время здесь текло очень медленно.

Ещё один раз была смена Анечки. Она была в своём репертуаре:

- Неужели мой мальчик меня покинет? А может, опять в первую палату? Хочешь? Я могу организовать, правда.

И ведь говорит с таким нежным придыханием, как будто секс предлагает.

- Я тебя тоже люблю. Но ты достойна большего. Придёт сюда мальчик получше, вот увидишь.

- Ммм, жду с нетерпением! Если не придёт - тебя из общего отделения верну!

И снова медленно проводит по мне пальцем, примерно по той же траектории, что когда я лежал под серой - от щеки до бедра. Сейчас-то уже не больно, но тело так хорошо помнит ту траекторию, что сразу ощущает - когда в этот раз отклоняется от неё, а когда идёт точно по ней. Зелёные глаза Анечки излучают любопытство - ей интересна моя реакция.

- Договорились, моя хорошая. Я тебя люблю всё сильнее.

- Я знаю, меня невозможно не любить!

А ещё через день, после короткой беседы с врачом, меня выводят в общее отделение.

Сейфовая дверь распахивается. Это ведь не открытое пространство, а просто коридор. Но у меня начинает кружиться голова, а коридор кажется гигантским. То ли я так ослаб, то ли так привык к тесному замкнутому пространству изолятора.

Захожу в палату. Палата кажется огромной. Здороваюсь с народом, занимаю кровать и понимаю, что меня буквально качает ветерком. Даже когда его нет, ветерка. Если я выйду на улицу - я просто упаду.

Народ в палате, как оказалось, относится к тем, кто только из изолятора, с сочувствием. Здесь так принято. Мне предлагают какую-то еду. Но я отказываюсь. Хотя голодный, но сил нет даже двигать челюстями:

- Благодарю, братва, серой сыт.

- Серу кололи? Марина, наверно? Вот тварь!

Несмотря на отсутствие сил, я резко вскидываю голову:

- Не говори так про неё! Ты ничего не знаешь!

- Эммм… ну ладно, не злись - теряется мужик - ты это, отдыхай, братан. Силы вернутся.

Я ложусь на кровать у стены и накрываюсь одеялом с головой, словно спрятавшись от всех. Никогда не было привычки накрываться с головой, но сейчас почему-то хочется именно так. Слышу чей-то голос:

- Я вот так же из изолятора выходил.

- И я так же - вторит ему другой.

В этом отделении, вне изолятора, смотрели сквозь пальцы на самовольный уход пациентов. Из изолятора не выйти, а из общего отделения - иди на здоровье. Дверь, конечно, заперта, но можно свинтить во время похода в столовую. И примерно треть пациентов так и делает в первую неделю после выхода из изолятора. Сделал так и я через пару дней - силы вернулись на удивление быстро. После чего повторил свой рекорд трезвости: два с половиной месяца.

После этого я побывал там ещё дважды, и всё было примерно так же. Только про побочки от галоперидола я теперь знал. А того врача вскоре уволили - уже в следующий раз мне об этом довольно сообщила Марина. Не из-за меня, конечно. Просто не вписался в их уникальный, по настоящему уникальный коллектив. Спасающий жизни таких как мы, не жалея ни себя, ни нас. После каждого следующего попадания туда я тоже повторял рекорд в два с половиной месяца трезвости, но это, как говорится, уже другая история.

Конец.