Остров тысячи маяков
Послесловие
О книге
Хильдегунст фон Мифорез должен был бы насторожиться. Уже во время переправы на остров Эйдернорн, где он намерен вылечить свою аллергию на книжную пыль, он едва не погибает. Но в гостинице его ждёт музыкальный гумдудель, а известность помогает ему получить статус пациента первого класса. Движимый любопытством, он исследует причудливую фауну и флору острова и посвящает себя изучению ста одиннадцати маяков, которые ночью сверкают, словно их тысяча. Всё могло бы быть так приятно и целительно, если бы не всё более грозные встречи с природой Эйдернорна: голодными бельфегаторами и назойливыми пляжебегами, чудовищными морозокрысами и опаснейшим демоном из глубин Замонийского океана — овеянным легендами Квакваппой.
Эпос Вальтера Моэрса, иллюстрированный более чем ста рисунками, — о самоотверженной борьбе сплочённого сообщества, которое делает всё, чтобы спасти Замонию от апокалипсиса. Как и каждый замонийский роман, «Остров тысячи маяков» рассказывает законченную историю, которая столь же увлекательно, сколь и непринуждённо открывает новым читателям путь во вселенную Моэрса.
Об авторе
Драконгорец Хильдегунст фон Мифорез — величайший писатель Замонии. Его создатель Вальтер Моэрс своими фантастическими романами завоевал сердца читателей и критиков далеко за пределами немецкоязычного мира. Все его романы — «13 ½ жизней капитана Синего Медведя», «Город Мечтающих Книг», «Мастер ужасок», «Принцесса Бессонница и кошмар цвета ночи», «Рождество на Линдурмфесте» и «Книжный дракон» — становились бестселлерами.
С карандашными рисунками Хильдегунста фон Мифореза
Составитель, переводчик с замонийского, автор дополнительных иллюстраций и послесловия — Вальтер Моэрс
Иллюстрация на обложке: Вальтер Моэрс
Иллюстрации: Вальтер Моэрс
Наука фарология занимается научным изучением маяков. Эйдернорнская фаротехнология же — чрезвычайно развитое смотрителями маяков острова Эйдернорн искусство сооружения и освещения своих маяков.
Из«Практического путеводителя по Эйдернорну», составленного Фарокустосом де Бонгом
Чтобы путешествовать, не нужно выходить из дома.
Самые фантастические путешествия совершаются в собственной голове.
Не каждый непризнанный — гений.
У подножия маяка царит тьма.
Вместо предисловия
Сегодня утром, поддавшись сентиментальному настроению, я принялся читать переписку между мной и моим старым другом Хахмедом бен Кибитцером. Вскоре чтение привело меня в лихорадочное возбуждение: я нетерпеливо поглощал письмо за письмом — почти так же, как в молодости поглощал каждый новый приключенческий роман о принце Хладнокрове. Я позабыл о еде и питье, а временами даже о том, что когда-то сам написал эти письма и играю в них главную роль. Я то смеялся, то плакал и испытывал едва ли не все эмоциональные состояния, какие ещё способен испытывать пожилой драконгорец вроде меня.
Возможно, причиной тому стало, что я выудил именно пачку тех писем, где речь идёт о моей поездке на Эйдернорн, Остров тысячи маяков. Задуманная как целительное курортное лечение, которое я намеревался дополнить фарологическими исследованиями, она обернулась захватывающим приключением, далеко превосходящим по необычайности событий мои многочисленные странствия по Замонии. Уникальна эта часть моей переписки с Хахмедом бен Кибитцером ещё и тем, что по воле судьбы содержит исключительно мои послания, но ни одного ответа Хахмеда.
Вот наконец, глубокой ночью, я закончил это непрерывное чтение. Я пытаюсь успокоиться, выпивая литры валерианового чая, но о сне не может быть и речи. Слишком живо встают перед моим мысленным взором волнующие воспоминания. Картины всех тех невероятных и прекрасных, пугающих и чарующих, ужасных и чудесных вещей, которые я увидел в этом путешествии. Картины Нефелении, Квиквигга и Инацеи. Гумдуделей, морозокрыс и облакопауков. Картина Квакваппы, неописуемого демона из глубин Замонийского океана. И, конечно, незабываемые картины маяков Эйдернорна, которые ночью вместе мерцают и сияют, словно их тысяча.
Дневниковая запись Хильдегунста фон Мифореза
Первое письмо
Дражайший Хахмед,
Ты ведь знаешь мою ипохондрическую натуру, поэтому едва ли удивишься, что во время переправы на остров Эйдернорн я был твёрдо убеждён: меня настигнет ужасная морская болезнь. Потому-то я сразу отыскал аптеку в пленительно безотрадной портовой округе Альт-Верфтинга и раздобыл там различные лекарства от этого непредсказуемого дорожного недуга, а также практичное вспомогательное средство, носящее деликатное название «наузеальный пакет», которое в вольном замонийском мореходстве без обиняков называют «блевательным пакетом» и бессердечно высмеивают опытные матросы.
Когда я взошёл на борт маленького трёхмачтовика под названием «Квопед» (что, как ты, разумеется, знаешь, по-древнезамонийски означает «Куда ты стремишься?» — удивительно глубокое название для обыкновенного парома, не правда ли?), который курсирует до Эйдернорна и обратно лишь дважды в неделю, царили едва ли не все погодные условия, подтверждавшие мои худшие опасения насчёт переправы.
Низкое давление барометрической непристойности вызывало головную боль, блуждавшую меж моих висков, мелкий тёплый дождь брызгал мне в лицо, не принося освежения, а чудовищная влажность воздуха вызывала один приступ потливости за другим. Ещё до того, как я вообще ступил на корабельные доски, я уже был телесной развалиной и без всякой морской болезни. Над портом так угрожающе низко нависало гранитно-серое небо из плотных грозовых облаков, словно оно вот-вот с грохотом рухнет. Вода была почти такого же серого цвета — и так же взбудоражена, как мои внутренности! А на борту вообще имелся туалет? Или эти грубые морские волки справляли подобные дела каким-то иным, невыразимым способом? Я ровным счётом ничего не знал об этом насквозь мокром, качающемся мире!
Паруса «Квопеда» были испещрены круглыми отверстиями, что сперва несколько меня озадачило: они выглядели как повреждения от бури. Но, как мне позднее объяснили, это обычное дело для судов, регулярно
Крики возбуждённо порхавших вокруг штормовых чаек то звучали как хриплый крысиный писк, то как издевательский хохот русалок, а иногда даже как мрачные пророчества ужасок. Нервы мои были так напряжены, что в птичьих криках мне не раз чудились тревожные слова вроде «мокрая могила», «водяной гроб» или «корабль мертвецов». По гавани плясала дикая ветровая невеста, заставляя все штормовые колокола, якорные и буйковые цепи и всё прочее, способное издавать звуки, синкопически бренчать; это пугающе напомнило мне гипнотическую похоронную музыку легендарных альмдруидов Хутценских гор, которые, по слухам, могут доживать до тысячелетия и по причинам, до сих пор необъяснимым, традиционно, будучи совершенно здоровыми, в свой тысячный день рождения с йодлем бросаются в Демоново ущелье.
Кружившиеся ветра так раздували моё дорожное одеяние, что, должно быть, казалось, будто духи воздуха изо всех сил пытаются удержать меня от вступления на обречённый паром. Но затем они так жестоко толкнули меня вперёд, что я, спотыкаясь, взобрался по доске на борт и там едва не растянулся во весь рост. Карликоподобный, чрезмерно татуированный матрос хохотал так же козлино и издевательски, как штормовые чайки, и продолжал вязать что-то, похожее на висельную верёвку. 1
Я тоскливо оглянулся на сушу, и вдруг даже такое захудалое прибрежное местечко с угасающей рыбоконсервной промышленностью, как Альт-Верфтинг, показалось мне чрезвычайно привлекательным. Я мог бы исследовать его три исторические улочки с домиками капитанов! Мог бы осмотреть семисотлетний позорный столб для мятежников или уникальную пиратскую виселицу с насосом для дыхательного воздуха, на которой, говорят, казнь через повешение длилась несколько недель, прежде чем наступала смерть. Или мог бы посмотреть нынешнюю выставку плавника в Музее гарпунов, совершить экскурсию по фабрике осьминожьих консервов и напоследок отведать знаменитого верфтингского пирога из вяленой трески в трактире «У Полумёртвой Медузы».
Затем я поспешно сбежал бы вглубь страны в карете — в местности как можно более высокогорные, подальше от всякой солёной воды, где парусники существуют лишь в виде миниатюрных моделей в стеклянных бутылках или на старых картинах маслом. Где рыбы водятся разве что в аквариумах. Где цветут горечавка и эдельвейс, а воздух так разрежен, что от него идёт носом кровь или начинается горная болезнь. Или сразу обратно на Линдурмфест! Откуда я, между прочим, бежал ещё и потому, что там через несколько дней начинаются Хамулимепп 2 -празднества, которые я так ненавижу. Но уж лучше участвовать в Хамулимеппе, чем при таких смертоносных обстоятельствах выйти в это взволнованное море, полное скользких чудовищ с присосками, пилообразными зубами и шипами — это же всем известно!
Но было уже поздно. Сходни втянули, раздались лающие морские команды, и вскоре показалось, будто причальная стена закачалась прочь от нас, хотя, конечно, это мы закачались прочь.
Можешь вообразить, дорогой Хахмед, как велико было моё удивление, когда с морской болезнью всё обернулось совершенно не так, как я опасался. Ведь, несмотря на свирепую качку, чёрные волны высотой с дом и ураганную силу ветра, меня не настигло ни единого симптома! Ни головокружения, ни тошноты, ни холодного пота, ни бунтующего желудка. Напротив: прежде чем я успел принять какое-либо лекарство или распаковать свой наузеальный пакет, среди всей этой качки и рёва меня совершенно неожиданно охватило чувство подъёма. Да, вскоре после того, как гавань скрылась из виду, во мне разлились глубокое внутреннее спокойствие и уют, в конце концов перешедшие в подлинную эйфорию, почти экстаз.
Я понял, что я прирождённый моряк, одно из тех благословенных созданий, которые от природы защищены от переменчивых состояний, царящих на такой неустойчивой поверхности, как море. Человек либо устойчив к качке, либо нет — но, чтобы это выяснить, надо попробовать! Крен корабля, колебания горизонта, плеск моих внутренних органов вверх-вниз — всё это, на диво, ничуть меня не беспокоило. Я так же неподвижно держался на досках, как муха на оконном стекле, как бы сильно они ни наклонялись. Даже в ревущую бурю я мог невозмутимо смотреть в кипящий ведьмин котёл замонийского Северного моря, не испытывая ни малейшего недомогания. Ни даже лёгкого головокружения — в то время как все остальные пассажиры либо висели через леер и, блея, блевали в брызжущую пену, либо, белые как мел и с безумным взглядом, цеплялись за снасти. А под «всеми остальными пассажирами» я действительно подразумеваю всех, дражайший Хахмед, — даже команду! Один закалённый матрос, чьё лицо суровый морской климат избороздил глубокими морщинами, всхлипывая, держался за меня и отчаянно молился какому-то архаическому морскому божеству. Я видел, как капитан, крепко сложенный морской волк с длинной серо-зелёной бородой и грубой шерстяной шапкой, выбежал из своей каюты к лееру и изверг толстую с руку струю едва переваренного мидийного супа. Невероятно: даже капитана этого испытанного бурями корабля при нынешних обстоятельствах укачало!
Веришь ты или нет, друг мой, несколько мгновений, исполненных мании величия, я даже подумывал принять командование этой посудиной! На время действительно создалось впечатление, что именно я был единственным на борту, кто сохранил ясный ум, устойчивое чувство равновесия и нечто вроде способности к суждению. Нет, это вовсе не была мания величия, а реалистическая оценка крайне устрашающего положения! Конечно, я прекрасно понимал, что это не выход: в мореплавании и парусном деле я смыслю примерно столько же, сколько кошка в плавании на спине. Но мы находились в величайшей опасности. Я плыл на корабле дураков с командой, которая в почти безнадёжном положении оказалась примерно столь же полезна, как вечером после выдачи жалованья, в состоянии бесчувственного мертвецкого пьянства. Мы, казалось, угодили меж двух чудовищных ураганов, штормов, простиравшихся на целые континенты!
Это была одна из редчайших, опаснейших и злополучнейших метеорологических конфигураций, в какие вообще можно попасть в Замонийском океане, друг мой! Нечто такое, что даже опытнейшим морякам в повседневной службе почти никогда не выпадает. И это случилось со мной в самый первый раз, когда я ступил на корабельные доски!
Уже через час после отплытия мы оказались в почти непроходимой области моря, в зоне смерти, где вихрящиеся края этих вековых бурь сталкивались, словно гигантские мельничные жернова, перемалывавшие и обращавшие в порошок всё,
Итак, дорогой Хахмед, ты ведь знаешь причину моей поездки на Эйдернорн: один знакомый врач назначил мне длительное курортное лечение на этом образцово продуваемом острове в Северном море, чтобы вылечить мои астматические недомогания, которые он, кстати, считает психосоматическими — вызванными травматическими переживаниями в душном подземном мире лабиринтов Книгорода. За годы, в течение которых я тянул с лечением, эти симптомы стали хроническими и чрезвычайно докучливыми. Всякий раз, когда я захожу в букинистическую лавку и прежде столь любимая книжная пыль попадает мне в нос, бронхи сводит, и я начинаю задыхаться, порой доходя даже до фантазий об удушье и голого страха смерти. Так дальше продолжаться не может, если я не хочу утратить удовольствие от старых книг, — а ты ведь знаешь, как они мне важны. На Эйдернорне научными методами регулярно измеряют самый чистый и богатый кислородом воздух во всей Замонии; нигде на нашем континенте невидимое, жизненно необходимое вещество, которым мы дышим, не бывает здоровее. Кроме того, особо солёный морской воздух этого острова, по слухам, содержит микроэлементы, которым приписывают продлевающее жизнь действие. Но это научно не подтверждённые утверждения алхимиков, относящиеся к области спекуляций. И всё же доказано, что жители Эйдернорна в среднем живут примерно на сто восемьдесят лет дольше остального замонийского населения, какую бы роль ни играли в этом какие-то неисследованные составляющие воздуха. Вероятно, именно поэтому там находится самая квалифицированная лёгочная здравница во всей Замонии — и самый высокий курортный сбор. «Четыре-восемь недель в таком климате, да хорошенько продышаться — и у вас будут практически два новых лёгочных крыла», — пошутил мой домашний врач и прописал мне два месяца лечения.
Ты также знаешь, дорогой Хахмед, что я не из тех, кто бездеятельно предаётся восстановлению здоровья. Просто отдыхать я счёл бы безнравственным. Поэтому, чтобы извлечь из этой поездки ещё и практическую пользу, я, помимо прочего, намерен во время своего пребывания обстоятельно изучить архитектуру тех легендарных сооружений, что дали этому островку его несколько хвастливое прозвание: Остров тысячи маяков. На самом деле их там всего около сотни. Сто одиннадцать, если быть совершенно точным. Но всякий, кто хоть раз видел их ночью в действии, как уверяет «Практический путеводитель по Эйдернорну» Фарокустоса де Бонга, поклянётся, что они сияют и сверкают, словно тысяча. Я хочу оказаться среди этих счастливых очевидцев! И желаю сделать о них как можно больше подробных письменных заметок и рисованных набросков. Так что прости меня, пожалуйста, если я порой буду портить эти письма маленькими рисунками, которые станут главным образом постыдными свидетельствами моей художественной несостоятельности. Но ты ведь знаешь: одна картинка порой и впрямь говорит больше тысячи слов — даже если выглядит всего лишь как детский рисунок. Так что можешь избавить себя от пренебрежительных замечаний: я, увы, слишком хорошо знаю пределы своих рисовальных способностей.
Я хотел бы также порасспрашивать того или иного смотрителя маяка о его профессиональном опыте — если эти одиночки, печально известные своей неразговорчивостью, вообще это позволят. Тебе известно, дорогой Хахмед, что я не архитектор и не мечтаю о карьере смотрителя маяка. Но писатель может черпать мёд для собственного творчества из любой дисциплины, всякого иного искусства и всякой науки — в этом моё глубокое убеждение. Особенно это верно для архитектуры, которая имеет дело как с точным расчётом, так и с творческим воображением, если ею занимаются мастера. Увы, такое случается всё реже. Даже для постройки воздушных замков нелишне изучить законы статики, мой дорогой! И какие сооружения лучше годятся для изучения прочности творческих конструкций, чем маяки? Что может быть устойчивее и надёжнее этих крайних форпостов нашей цивилизации? Эти крепости одиночества перед лицом сил природы, которым нередко приходится выдерживать самые свирепые климатические нападки, ледяные штормовые ветры и приливные волны высотой с дом, — порой многие столетия и даже тысячелетия? Есть ли здание романтичнее и насыщеннее метафорами, чем маяк? Такое, которое сильнее напоминало бы пресловутую башню из слоновой кости писателя? А на Эйдернорне меня ждут самые старые и самые новые, самые старомодные и самые передовые, самые дорогостоящие и самые безумные из них. Более сотни штук — столько на таком тесном пространстве нет нигде. Уже Ойанн Голго ван Фонтевег воспевал эти бастионы спасения жизни в сонетах. «Ничего удивительного, — скажешь ты, — этот неисправимый болтун и ко всему прочему присовокупил свою классическую горчицу; как же могли там отсутствовать маяки?» Совершенно верно, не ради Фонтевега я отправился на Эйдернорн. Куда важнее для меня был совет моего крёстного отца в поэзии, Данцелота фон Слоговерта, который ещё в мои совсем юные годы — мне тогда только-только исполнилось шестьдесят — настоятельно рекомендовал мне хотя бы раз в жизни посетить этот диковинный остров. «Там ты можешь узнать многое из того, что следует знать об одиночестве и безумии писательского ремесла», — таинственно прошептал он, разворачивая передо мной старинные, нарисованные от руки морские карты острова, до сих пор будоражащие моё воображение. «И вещи тревожные и пугающие. Да, строго говоря, там можно узнать главным образом тревожные и пугающие вещи. Но, мальчик мой, нигде на нашем континенте нельзя быть ближе к Орму! Поверь мне! Маяки Эйдернорна не красивы. Нет. Не в общепринятом смысле. Не с первого взгляда. Свой особый статус они обретают лишь с течением веков — благодаря стойкости
Лишь позднее я узнал, дорогой Хахмед, что Данцелот никогда собственными глазами не видел ни Эйдернорн, ни его маяки и Говорящие Надгробия, ни тем более Город без дверей. Он там никогда не бывал. Ведь этот старый домосед ни разу не покидал Линдурмфест. Он знал обо всём этом только из своих книг. Но, очевидно, этого ему хватило, чтобы передать мне свою тоску по Эйдернорну. Целый остров, озарённый Ормом. С сооружениями, подобными хорошим книгам, подобными классической литературе, — в такое место грёз мне всегда хотелось попасть! И вот теперь, когда я наконец был в пути, всё выглядело так, будто мы не достигнем островка живыми. Ведь положение на борту драматически ухудшилось. Корабль без рулевого рыскал среди волн высотой с башню, вокруг нас ревело инферно. Никто больше не заботился о навигации «Квопеда», все были заняты лишь тем, чтобы вновь обрести власть над собственным телом и не дать бурунам смыть себя в море. Повсюду царил хаос. Акулодил 3 длиной в два гроба запутался в такелаже и яростно щёлкал пастью, пока не освободился и не плюхнулся обратно в море. Молния расколола одно из немногих спасательных шлюпок посередине надвое; она горела призрачным сине-зелёным пламенем.
Было крайне маловероятно, что мы вообще ещё держим курс к острову, — да и где он вообще был? В любую секунду одна из чудовищных волн высотой с башню могла так неудачно накренить корабль, что он набрал бы воды и мы изменили бы курс в направлении морского дна. Одна из мачт надломилась и попросту исчезла в воздухе, словно её сорвала невидимая рука великана. Веришь ты или нет, дорогой Хахмед, в этот миг я громко и безумно расхохотался — и, несомненно, меня к этому побудило скорее чистое отчаяние, чем юмор. Да, я смеялся вслед взлетавшей в облака парусной мачте, как удачной шутке. Ведь это было всё, что мне оставалось: безумный хохот отчаявшегося. И как раз этот миг, этот судьбоносный момент, стал тем, когда я впервые увидел легендарные огни тысячи маяков Эйдернорна. Сперва это был всего лишь один тонкий луч, который я принял за солнечный свет, пробивающийся сквозь чёрные тучи. Но для солнечного луча он был слишком горизонтален и непостоянен: он перемещался, укорачивался, превращался в точку, а затем снова удлинялся с другой стороны — это был несомненно вращающийся луч. Ну конечно же! Вращающийся свет маяка!
Маяк! Земля! Мы были близ берега! По лучу я мог не только наконец вновь определить горизонт, но и установить положение острова Эйдернорн, ведь мы шли прямо на свет. Всего один огонь? Нет, появлялось всё больше световых явлений: длинные сияющие призрачные пальцы ощупывали туман и брызги, протягиваясь нам навстречу! Между ними пульсировали жёлтые, синие и зелёные пятна, возможно, исходившие от более далёких маяков. Ослепительно яркие столбы, похожие на застывшие молнии, раскачивались взад-вперёд в брызгах и облаках. Светящиеся шары поднимались, как воздушные шары, а затем, медленно угасая, опускались вниз. Красные и жёлтые, гибкие, флуоресцирующие щупальца извивались, хлеща воздух, к небу. Я слышал взрывы, глухие удары, подобные пушечному грому, а временами пронзительный свист, вой и шипение фейерверка. Но это зрелище с первого взгляда было скорее устрашающим, чем чарующим — столь же пугающим, как глубоководное существо чудовищных размеров, внезапно всплывшее, чтобы заманить тебя в свои объятия органическими световыми играми и светящимися глазами. Да, в водах Замонии, особенно вокруг Эйдернорна, такое, говорят, вполне встречается, мой дорогой. От этого могло стать не по себе не только суеверному моряку или неопытному пассажиру! К счастью, во время подготовки к путешествию я прочёл, что высокоразвитая эйдернорнская фаротехнология располагает самыми разнообразными и оригинальными способами освещения — от старомодного фосфорного огня с зажигательными зеркалами до современной алхимической батарейной лампы с дорогостоящими алмазными линзами. Изощрённое инженерное искусство, допускающее всякое мыслимое оптическое колдовство. Простой световой луч для эйдернорнских смотрителей маяка — всего лишь устаревший метод, над которым посмеиваются с жалостью. Некоторые маяки снабжены пушками, способными запускать сквозь дождь и бурю в тропосферу водонепроницаемые фейерверочные ракеты. Другие выстреливают горючими жидкостями в стеклянных шарах, которые на вершине траектории лопаются и рассыпаются сверкающей звёздной туманностью. Третьи швыряют катапультами в воздух пороховые капсулы, содержимое которых самовоспламеняется на точно рассчитанной высоте. Говорят, есть смотрители маяка, работающие с дрессированными блуждающими огоньками и светляками, с отражателями лунного света, с воспламеняющимся кладбищенским газом или биологическим ужасочным огнём. С направленной лавой — и бог знает с чем ещё.
Как именно и во всех частностях это устроено, дорогой Хахмед, — ну, это по большей части тайное знание смотрителей маяков, которое они веками ревниво хранят и непрестанно совершенствуют. Эйдернорн — единственная замонийская община, где световое фейерверочное искусство официально объявлено самостоятельным видом искусства. Знал ли ты, что ежегодно один из этих фейерверочных приёмов награждают как «лучший в году»? За это вручают «Эйдернорнскую Жар-птицу», чрезвычайно желанный среди смотрителей маяков трофей. Всё это я уже знал из прочитанного об острове, но, разумеется, понятия не имел, насколько впечатляюще эти световые игры выглядят в действительности и как действуют даже посреди урагана! Повстречай я это зрелище совершенно неподготовленным, я бы наверняка не просто слегка усомнился в собственном рассудке, а тотчас с ним распрощался. В самом деле, существуют достоверные истории о моряках, которые в панике спасались бегством от спасительных огней, приняв их по неведению за чудовищ, адское пламя или извергающиеся вулканы. Они бежали в противоположную сторону — то есть прямиком навстречу гибели. Представь себе, дражайший Хахмед, что северное сияние зачало бы с новогодним фейерверком дитя любви, которое затем во время пронизанной молниями грозы Мрачных гор вместе со стаями блуждающих огоньков, охваченных брачным неистовством, явилось бы на небосводе и праздновало оргию иллюминации, — тогда ты, возможно, получишь приблизительное представление об этом безумном явлении, разыгрывавшемся над Эйдернорном, пока наш корабль ещё боролся с волнами. Это нужно увидеть, чтобы поверить. Это одно из великих чудес нашего континента, пусть и созданное искусственно. Чудо эйдернорнской фаротехнологии.
И даже казалось, будто это могущественное световое колдовство прогоняет ужасную непогоду! Разумеется, это было всего лишь случайное совпадение, однако буря наконец немного ослабла, а волны уменьшились настолько, что вновь стало возможно уверенно вести корабль. Но поразительнейшую перемену я мог
Это имело то преимущество, что при всё ещё сильном волнении нам уже не требовалось огибать юго-западную оконечность острова, как пришлось бы обычно, чтобы пришвартоваться в Эйдергарде, столице острова. Но тогда нам пришлось бы ещё пройти Западные Водовороты и Вечную Туманность — два природных явления, которых моряки боятся и которые мешают судоходству у этого побережья. При данных обстоятельствах наш капитан выбрал меньшее зло: при сильном волнении войти в Эресунд — мелкую бухту с чрезвычайно узким входом между высокими утёсами. Моряки шепчутся, что это приблизительно то же самое, что пытаться с завязанными глазами вдеть нитку в игольное ушко, стоя на корабельных качелях, которые раскачивают двое пьяных матросов. Что ж, не стану больше докучать тебе подробностями этой волосодыбной высадки, дорогой Хахмед; только вот этой одной подробности я не могу не сообщить: нам пришлось трижды возвращаться в открытое море и делать новый заход, прежде чем всё наконец удалось, что изрядно потрепало всем нам нервы и вызвало среди пассажиров новые приступы морской болезни.
Незадолго до того, как я наконец смог сойти на берег, ко мне подошёл капитан «Квопеда» и почти торжественно заявил, что никогда ещё не видел такого волнения, хотя ходит этим маршрутом уже двести семьдесят восемь лет. Ни единого раза. Не подумываю ли я, случаем, избрать морскую карьеру? Ведь, очевидно, я для этой цели и создан! Он может немедленно предложить мне место первого помощника на своём корабле: три недели оплачиваемого отпуска в год, бесплатная страховка от цинги, столоваться я буду вместе с ним в капитанской каюте, а одна двенадцатая ежегодных доходов паромного предприятия мне гарантирована. Сперва я принял это за шутку. Затем заметил, что всё ещё стою на том же месте, где находился в миг, когда разразилось инферно: стоя у релинга, глубоко вонзив когти в дерево поручня. Я не сдвинулся ни на шаг. Это всё же преисполнило меня, старого горного ящера, некоторой гордостью. Но столь соблазнительное предложение мне, разумеется, пришлось вежливо отклонить, как ты можешь себе представить, дражайший Хахмед. Поэтому на остров я ступил в состоянии облегчения, почти эйфории — словом, того, что испытываешь, только что бросив вызов худшим демонам бури и не воспользовавшись блевательным пакетом.
К тому времени уже стояла непроглядная ночь. Грозовые фронты ушли дальше, последние порывы ветра гнали мелкий дождь по переулкам Кляйн-Хафинга. Земля всё ещё качалась у меня под ногами, когда я постучал в дверь первого же пансиона, который смог отыскать в портовом квартале. Я занял маленькую чистую комнату, в которой не было роскоши, зато чувствовалось заботливое гостеприимство. Поскольку я всё ещё был весьма возбуждён пережитыми событиями и к тому же испытывал настоятельную потребность запечатлеть их письменно, я написал тебе это письмо, прежде чем наконец свалиться в постель.
Второе письмо
Дражайший Хахмед,
Сегодня утром в Кляйн-Хафинге я с трудом выбрался из гостиничной постели: всё тело болело, особенно икры и бёдра. Тут я обнаружил, что пол под ногами по-прежнему качается, словно палуба судна в сильный шторм. Я испугался и мигом окончательно проснулся. Неужели это расплата за мою мнимую мореходность? Неужели меня настигла разновидность морской болезни, которая проявляется с опозданием, уже на суше? А вдруг она хроническая и никогда не пройдёт? Разве такое бывает? Неизлечимое расстройство равновесия, из-за которого до конца жизни будешь ощущать себя на качающемся судне, как бы твёрдо ни стояла под ногами земля? Встревоженный, я собрал дорожные вещи и, пошатываясь, как пьяный, двинулся вниз по лестнице пансиона. Ноги всё ещё словно находились на «Квопеде», так что спуск едва не обернулся смертельно опасным предприятием.
Лишь разговор с хозяином пансиона, древнющим береговым гномом с зеленоватой бородой и татуировкой глубоководной рыбы на лбу, сумел немного меня успокоить. Расплачиваясь, я, забыв о вежливости, почти не мог отвести взгляда от изображения на его лбу: это была первая живая татуировка, какую мне довелось увидеть. Живые татуировки — эйдернорнская особенность татуировочного искусства: если присмотреться, их мотивы, кажется, тревожным образом движутся.
Это не магия, а оптическая иллюзия, возникающая благодаря искусному наложению нескольких татуировочных слоёв разного цвета, — искусство, которым, как утверждают, по-настоящему безупречно владеют лишь профессиональные эпидермоперфораторы этого острова. Здесь их называют «хёйденпикерами». Первобытная рыба на морщинистом лбу хозяина выглядела не как обычная татуировка, а скорее как филигранно вылепленный полурельеф, который почти незаметно двигался. Завораживающе и тревожно одновременно — словно картина маслом в раме, вдруг ожившая!
Добродушный хозяин гостиницы заверил меня, пока я заворожённо таращился на его татуировку, что это покачивание совершенно нормально и вполне обычно и у некоторых пассажиров может длиться даже несколько дней, пока чувство равновесия вновь не приспособится к устойчивым условиям. Тело уже на суше, а мозг ещё в открытом море. Он даже знал специальное слово для этого состояния и с полной непринуждённостью называл его «сухоплаванием». «Дык энто всего лишь сухоплаванье, паря! Скоро ужо пройдёт», — поучал он меня на таком густом островном диалекте, что мне самому
Лишь приглядевшись во второй раз, я осознал, что ещё никогда не видел столь старого берегового гнома так близко. Его лицо походило на скалистый ландшафт, который миллионы лет неустанно ваяли ветер, дождь и волны, — с бесчисленными морщинами и разломами, поросшими мхами и лишайниками; лик словно из последнего ледникового периода. Я поймал себя на том, что разыскиваю в его искусно переплетённой с красивой спиральной раковиной бороде (этой техникой владеют лишь эйдернорнские цирюльники; называется она «кнаутик») гнёзда чаек, а может быть, и бутылку с картой сокровищ. Но больше всего меня поразил его голос. Он говорил вовсе не как престарелый гном: ни старческого хрипа, ни скрипа в его голосе не было. Нет, он говорил громко и отчётливо, высоким звонким голосом — как существо в расцвете лет. И в остальном он производил впечатление молодого, жилистого, почти атлетически сложенного существа — хотя по чертам лица я дал бы ему никак не меньше пятисот лет. Ни малейшей дрожи в руках, кошачье владение телом и крепкое рукопожатие на прощание, которое от боли едва не заставило меня взвыть йодлем. Он даже настоял на том, чтобы донести до двери мой тяжёлый морской мешок, и сделал это играючи, одной рукой, словно это была пуховая подушка. Впервые я встретил живое доказательство знаменитого укрепляющего силы и продлевающего жизнь климата Эйдернорна. Физическое состояние моего хозяина так меня впечатлило, будто я повстречал в дикой природе редкого и опасного хищника.
Итак, я, по всей вероятности, не страдал — как я опасался, — неизлечимой морской болезнью. Это радовало. И всё же, когда я, пошатываясь, направился сквозь утренний туман к ближайшей каретной станции (или, точнее, сухоплавился), чтобы добраться до Эйдергарда, моей истинной цели путешествия, как тебе известно, то, должно быть, походил на матроса, всё ещё изрядно пьяного после ночи беспробудного пьянства.
На станции меня ожидали дурные известия.
Кучер, словоохотливый лягушон, который, несмотря на влажное произношение и слегка квакающую артикуляцию, к счастью, говорил на высоком замонийском почти без акцента, сообщил мне, что «Квопед» необходимо отбуксировать из гавани Кляйн-Хафинга по каналу в Эйдергард, где его надлежит профессионально отремонтировать и вновь привести в мореходное состояние. Пройдёт, возможно, несколько недель, прежде чем снова начнёт ходить корабль. А поскольку «Квопед» — единственное судно, регулярно курсирующее между Эйдернорном и материком, в обозримом будущем не будет и почтового сообщения — кроме голубиной почты, предназначенной исключительно для служебных сообщений и чрезвычайных ситуаций. Он добавил, что, насколько ему известно, все корабли, даже стоящие в гаванях, настолько сильно пострадали от шторма, что даже самые безрассудно храбрые моряки не рискнут отправиться в плавание.
А ведь я намеревался, дражайший Хахмед, каждые два-три дня посылать тебе подробное письмо о своих исследованиях маяков и наблюдениях природы — и уже предвкушал твои сведущие ответы, всезнайство, оскорбления и шахматные ходы. Теперь этому пока не бывать. Но я всё равно намерен регулярно писать эти письма, собирать их, а затем, когда корабельное сообщение возобновится, послать тебе пачкой. Нашу партию в шахматы по переписке, однако, придётся на это время прервать. Впрочем, мои шансы хотя бы один-единственный раз поставить тебе и твоим не только численно превосходящим мозгам 4 мат и без того безнадёжны.
Поездка в карете из Кляйн-Хафинга в Эйдергард дала мне первое гнетущее предвкушение отдалённости от цивилизации, которая будет определять мою жизнь в ближайшие недели. По-прежнему почти ничего нельзя было разглядеть: густой туман, казалось, окутал весь остров. Я от всей души надеялся, что это лишь последствие бури, а не постоянное состояние. Нельзя было различить даже небо. Лишь время от времени, когда туман становился чуть менее плотным, мне сквозь запотевшее каретное окно открывались виды на плоский, обструганный яростным морским ветром ландшафт. Обычно я видел пустынные залежи, где, по-видимому, способны выжить лишь самые упорные низкорослые кусты с крепкими корнями. Изредка появлялось причудливое крупное растение без листьев, с искривлёнными бурями ветвями, больше похожее на коралл, чем на дерево или куст, — вот почти всё, что могла предложить мне в этой поездке скудная эйдернорнская флора.
Свободный обзор небосвода до самого конца тряской поездки заслонял вязкий туман. Великолепно, подумал я, ближайшие недели придётся прозябать под запотевшим сырным колпаком, где произрастают лишь упрямые чертополохи, земноводные растения и пляжный овёс. Вероятно, мои намеченные ботанические экскурсии окажутся куда менее богатыми открытиями и приключениями, чем я представлял. Единственными особенностями местности, которые мне удалось различить, были жёлто-серые странствующие дюны, а иногда из мглы выступали одинокие хутора, где, как я предполагаю, занимаются производством козьего сыра, стрижкой овец и кровосмешением. Там же стоят знаменитые эйдернорнские силосные башни для пляжного овса, за столетия настолько согнутые островным ветром, что кажется, будто в следующее мгновение они рухнут. Порой из тумана доносилось блеяние, а однажды я увидел несколько растрёпанных ветром овец, которые стоически жевали жёсткий бурьян и непонимающе таращились вслед нашей карете.
Стало быть, культурного шока в смысле избытка впечатлений мне здесь явно опасаться не приходится. За всю дорогу я вообще не видел ни одного говорящего жителя, отчего в конце концов мне стали приходить в голову нелепые мысли — например: что, собственно, делали животные, которых необходимо стричь, когда ещё не существовало фермеров? Катались ли они по дюнам нестрижеными шерстяными шарами? Не лучше ли на островах разводить рыбу, вместо того чтобы производить сыр и шерсть? Нельзя ли получать сыр и из рыб? Я до удручения мало знал об островном сельском хозяйстве! Лишь когда я начал придумывать названия сортов рыбьего сыра — сельдекамамбер, эйдернорнский сардинный дамбосыр, намазная скумбрия, — я заметил, что мои мысли уже образуют одни лишь дурацкие цепочки ассоциаций, как это часто бывает в долгих поездках в карете или на прогулках, когда моё мышление охотно безнадёжно запутывается само в себе. Если таково будет общее направление моих здешних размышлений, то за моё литературное творчество во время курортного лечения я, дражайший Хахмед, не ручаюсь!
Чтобы отвлечься, я украдкой разглядывал единственного другого пассажира кареты — бледнолицего хутценского полукарлика в серой рясе с просторным капюшоном. Это было ошибкой! Ибо, едва наши взгляды встретились, он немедленно принялся фальцетом рассказывать о своих недугах, неприятно хрипя при каждом
— А знаете ли вы, что Эйдербург большей частью сложен из чаечьего раствора? — прохрипел старик, когда мы проезжали мимо руин.
Я покачал головой.
— Это высушенный помёт морских птиц, — без всякой просьбы пояснил он. — Его растирают в порошок и по мере надобности смешивают с прибрежным песком и солёной водой. Так получается знаменитый, испытанный штормами эйдернорнский цемент, из которого построен едва ли не каждый второй дом на острове. Здесь его называют дюнным дерьмом. Известие о том, что половина жилищ, в которых мне предстояло провести ближайшие недели, сооружена из птичьего дерьма, тоже не слишком способствовало улучшению моего настроения.
— Этого, э-э, я не знал, — холодно ответил я. — Очень познавательно.
Затем последовала ещё длинная проповедь об эйдернорнской истории и историческом конфликте между половинами острова — Эйдером и Норном; но я, дорогой Хахмед, избавлю тебя от неё, потому что она настолько неинтересна, что мне совсем не хочется ещё и записывать её. Примечательным я счёл лишь мимолётное упоминание Города без дверей: оно напомнило мне, что этот город тоже входит в число достопримечательностей, о которых говорил мой литературный крёстный Данцелот. Я сделал мысленную заметку: осмотреть Город без дверей. И вторую: избегать зрительного контакта с попутчиками в каретах. Затем я снова уставился в окно на безотрадную пустошь и пропускал всё мимо ушей, пока тряская поездка не закончилась.
В Эйдергарде я поселился в гостиничном номере, который ещё накануне забронировал по почте. Я предпочитаю провести всё курортное лечение в гостинице, чтобы не жить в санаторном отделении, где наверняка кишат хрипящие пациенты, коварные бациллы, злокачественные вирусы и прочие бродячие болезнетворные микробы с убийственными наклонностями. Таким образом, я прохожу амбулаторное лечение, то есть в санаторий мне нужно являться лишь на ежедневные процедуры — полоскания горла солёной водой, водорослевые обёртывания, потогонные ванны и так далее. Всё остальное время я могу свободно перемещаться по острову и свести к минимуму общение с врачами, медсёстрами, другими пациентами и прочими потенциальными носителями бацилл.
Маленькая гостиница «Пляжебег» на Дюйненштрассе, 77, в самом центре Эйдергарда обставлена старомодно и, по всей видимости, битком набита пожилыми гостями самого разного происхождения — в свои почти триста лет я в вестибюле чуть ли не снова чувствую себя юношей. И в ней стоит такая противоестественная тишина, что, войдя в холл, я сперва испугался, не случился ли у меня внезапный приступ глухоты. Но это было всего лишь непривычное отсутствие всякого шума. Персонал и гости разговаривали исключительно вполголоса или шёпотом. Я видел, как люди ставили чашки с чаем столь бережно, что при этом никак не могло возникнуть ни звука, а если он всё-таки возникал, толстые шумопоглощающие ковры с морскими мотивами тотчас его проглатывали. Довольно диковинные часы в вестибюле, изготовленные, по-видимому, из старинного шлема ныряльщика за ракушками, чучела осьминога и хронометра, возможно, вовсе не сломаны, а просто не заведены, чтобы никакое тиканье, а тем более бой часов не нарушал общего могильного безмолвия. Поэтому их стрелки вечно предостерегающе показывают без пяти двенадцать. Что ж, даже остановившиеся часы всё-таки дважды в день показывают верное время. И, быть может, на этом острове столь скромного требования к часам уже вполне достаточно, хотя хронометры, собственно говоря, созданы для особенно точного отсчёта времени в мореплавании.
Лишь нежное шуршание морского ветра за двойными стёклами свидетельствовало о том, что хотя бы снаружи время всё ещё идёт. На цыпочках я прокрался — или, скорее, всё ещё проплыл по суше — к стойке и запуганным шёпотом назвал своё имя.
— Я, э-э, забронировал номер, — почти неслышно добавил я. И всё же был уверен, что все уши в зале навострились в мою сторону. Портье, возившийся с доской для ключей, вызывающе медленно повернулся и окинул меня оценивающим взглядом. Должен, к сожалению, признаться тебе, дорогой Хахмед: я до мозга костей испугался, когда понял, что он небельхаймец!
Ты ведь знаешь, что после нашего общего приключения с небельхаймцами и их тромпаунной музыкой я отношусь к этой замонийской форме жизни напряжённо, почти невротически. 5 Но я непрестанно работаю над искоренением своих предубеждений, друг мой!
Ибо мне, разумеется, ясно, что из-за одного неприятного происшествия с несколькими неудачными представителями какой-либо группы населения нельзя стричь всех небельхаймцев под одну гребёнку. Поэтому я действительно приложил все усилия, чтобы переступить через себя, ничем не выдать своих чувств и обращаться с этим портье с величайшей непринуждённостью. К несчастью, у него дефект речи: между некоторыми частями фраз он делает выводящие из себя паузы, сопровождаемые призрачным выдохом, что отнюдь не облегчает непринуждённое общение с ним.
— В самом деле, господин фон… — неприятная пауза, долгий взгляд в гостевую книгу, — ххххх… Мифорез, — ответил он таким потусторонним, бесплотным голосом, что чешуйки у меня на загривке встали дыбом. — Мы уже… ххххх… ожидали вас вчера.
— Мне пришлось переночевать в Кляйн-Хафинге, — шёпотом ответил я. — Моё судно попало в ужасный шторм, и потому…
— Я знаю, — перебил он. — Этот ужасный шторм. Мы, разумеется, не станем брать с вас плату за… ххххх… прошлую ночь. Для вас уже готов очень удобный номер. И вас, вероятно, порадует, что он… ххххх… на целую категорию выше забронированного. Это люкс. Но… ххххх… платить вы, разумеется, будете столько же, сколько за стандартный номер.
— Это и впрямь приятно, спасибо! — ответил я. — Прежнему гостю пришлось уехать раньше?
— Так можно было бы это сформулировать. Он… ххххх… ххххх… внезапно скончался.
Я лишь едва заметно вздрогнул и попытался придать лицу выражение,
Я мельком взглянул на носильщика. Это опять был мускулистый береговой гном с мшистой бородой — на материке такая форма жизни встречается довольно редко, зато на Эйдернорне, по-видимому, успешно пустила корни. У него тоже была на лбу Живая Татуировка, и выглядел он так, словно был по меньшей мере в пять раз старше меня, но без труда мог бы одной рукой отнести меня вместе с багажом в номер. Когда человек для своих преклонных лет производит особенно спортивное или выносливое впечатление, его называют «крепким», не так ли, мой добрый Хахмед? Но для впечатления, которое произвёл на меня этот жилистый старец, жалкого «крепкий» было бы недостаточно. Тут больше подошли бы «атлетичный», «жилистый» или даже «достойный зависти». Тело, в котором время, казалось, застыло так же, как в часах при входе.
Пол всё ещё качался у меня под ногами, а в руках и плечах я ощущал самую настоящую крепатуру: во время шторма я так упорно цеплялся за поручни. Поэтому я с благодарностью принял предложенную услугу.
— У вас… ххххх… гумдудель! — прошипел мне вслед небельхаймец. Я ненадолго остановился и задумался, что он хотел этим сказать. У меня… что? Гумдудель? Неужели это эйдернорнское оскорбление, означающее, что у меня не всё в порядке с головой? Потому что он инстинктивно почувствовал мою неприязнь к небельхаймцам? Во всяком случае, прозвучало это как ругательство. Но с какой стати ему вдруг так компрометировать платящего гостя, которого он только что столь предупредительно обслужил? Может быть, слух после переправы пострадал так же, как чувство равновесия? Быть может, он сказал: «У вас есть румбуддель» — и имел в виду алкогольное снабжение в моём номере, которое, как я вычитал в путеводителе, в эйдернорнском гостиничном деле считается особенно образцовым? Но проворный полукарлик уже легко взбегал по устланной коврами толщиной с кулак лестнице, поглощавшими любой звук шагов, а небельхаймец за своей стойкой снова занялся пронумерованными ключами. Поэтому я оставил это без внимания и последовал за своим спортивным носильщиком, которого из-за его назойливого запаха скумбрии нашёл бы даже с завязанными глазами в темноте.
— Де хартен смюген ин де прюккен, — сообщил он мне, когда я наконец не без труда его догнал. — Дат гивт ун смёкенприель! — Я не имел ни малейшего понятия, о чём он там мелет: его диалект был особенно силён. Но я предположил, что, как это обычно бывает при подобной вежливой болтовне с гостиничным персоналом, речь шла о погоде. — Да-да, — ответил я. — Я тоже так думаю.
— Йк воор краакенфикен ин де дюйнен! — добавил он, убегая впереди лёгкой рысцой и нисколько не запыхавшись. Мне уже не пришлось особенно напрягаться, чтобы сообразить, что под «дюйнен» имеется в виду эйдернорнский прибрежный ландшафт. Но, к счастью, я не успел вообразить, как он там «краакенфикал», потому что мы добрались до моего номера.
— Земмер хондертдертиен! — Это я понял и с тех пор знаю, как следует произносить «сто тринадцать» на эйдернорнском нижненемецком. В два счёта он нагнал меня и широкой плечистой спиной распахнул тяжёлую дверь из обработанного плавника с вросшими в него ракушками и морскими звёздами, даже не поставив багажа. Мы вошли.
— Да боопен гейт де смюккен эн де бромсдийдль, — пояснил он, раздвигая шторы и открывая мне затянутый туманом вид на Эйдергард, то есть вид в никуда.
— Очень красиво, — сказал я.
На комоде стояло несколько бутылок крепких спиртных напитков — среди них действительно была и самая настоящая румбуддель. Я ещё немного расслабился.
— Эн хиер, — добавил слуга, мрачно глядя на большую кровать, — ис де лаатсе гааст честорвен.
Если он хотел сказать, что на этой кровати, над которой висит большая картина маслом с парусником, увлекаемым в глубину багрово раскалённым гигантским кальмаром среди вздыбленных волн, скончался предыдущий гость, то это было уже больше обслуживания, чем мне требовалось. Я успешно вытеснил мысль о моём усопшем предшественнике по номеру, но теперь был вынужден представлять хрипящего старика, испускающего последний вздох на этом стёганом одеяле с вышитыми якорями и гарпунами. Остаётся лишь надеяться, что он не умер от какого-нибудь заразного и устойчивого микроба; поэтому я решил первые ночи лучше провести на диване в углу, чтобы, если в постельном белье и есть бациллы, они успели утратить остатки своей вирулентности. Не перепонки ли были между пальцами моего гостиничного пажа? Возникла неловкая пауза, во время которой я со звоном принялся искать чаевые в дорожном кошельке. Тут мшистобородый вдруг сказал: — Ун дат ис де гумдудель!
Я проследил взглядом за его словно обвиняюще вытянутым пальцем и впервые заметил маленький террариум со свинцовым остеклением, стоявший на большом бельевом комоде в номере.
Я с любопытством подошёл ближе и, к своему изумлению, обнаружил внутри живое существо. Террариум был величиной примерно с две шляпные коробки и застеклён со всех сторон, однако тут и там в стекле просверлены маленькие отверстия для воздуха. В любовно устроенном миниатюрном прибрежном пейзаже из мокрого ила, засохшего пляжного овса, комков водорослей, кусочка плавника, маленького ржавого якоря и даже крошечного пиратского сундука с сокровищами (вероятно, с крошечным сокровищем внутри) съёжилось — да, в самом деле: живое существо! Неведомая мне доселе тварь, которую при первом взгляде я бы описал как смесь гигантской улитки, раковины наутилуса, морской звезды, осьминога и актинии, а при втором мне припомнилось ещё несколько морских созданий.
Специально для тебя, дорогой Хахмед, я попробую изложить всё несколько систематичнее: у этого диковинного моллюска есть похожая на улиточный домик раковина, к которой намертво припеклись крошечные ракушки, морские жёлуди и морские звёзды, образуя дополнительный панцирь. Из большого отверстия высовывается множество снабжённых присосками хоботков и щупальцеобразных хватательных рук; они постоянно, но очень медленно движутся и напоминают мне колышущиеся под водой водоросли. Однажды мне показалось, будто в путанице ручек я различил желтоватый глаз, меланхолично и как-то жалобно таращившийся
— Гумдудель, — повторил гном. — Сказывает, какая погода будет! — Он полил террариум водой из стоявшей рядом маленькой лейки.
— Он может… предсказывать погоду? — попытался я тут же перевести. Гном усердно закивал.
— Ага! Высоко гумдудель поёт — погода хорошей будет. Басом гумдудель поёт — погода мокрой будет.
Ага. Запомнить это, вообще-то, было нетрудно: если гумдудель (он? она? оно?) поёт высоко, будет сухо. При низких нотах, вероятно, стоит захватить зонтик. Обрадованный тем, что у меня появился такой милый живой барометр в соседи по номеру (и что портье меня, по всей видимости, не оскорбил — теперь и с этим всё было ясно), я вручил пажу чаевые, которые считал княжескими, а он принял их с каменным лицом.
— Квиквигг! — крикнул он, ударив себя кулаком в грудь.
Прошло мгновение, прежде чем я понял, что это не выражение благодарности, а его имя. Затем он удалился, невнятно бормоча.
Я убрал свой дорожный гардероб в шкаф и комод и вымыл лицо и руки у чудесно чистого умывальника. Затем осмотрел письменные принадлежности на маленьком, но вполне достаточном на время моего пребывания столе: бумагу с бланком отеля «Пляжебег», чернильницу с водостойкими морскими чернилами («Капитанское качество» — на острове, чью почту корабли везут через шторм, дождь и океан, вовсе не лишнее), три только что очинённых пера, промокательную бумагу, сургуч, адресный штемпель и подушечку для него, перочинный нож, несколько конвертов, карандаш, пять знаменитых треугольных эйдернорнских почтовых марок с изображениями здешних природных явлений, ластик в форме ракушки.
Всё весьма аккуратно. Во всяком случае, я смогу сочинить здесь несколько стихотворений или рассказов. И вести переписку с тобой. Наконец я попытался душевно акклиматизироваться: налил себе порядочный стакан из хорошо наполненной румбуддели (восемьдесят процентов) и, усевшись за стол, пишу тебе это второе письмо. Всё это время я слушал успокаивающее гудение и дудение гумдуделя, пока едва не заснул сидя.
Третье письмо
Следующую после маяков поразительную достопримечательность Эйдернорна, если верить путеводителю, мне довелось увидеть уже сегодня утром, во время первой прогулки, дорогой Хахмед! И она снова была связана с явлениями на небосводе: речь о так называемых «Волнующихся облаках» над островом, которыми можно бесплатно любоваться почти в любой день без тумана — если не считать солидного курортного сбора. Туман наконец рассеялся настолько, что мне открылся беспрепятственный вид на небо.
Одно я тебе гарантирую, мой лучший друг: при виде такого природного зрелища ты тоже не переставал бы изумляться и ходил бы, запрокинув отягощённую мозгами голову, словно у тебя носом шла кровь, — как я, когда, всё ещё слегка раскачиваясь на суше, вышел из отеля «Пляжебег». Ибо столь буйно движущихся и завораживающих кучевых облаков, как над Эйдергардом, я ещё никогда не видел. Эти облака в самом деле «волновались», словно взбудораженное море, высоко над крышами. Точнее и не скажешь. Изобилие форм, разнообразие клубящихся ватных облаков, исполинских тёмно-серых облачных червей и исчерченных дождевых полос в небе было столь впечатляющим, что я долго не мог отвести глаз. Казалось, там наверху невидимый художник упоённо орудует огромными кистями, смело рисуя паром и дождём, всеми оттенками серого и время от времени прорезая их дерзким мазком сияюще-белого света. А вскоре всё переделывает, закрашивает заново или переворачивает холст вверх ногами. Это была не погода, это было искусство.
Как ты знаешь, мне уже не раз доводилось наблюдать, а порой и описывать, движущиеся небеса: поспешно несущиеся облака перед бурей и после неё, пронизанное молниями грозовое небо и даже неистовый ураган. Но здесь было совсем другое. Да и облака ли это вообще? Они не просто плыли, как обычно, — нет, они вращались, обрушивались друг на друга и друг в друга, смешивались и теснили друг друга, кружились и пожирали друг друга, словно обезумевшая стая каннибальских хищных рыб. Я решительно не мог сразу это объяснить, ибо необычайная турбулентность неба, казалось, не подчинялась никаким известным естественнонаучным законам, никакой метеорологической или физической логике. Бури не было, внизу, где стоял я, почти царило безветрие, но наверху казалось, будто ветер одновременно дует со всех сторон. Эти облака обезумели? Или я?
Несколько местных посмеялись надо мной. И совершенно справедливо, мой дорогой, ибо именно так на острове распознают новичка, материковую сухопутную крысу: он, словно пьяный матрос, покачивается по улицам, не сводя глаз с неба. И налетает на стены домов и уличные фонари, к великой потехе старожилов острова и завсегдатаев. Я едва не свалился в один из эйдернорнских сточных каналов, которые есть едва ли не на каждой второй улице и все впадают в море.
Но мне было совершенно всё равно. Я просто не мог отвести взгляда. Я чувствовал себя под водой, словно из водолазного шлема наблюдал за гигантскими рыбами или морскими чудовищами, тесно сбившимися надо мной у поверхности моря. И снова и снова видел пугающие смерчи, которые, напоминая щупальца осьминога, словно
Как я позднее узнал из путеводителя, против этого сбивающего с толку зрелища есть верное средство: просто отвести взгляд и, опустив голову, уставиться в землю, как поступает большинство островитян. Этот смиренный взгляд здесь настолько обычен, что у него есть собственное название: его называют «эйдернорнский землегляд». На улицах это выглядит так, словно все поголовно ищут в мостовой потерянную мелочь. Поэтому старые эйдернорнцы при ходьбе смотрят вниз, новоприбывшие и курортники — вверх, а прямо перед собой почти никто не смотрит.
Моя первая прогулка привела меня к городской окраине, к санаторию для лечения заболеваний дыхательных путей, который далее я буду сокращённо называть САФЮАТ. Жители и пациенты насмешливо зовут его ещё «Лёгочным холмом», реже — «замком Коклюш» или «Бронхоградом». САФЮАТ стоит на возвышении вулканического происхождения, на прочном основании из смоляно-чёрной вздувшейся лавы, которая на Эйдернорне встречается повсюду.
С геологической точки зрения это довольно молодой остров, и у природы ещё не было достаточно времени, чтобы сплошь покрыть свежую вулканическую породу — ей всего несколько миллионов лет — землёй и растениями. К входу в безликое квадратное пятиэтажное здание, гостеприимное примерно как крематорий — или сумасшедший дом, — ведёт крутая лестница, высеченная прямо в бугристой лаве. Едва ступишь на первые ступени, уже слышно, как внутри хрипят и задыхаются тяжёлые больные, потому что окна среднего этажа чаще всего распахнуты настежь. Там лечат самых тяжёлых, и постоянное воздействие свежего эйдернорнского воздуха, которому приписывают чудотворные целебные силы, считается мерой, способствующей выздоровлению. Мой домашний врач уже предупреждал меня о нетрадиционных методах лечения в САФЮАТ. Даже когда зимой температура там порой опускается до двузначных отрицательных значений, некоторые окна неизменно остаются открытыми, отчего персоналу и пациентам этих отделений приходится носить толстые меховые пальто, а также шапки и шарфы из эйдернорнской овечьей шерсти.
Уже то, что хронический кашель несчастных обитателей отчётливо слышен внизу, на лестнице, должно было бы послужить достаточным поводом проигнорировать мои собственные недомогания, немедленно повернуть обратно и сесть на ближайший корабль до материка. Но, дражайший Хахмед, корабли отсюда пока вообще никуда не ходили — ни на материк, ни куда-либо ещё. И не затем же я пережил ураган столетия, чтобы позволить первой же невзгоде запугать меня. В конце концов, речь шла о том, чтобы совладать с моей докучливой аллергией на пыль и не утратить удовольствия от чтения антикварных книг. Это было не пустячное дело, а жизненная необходимость, и я вполне понимал, что мне придётся не раз пересилить себя. Итак, вверх, на Кашельный холм! И внутрь САФЮАТ — места паломничества отчаявшихся и одновременно безвкусного объекта недвижимости в жанре ужасов.
Коридоры были населены хрипло дышащими пациентами самого разного происхождения и неприветливым, явно переутомлённым персоналом. Многие были в толстых меховых пальто, отчего походили на эксцентричных миллионеров. Различить их можно было по головным уборам: персонал носил одинаковые синие шерстяные шапки с эмблемой санатория, пациенты — разноцветные. Но будь то больной или медбрат, никто не желал отвечать на мои простые вопросы: «Не могли бы вы сказать, где находится отделение, э-э, аллергических заболеваний дыхательных путей? Где мне найти доктора… э-э…» Обычно они уже успевали заковылять прочь или умчаться, прежде чем я мог изложить свою просьбу. К счастью, по указателям, от чтения которых и людям позакалённее меня могло стать не по себе, мне всё же удалось найти дорогу. Я прочёл: «Отделение терминальных лёгочных заболеваний», «Кабинет выскабливания», «Хирургия трахеи», «Изоляционный блок туберкулёза», «Морг», «Крематорий», «Урновая комната» и так далее. Наконец, изрядно сбитый с толку, я добрался до этажа и отделения, где меня должен был впервые осмотреть врач по имени профессор доктор Тефринт де Бонг. Оно располагалось на третьем этаже, который особенно хорошо проветривался, и в приёмной я провёл безусловно самый долгий и самый промозглый час своей жизни. К тому же на неудобных сиденьях, будто изготовленных из костей выброшенных на берег китов. На стенах висели безотрадные акварели с пустынными пляжами, мёртвыми медузами или обломками выброшенных на берег кораблей.
Передо мной были ещё трое пациентов, а единственные разложенные там журналы посвящались либо редким заболеваниям дыхательных путей и их последствиям («Ингалятор», «Прекрасная жизнь в Медном Лёгком», «Урновый журнал»), либо были специализированными изданиями о развлечении под названием кракенфик. Я схватил один из богато иллюстрированных журналов и узнал, что кракенфик — очень популярный на острове вид спорта, в котором мяч из высушенной и дублёной осьминожьей кожи колотят через дюнный ландшафт битой из резного плавника или китовой кости. Я вспомнил небрежное замечание моего гостиничного пажа: «Я играл в кракенфик в дюнах!» Теперь я понял: кракенфик, скорее всего, был спортивным увлечением моего лечащего врача, которым он отдыхал от ежедневного осмотра гноящихся трахей и воспалённых лёгочных долей. Листая журнал, я узнал, что мяч, Краак, набит смесью измельчённых чаечьих перьев и молотых ракушек, отчего приобретает идеальный лётный вес — лётвес. И что его шьют исключительно из выпотрошенных осьминогов, ещё не метавших икру, поскольку их высушенная кожа прочнее, чем у кракенов, уже отложивших яйца.
Век живи — век учись! Все восемь щупалец дубят вместе с мячом и оставляют на нём; это придаёт ему странный, почти пугающий вид и помогает издавать при полёте над дюнами характерный гудящий звук, называемый «кракеножужжанием».
Резьба по клёперам для кракенфика, по-видимому, соединяет ремесло резчика, скульптуру и реставрацию плавника в своего рода единое искусство, которому в специальном журнале «Клёпер», также лежавшем в приёмной во множестве потрёпанных выпусков, посвящены все его грани. Я узнал немало и о профессиональных поисках подходящего плавника для клёпера, о его обработке, консервации, уходе за ним и так далее. Знал ли ты, дорогой Хахмед, что на Эйдернорне живут сорок четыре резчика клёперов? И что у каждого есть собственная мастерская, официальная лицензия на резьбу по клёперам и свой индивидуальный,
Да, шнитен, слёпен, байтен и пайкен — вот четыре незыблемые опоры правильного изготовления клёперов. Обыкновенные ножи и другие резчицкие инструменты из металла или камня под запретом. Можешь мне верить, дорогой Хахмед: когда меня наконец вызвали на осмотр, я с полным правом мог назвать себя теоретическим специалистом по кракенфику и изготовлению клёперов. Журналы о лёгочных болезнях и уходе за урнами я ради этого пропустил — нельзя же знать всё.
Кабинет профессора доктора Тефринта де Бонга, к счастью, отапливался столь образцово, что мои продрогшие кости начали оттаивать уже на пороге. Если есть что-то, за что я особенно ценю врачей, так это прежде всего то, что они, вероятно, единственная профессиональная группа, которой позволено быть со своими пациентами совершенно честной. Более того, они даже обязаны! Врач ничего тебе не продаёт, если только он не шарлатан; даже торговлей лекарствами занимаются другие — фармацевты и аптекари. Это рождает необыкновенное доверие даже к незнакомым врачам — такое, какого не питаешь даже к самым близким друзьям. Порой намеренно скрываешь своё здоровье даже от ближайших родственников и супруга: «Нет, мне хорошо!» — «Ах, это пустяки…» — «Само пройдёт» и так далее. Но врачу ничего не можешь и не хочешь изображать. В конце концов, к доктору идут не затем, чтобы внушить ему, будто ты здоров. И что это за врач, который распознал болезнь, но не нашёл бы в себе сил сказать тебе о ней правду? Поэтому беседы с врачами почти всегда отличаются беспощадной взаимной откровенностью, не так ли? Однако откровенность, с которой доктор де Бонг начал наш разговор, была исполнена такой бестактной жестокости, к какой я не мог быть готов. Вот как это было: сидя за письменным столом и не встав при моём появлении, даже не поздоровавшись, он сперва долго пялился в мою карточку, не удостоив меня ни единым взглядом. Я без приглашения сел на стул и стал ждать, что будет дальше. Нигде не чувствуешь себя игрушкой судьбы сильнее, чем в кабинете врача, который изучает твою историю болезни. Читает ли он там твой смертный приговор или помилование? Чувства обострены, нервы натянуты до предела. И, возможно, потому я так подробно запомнил тесное царство этого медика и его самого.
Доктор де Бонг был коренным эйдернорнским тритонцем — это я с первого взгляда понял по обветренной ящеричьей коже. Высокий и стройный, телом он напоминал прямоходящую саламандру в белом врачебном халате. Кожистая светло-голубая тритонья голова с маленькими, бдительными рептильими глазами. Его четыре руки, вероятно, были одной из причин успешной профессиональной карьеры: тритонцы, как тебе известно, дорогой Хахмед, весьма востребованы в здравоохранении благодаря ловкости рук и природному хладнокровию, особенно в качестве хирургов. Пока доктор де Бонг то молча, то невнятно бормоча изучал мою карточку, я произвёл точную опись его кабинета. Как ты мне, так и я тебе! Обстановка порой говорит о человеке больше, чем её обитатель признал бы даже под пыткой. Кабинет учёного для того, кто умеет его читать, нередко оказывается открытой книгой о его самых сокровенных желаниях и привычках. Поэтому при осмотре я не упустил ни одной детали: на стене в золотой раме висела небольшая картина маслом, изображавшая его тритонью семью из шести голов и двадцати четырёх рук; ниже — несколько свидетельств его профессионального пути: диплом, докторский диплом, свидетельство о хабилитации, сертификат анестезиолога, допуск к должности врача, сертификат специалиста по хирургии лёгких и так далее. Нарисованное генеалогическое древо семьи де Бонг с многочисленными ветвями, которые я не мог разобрать издали. На письменном столе стояла симпатичная бронзовая миниатюра клёпера для кракенфика; на полке за ним я обнаружил различные кубки, очевидно связанные с участием в турнирах по кракенфику. Первого места среди них не было, зато имелись разнообразные утешительные призы, хе-хе! Ещё одна полка с педантично расставленными книгами: главным образом медицинские труды о лёгочных заболеваниях, но также несколько антикварных томиков лирики, вероятно для украшения, как и массивные ракушки, служившие подпорками для книг. Ещё одна крупноформатная картина маслом, на которой он стоял у конторки в позе мыслителя, театрально предаваясь раздумьям и держа в руке перо. Несколько необычно для врача: они ведь куда охотнее заказывают портрет во время вскрытия трупа или со стетоскопом на шее. Заплесневелая гравюра Эйдернорна с нечитабельной для меня надписью, возможно на староэйдернорнском. Страница из древней медицинской книги в рамке с варварским средневековым наставлением по рассечению трахеи и иллюстрациями. Это был профессиональный юмор лёгочного врача? Пожелтевший Краак под стеклянным колпаком, с авторской подписью, вероятно какого-нибудь чемпиона этого вида спорта. Раскладное лёгкое, очевидно вырезанное из дерева. Различные медицинские приборы с трубками и канюлями на столе, из которых я мог с уверенностью опознать лишь стетоскоп. Рядом маленькая грубая игрушечная кукла, по-видимому изображавшая эйдернорнскую овцу, возможно смастерённая его детьми из остатков шерсти. Целая уйма историй болезни, сложенных одна на другую, — несомненно, каждая отдельная карточка была документом ужаса. В углу старинные напольные часы, остановившиеся без нескольких минут двенадцать — опять! В воздухе пахло камфарой. Предварительный итог моей описи: лёгочный специалист с успехом выше среднего, из благополучной семьи, чтящий традиции, консервативный, честолюбивый, тщеславный. Кракенфикер посредственный или плохой, вероятно, имеет ещё одно увлечение, которое я пока не мог точно определить. Склонность к высокомерию и грубости — возможно, из-за стресса, переутомления или расстройства личности. Ну хорошо, дружок, подумал я с лёгким раздражением, высокомерничать я, если понадобится, умею получше.
Наконец доктор де Бонг слышно вздохнул и, не поднимая глаз от моей карточки, произнёс усталым тоном: «Вы ипохондрик, не так ли?»
«Простите?» Вероятно, холод его голоса удивил меня сильнее, чем прямота вопроса.
«Я сразу распознаю симулянта или ипохондрика, — невозмутимо продолжил он. — Для этого мне не нужен стетоскоп. Я достаточно давно работаю по профессии, чтобы…» Он запнулся. «Послушайте, господин… господин… э-э…» Он нервно перелистнул мою карточку. По-видимому, до сих пор он даже не прочёл моего имени и
«Меня зовут…» — начал я очень медленно, но он тут же вновь перебил меня резким тоном: «Я могу сразу сказать вам, что думаю о пациентах вашего сорта. Таких у нас по трое-четверо в неделю. Они из-за воображаемой хвори или профессионального выгорания обременяют замонийскую систему здравоохранения и хотят урвать особый отпуск за счёт налогоплательщиков с бесплатным посещением сауны. Так? Пока мы тут вынуждены в сверхурочные и посменно заботиться о пациентах, которые с каждым вторым вздохом борются за жизнь, господин… господин…»
Он поднял мою карточку и, по-видимому, впервые прочёл моё имя.
«Господин… фон Мифорез».
Он замер. Резко выпрямился. Внезапно вскочил. Отшатнулся от письменного стола. Остановился. Ещё раз уставился в карточку. А затем впервые посмотрел на меня мерцающим взглядом.
«Фон… Мифорез? Хильдегунст… фон Мифорез?»
«Да, это моё имя», — холодно ответил я и смахнул с рукава несколько несуществующих крошек, чтобы выглядеть ещё снисходительнее. «Вам оно не нравится?»
«А-а-м…» — выдавил он. — «Тот самый Хильдегунст фон Мифорез? Тот… тот писатель?» Его голосовые связки заметно дрожали.
Я кивнул и посмотрел в окно. На сей раз молчание обеспечивал я. Облака в сером эйдернорнском небе всё так же суетливо двигались.
«О… о Орм…» — пробормотал доктор де Бонг и едва не потерял власть над ногами. Он пошатнулся обратно к столу и опёрся на него. Я же несколько удивился, что он упомянул Орма.
«Я… я понятия не имел…» Он снова умолк.
«О вашем роде занятий? — подсказал я. — О хороших манерах? Вполне возможно».
Я хотел подняться, чтобы покинуть кабинет. Да, это, пожалуй, был бы лучший способ с достоинством справиться с этой ситуацией: исчезнуть без комментариев. Даже не хлопнуть дверью, а просто бесшумно закрыть её за собой. Упорхнуть, как оскорблённый дух. И оставить его стоять униженным. Ещё через десятилетия при воспоминании об этой ситуации его будет прошибать холодный пот! Но лишь если сейчас я устою перед искушением вступить с ним в разговор. Тогда я побуду на Эйдернорне ещё несколько дней, пока «Квопед» снова не сможет выйти в море. Подышу свежим воздухом, осмотрю несколько маяков. Загляну в тот или иной ресторан, обойду несколько достопримечательностей. Сочиню ещё один эйдернорнский сонет, вдохновлённый солёным воздухом, а потом поеду домой. Я чувствовал облегчение, нет, самое настоящее избавление! Никаких носовых ванн! Никаких водорослевых обёртываний! Никакой паровой сауны с морской водой! Никаких многочасовых прогулок по пляжу мимо мёртвых медуз и разлагающихся тюленей. Никаких кашляющих кандидатов в покойники в меховых пальто. Великолепно! Этот высокомерный лягушкоголовый и не представлял, какую услугу оказал мне, так меня оскорбив.
«Я… я ваш самый большой почитатель», — хрипло и вполголоса произнёс доктор де Бонг.
«Простите?» Я оторвал взгляд от эйдернорнской игры облаков и ошеломлённо посмотрел на врача.
Тот принял драматическую позу, воздел вверх три руки, четвёртую прижал к груди и продекламировал дрожащим голосом:
«И стена растаяла, и железо рухнуло!
И сквозь пролом струился свет,
Я ощутил дуновенье, тихое,
И взор мой в даль проник без помех.»
Боже мой! Это же из «Мракогорской личинки»! Ты помнишь, Хахмед, мою самую длинную, самую известную и, как ты порой подчёркивал, самую плохую поэму. Де Бонг продолжал декламировать:
«Раз направо, два налево,
Запомнить это несложно.
Лишь в таком ритме выйдет,
А рубашку крахмалить сложней».
Клянусь Ормом, он знал её наизусть! Медик швырнул мою папку на стол и раскинул все четыре руки.
«Вы здесь? Великий Мифорез? Кавалер ордена Вальтрозема? Автор «Дома Наттиффтоффенов»? В нашей клинике? В моём кабинете? Да мне это снится! Какая честь!» Неужели в его левом рептильном глазу блеснула слеза?
Мне не нашлось остроумного ответа. Его внезапное почтение совершенно выбило у меня почву из-под ног.
«Но позвольте: вы ведь, надеюсь, не больны?» В его голосе вдруг зазвучала тревога. Он схватил стетоскоп и поспешил ко мне. «Можно на минутку?» — спросил он и, не дожидаясь ответа, принялся выслушивать мою морщинистую драконью шею.
«Скажите „а“!» — приказал он.
«А-а… ахаргх…» — прохрипел я.
«Как вы себя чувствуете?»
«Э-э… вообще-то вполне… вполне хорошо», — нерешительно ответил я.
«Вот это главное, — сказал он. — Обычно человек настолько здоров, насколько здоровым себя чувствует. Не всегда, но обычно».
«В самом деле, с тех пор как я пребываю в морском климате, мне ощутимо лучше, — правдиво возразил я. — Я даже пережил плавание при ураганном ветре, не испытав морской болезни». И тут между врачом и пациентом внезапно вновь установились традиционные доверительные отношения.
Доктор скептически посмотрел на меня. «Вы без последствий пережили этот ужасный эйдернорнский ураган столетия? Не обижайтесь, но я в этом сомневаюсь. Боюсь, морская болезнь ещё настигнет вас с запозданием. В миг, когда вы меньше всего будете этого ждать».
«Правда? — встревоженно спросил я. — Но я думал…»
«Ничего страшного, — рассмеялся врач и успокаивающе махнул несколькими руками. — Это отсроченная телесная реакция, которая бывает только в эйдернорнском климате. Мы называем её посткинетическим кинетозом». И он снова занялся обследованием моих дыхательных путей.
«И в самом деле, — наконец сказал он. — Лёгкий бронхоспазм. Вероятно, аллергия. Ну что ж. Ничего серьёзного, хвала Орму! Но и с этим шутить не следует. Мы с этим справимся. Справимся».
Он подошёл к письменному столу и стоя нацарапал что-то на бланке, весело напевая. Затем с размаху шлёпнул по нему печатью. «Мифорез! — рассмеялся он. — В моей клинике! Безумие! Я всё ещё не могу в это поверить!»
Я был совершенно ошеломлён. «Вы… заверяете моё заявление на курортное лечение?»
«Да, разумеется! А что же ещё?» Он заботливо посмотрел на меня. «Только не относитесь легкомысленно к своему драгоценному здоровью! Вам необходим отдых! При таких заболеваниях расслабление важнее всего! Чтобы вы и дальше могли радовать нас своим великим искусством. Я был бы горд внести в это хоть малую лепту». Он благодушно рассмеялся и вручил мне
«О…» — сказал я, подыскивая слова. Только бы не сказать ничего не того! Только что я собирался по всем правилам риторического искусства так его свернуть, чтобы он вместе со стетоскопом поместился в карман собственного халата. Но положение неожиданным образом разрядилось. «Вы… э-э… любите замонийскую литературу?» — спросил я, взглянув на томики стихов.
Врач скрючился от смущения, что у тритончиков всегда выглядит неприятно змеевидно.
«Ах, знаете… ха-ха… — почти застенчиво ответил он. — Я… э-э… сам немножко пишу стихи. В свободное время. Кракенфик и сочинительство — вот чем я отдыхаю от ночных дежурств и сверхурочной работы».
«Вы пишете?» — спросил я и ещё раз быстро покосился на его портрет у конторки. Перо! Всё ясно! Непризнанный поэт в врачебном халате.
«Стихи, да… — вздохнул он. — На большее у меня, к сожалению, нет времени». Он снова скрючился, как угорь.
Ну конечно, подумал я. Лирика! Для меня это было почти синонимом воскресного стихоплётства и лодырничанья. Стихи пишут, когда лень писать прозу. Но пока я оставил это при себе. Здесь требовалась дипломатия. Такт.
«А-а — стихи! — воскликнул я, словно в восторге. — Королевская дисциплина».
«Ну да… только поздно вечером, когда дети уже в постели. И, э-э, по выходным, если нет дежурств. Хотите послушать?» Он потянулся к лежавшей на столе тетради.
Не-е-ет! — в ужасе вскрикнул мой внутренний голос. — Только не это! Только не любительские чтения! Но вслух я ответил: «Я настаиваю! С огромным удовольствием!»
Де Бонг с притворной неохотой раскрыл тетрадь, поджал губы и прочистил горло. Затем он заговорил неприятно булькающим голосом:
Рот девушки, что долго лежала в камышах,
был словно весь обгрызен.
Когда вскрыли грудь, пищевод оказался весь в дырах.
Наконец в беседке под диафрагмой
нашли гнездо молодых крыс.
Маленькая сестрёнка лежала мёртвой.
Остальные жили печенью и почкой,
пили холодную кровь и
здесь провели прекрасную юность.
И прекрасной, и скорой была их смерть:
Их всех до единой бросили в воду.
Ах, как пищали маленькие мордочки.
Он закрыл тетрадь. «Я называю его… „Прекрасна юность“», — заключил он.
«Это в самом деле, э-э… очень красиво…» — сказал я.
«Ну да», — польщённо ответил де Бонг. «Пишешь ведь о том, что знаешь. А времени оттачивать это у меня немного».
«Тут всё на своём месте, — строго рассудил я. — Не меняйте ни строчки!»
«Вы так считаете?» — спросил доктор и позеленел. Когда тритончики краснеют, они зеленеют. «Вы и правда так считаете?»
«Это, э-э, напоминает мне хорошую партию в кракенфик, — ответил я. — В некоторые дни у тебя ничего не получается. Но вот приходит день, когда каждый удар клёпером точен. И ты загоняешь в лунку одного Краака за другим. Это стихотворение, должно быть, написано именно в такой день». Сам не знаю, как подобное сорвалось с моих губ, дорогой Хахмед, и я при этом не утратил всякого самоуважения. Но лицо врача просияло ещё сильнее.
«Вы интересуетесь кракенфиком?» — спросил он.
«Страстно», — снова нагло солгал я. «Но пока лишь, э-э, теоретически. Я прочёл о нём всё». После вынужденного чтения в его приёмной я и впрямь был убеждён, что усвоил всё необходимое об этом диковинном виде спорта.
«Вам стоит попробовать! — восхищённо воскликнул доктор де Бонг. — Это невероятно расслабляет. Много движения на свежем воздухе! Вполне может поспособствовать исцелению ваших психосоматических недомоганий».
Так-так, теперь мои хвори оказались уже психосоматическими. А не просто воображаемыми или ипохондрическими. Я больше не был симулянтом и даже располагал официально признанными недомоганиями. И появилась надежда на исцеление! Ха-ха! Какое поразительное влияние может оказать на медицинскую карту толика славы, мой дорогой Хахмед! Удивительно.
«Мой поэтический наставник утверждал, что на этом острове Орм струится особенно мощно, — сказал я. — Услышав ваше стихотворение, я охотно этому верю».
«И это сказали вы!» — восхищённо воскликнул де Бонг, разминая свои четыре руки. Всякое высокомерие исчезло из его голоса. «Ну, я… я просто записываю слова так, как они приходят».
«Ах, — возразил я, — вы полагаете, Ойанн Гольго ван Фонтевег поступал иначе? Или Дёлерих Мозгоскрип? Гофид Буквопарень? Вы идёте по стопам старых мастеров! Совершенно инстинктивно. Просто продолжайте в том же духе — и вы на верном пути».
«Вот бы только у меня было больше времени! — посетовал врач. — Тогда я мог бы больше оттачивать свой стиль».
«Есть вещи, которые уже невозможно улучшить!» Я отмахнулся. «Сомневаюсь, что Перла Ла Гадеон над «Пожаром в Книгороде» слишком долго корпела. Если Орм однажды струится — что ж, он струится».
Если я продолжу в том же духе, тщеславный тритон ещё лопнет от гордости. А я сам, вероятно, имплодирую от сплошного самоотречения. Только бы ничего не испортить! Мне срочно нужно было покинуть этот кабинет, пока я окончательно не лишился рассудка.
«Я хочу как можно скорее осмотреть Говорящие надгробия, — сказал я, чтобы сменить тему и подготовить отступление. — А затем и Город без дверей, ураганные мельницы и всё остальное. Я хочу увидеть всё! Не подскажете, какой дорогой лучше всего добраться от санатория до островного кладбища?»
«Надгробия? — перебил он. — О да, вам непременно следует туда сходить! Они относятся к величайшим здешним достопримечательностям. Как, разумеется, и ураганные мельницы. Или Музей эйдернорнской культуры. Обязательно попробуйте ураганный хлеб! Это врачебное предписание!» Затем он понизил голос и серьёзно посмотрел на меня. «Но прошу вас — откажитесь от Города без дверей! Это чистая трата времени. Смотреть там совершенно не на что, ровным счётом ни на что. К тому же это опасно. Там господствуют климатические условия, чрезвычайно суровые даже для нашего острова. А приливы могут
«Я хочу осмотреть всё, — сказал я. — Но прежде всего, конечно, маяки».
Доктор де Бонг протянул мне небольшую карту и долго смотрел на меня. Словно ему трудно было произнести то, что только что пришло ему в голову. Наконец он хлопнул всеми четырьмя руками и сказал: «Знаете что? Я дам вам настоящий секретный совет. Так сказать, между коллегами».
«О», — только и ответил я. Я не ошибся. Моя похвала вскружила ему голову. Но я был не против ещё одной льготы для знаменитости. Я сунул карту в карман.
«На Эйдернорне это, вообще-то, секрет Полишинеля, — понизив голос, сказал де Бонг. — Это даже официально вывешено. Но какой турист ходит в ратушу? Все знают, но при приезжих об этом не говорят. Нечто вроде молчаливого соглашения. Как с безобидной болезнью: она у тебя есть, ничего не поделаешь — но говорить о ней просто не хочется».
Ого. Неужели сейчас всё-таки станет неприятно? Надеюсь, он не начнёт рассказывать случаи из врачебной практики?
«Дело вот в чём… — продолжил де Бонг. — Маяки действительно заслуживают осмотра. Каждый по-своему. Поэтому вам непременно следует увидеть их все. Но самое интересное в них — вовсе не внешний вид. Не то, что видно с первого взгляда».
«Нет? — спросил я. — А что же?»
Он ухмыльнулся. «Особенность маяков — в их содержимом».
«В их… содержимом? Вы имеете в виду различные системы освещения? Механизмы? Линзы, химические огни и всё такое? Я знаю. У каждого маяка свои способы добывать свет, порой весьма оригинальные, и…»
«Нет-нет! — перебил меня де Бонг. — Я говорю не об их техническом содержимом! А о живом. Об обитателях башен. Смотрителях маяков».
«А, вот оно что», — сказал я, почти разочарованно. «Ну конечно, на них я тоже посмотрю». Вероятно, он был прав. Смотрители маяков наверняка были страшно чудаковатыми типами. Суровые ветераны в самовязаных шерстяных шапках и с собственноручно вырезанными трубками из морской пенки, так и скрипевшие от подлинности. Но разве это не скорее натура для акварелистов? Подобный поверхностный местный колорит, как ты знаешь, Хахмед, интересует меня не больше, чем живописно обветшавшие рыбацкие лодки. Туристический фольклор — нет, благодарю! Должно быть, он расслышал разочарованный скепсис в моём голосе, потому что посмотрел на меня с мягкой улыбкой.
«Я говорю не о внешности. Вам, конечно, известно, что на Эйдернорне самая высокая плотность гениальности на квадратный километр?» — выжидающе спросил он. «С огромным отрывом. Во всей Замонии?»
Тут я вынужден был сдаться. «Плотность гениальности? Вы имеете в виду, сколько гениев живёт на Эйдернорне на квадратный километр? Это можно установить?» На этот раз пришлось мне рассмеяться. «Нет, этого я не знал. В самом деле?»
Де Бонг как бы между прочим жонглировал двумя карандашами, перебрасывая их между своими четырьмя руками с таким мастерством, что это поглощало значительную долю моего внимания. У этих тритонцев и вправду необычайно ловкие пальцы, дорогой мой Хахмед! Они могли бы снять с тебя штаны, одновременно помогая тебе надеть пиджак.
«То, что интеллект поддаётся измерению, в том числе у целых групп населения, вам, конечно, известно, да? Но впервые именно на Эйдернорне обнаружили, что таким образом можно выявить сверхсреднюю плотность гениальности в определённом регионе». В голосе де Бонга теперь звучала некоторая гордость. «Замонийское министерство здравоохранения провело на нашем острове статистическое исследование. При этом фиксировались доходы, вес, возраст и подобные данные. Помимо прочего измеряли и интеллект населения — ну, насколько это вообще возможно».
Я кивнул. По крайней мере, о существовании таких исследований я знал.
«Я работал волонтёром в ходе этого опроса. И случайно отвечал за тесты на интеллект среди смотрителей маяков. Результаты поразили не только меня! Поскольку личные данные подобных исследований засекречены, общественность узнала об этом не слишком много. Правда, в ратуше висит объявление. Разумеется. И есть заметка в рубрике „Разное“островной газеты. Но кто туда смотрит? И кого вообще интересуют вопросы интеллекта? Проведи мы опрос о глупости Эйдернорна, газеты, вероятно, напечатали бы специальные выпуски: «Экстренный выпуск! Самые глупые люди живут на Эйдернорне!» Но всё было как раз наоборот. К собственному изумлению мы установили, что на Эйдернорне самая высокая плотность гениев. Во всей Замонии! Причём в профессиональной группе, которой прежде, вероятно, никто не приписал бы сверхсреднего интеллекта. На нашем маленьком острове ровно сто одиннадцать гениев».
«Сто одиннадцать? Вы хотите сказать…?»
«Да, именно». Де Бонг ухмыльнулся ещё шире. «В каждом маяке сидит по одному. К какой бы форме существования ни принадлежал смотритель маяка на Эйдернорне, коэффициент интеллекта у него рекордный. У некоторых даже по нескольку мозгов».
Я насторожился — и ты, дорогой мой Хахмед, наверняка сейчас тоже навостришь уши. «В маяках есть эйдеты?» — спросил я.
«Да. Я всегда говорю, что эти башни похожи на устриц: встречаются только у берегов, у них толстые стенки, они упорно хранят свои тайны, и раскусить их нелегко. А внутри всегда находишь живой деликатес. Иногда даже жемчужину. Или драгоценный камень, как в наших местных падпараджамидиях».
«В самом деле? — оживлённо спросил я. — Но ведь это вполне могло бы привлечь к Эйдернорну внимание за пределами острова. Остров гениев, например. На этом можно было бы сыграть».
«Казалось бы… — покачав головой, ответил доктор. — Но есть и другая сторона медали. Эти мозговые акробаты нередко бывают довольно утомительными современниками, понимаете?» Он пристально посмотрел на меня. «Это чудаки! Трудные! Своеобразные! Со странными привычками, тиками и заскоками. Порой уже на грани сутяжничества или даже душевной болезни. А это не тот материал, которым туристическое общество охотно привлекает внимание: „Больше всего психов — на Эйдернорне!“» Он всеми четырьмя руками начертал в воздухе заголовок. «„Бронируйте отпуск на острове с самой высокой плотностью эксцентриков в Замонии!“ Ведь вместе с этими мозговыми гигантами у нас имеется и множество упрямцев, манией величия одержимых и строптивых отшельников, — вздохнул де Бонг. — Это люди, в основе своей совершенно негостеприимные. Своё личное пространство
«Они и правда такое делают? — весело спросил я. — Теперь вы действительно разожгли мой интерес».
«Они делают вещи и похлеще! Смотрителя маяка — признаемся же прямо! — скорее представляешь себе, я бы осторожно сказал, несколько ограниченным, верно? С доской во лбу и с Румбудделем, играющим в шахматы против самого себя. И таким же сосредоточенным на своей ответственной, но сравнительно простой профессии, как пастух на трёх своих овцах. Воробьиные мозги — вот это был бы идеальный смотритель маяка! А не тот, кто занят расчётами физических условий в кротовых норах, попутно набивая сигнальные ракеты чёрным порохом. Куда лучше иметь человека, который с заходом солнца вовремя зажигает сигнальный огонь в своей лампе. А в остальное время занят разве что выпиливанием лобзиком. Но, ради всего небесного, не профессора, которому от избытка интеллекта не спится, который переводит иероглифы, словно другие разгадывают кроссворды. И попутно строит на кухне своего маяка машину времени».
«Они действительно строят машины времени? — спросил я, взволнованно. — Или вы просто так говорите?»
«Понятия не имею, чем они на самом деле занимаются в своих башнях!» Доктор де Бонг вскинул все четыре руки. «Я знаю только, что они написали в своих анкетах. Один назвал своими увлечениями „гиперпространственную молекулярную физику и межпространственное ковроткачество“. Докторская диссертация другого носила заглавие: „Общение с умершими на основе осязательного языка глубоководных омаров с учётом медиэвальных колебаний“. Я даже не знаю, что значит „медиэвальный“! И знать не хочу — точно так же, как не хочу доискиваться, чем он и его коллеги действительно занимаются в своих башнях. Так я лучше сплю! Что вы скажете на то, что у всех этих мозговых акробатов в любое время есть неограниченный доступ ко всем химикатам и взрывчатым веществам, какие только может добыть для них островная администрация?»
Доктор де Бонг таращился на меня слегка безумным взглядом, словно и вправду ожидал ответа.
«На это мне, э-э, сходу ничего не приходит в голову», — искренне ответил я.
«Но это закреплённое договором право всех смотрителей маяков! Бесплатная взрывчатка в любом количестве! Пожизненно. Так записано в их древних договорах, первоисточники которых восходят ещё к эйдернорнскому Средневековью. Сожжения ужасок отменили триста лет назад, но в договорах смотрителей маяков с тех пор ничего не изменилось. Ничего! Во всяком случае, я до сих пор каждый вечер втягиваю голову в плечи, когда начинается их фейерверк».
«Боже мой! — сказал я. — Я и не думал, что это настолько яркая профессиональная группа. Теперь мой интерес к ним ровно удвоился».
«Не за что, — сказал доктор де Бонг. — Тогда я могу сразу дать вам ещё одну рекомендацию, которой не удостаивается ни один обычный турист: если хотите увидеть как можно больше смотрителей маяков, собранных в одном месте — да, это вполне возможно, здесь нет внутреннего противоречия, — поужинайте как-нибудь в эйдергардском ресторане «У Рыбы-факела». Это, так сказать, излюбленное место нескольких смотрителей маяков».
«Да неужели?»
«Да. Вообще-то это достопримечательность только для местных, настоящий секретный совет. Однако должен вас предупредить: к еде там довольно трудно привыкнуть. И она дорогая! Это связано с тем, что там подают исключительно чрезвычайно редких глубоководных рыб, которых нет в меню ни одного другого заведения на Эйдернорне. Да и вообще нигде во всей Замонии. Звучит это декадентски, но пусть вас это не отпугивает! Ведь даже если бы там нельзя было наблюдать столько смотрителей маяков, ресторан всё равно стоил бы посещения. У этих глубоководных рыб такие кулинарные качества, каких не достигают даже самые вкусные благородные рыбы из менее бездонных областей моря».
«В самом деле? Вы там уже ели?»
«Ещё бы!» — ухмыльнулся доктор. «Правда, в «У Рыбы-факела» я обыкновенно пировал лишь по торжественным случаям — так поступают многие эйдернорнцы, которым это по карману. В дни рождения, на свадьбах, юбилеях и тому подобное. Я ни разу не пожалел, хотя каждый раз на это уходит месячное жалованье! Мясо этих рыб совершенно необычной консистенции. Более плотное. Более концентрированное. Всё из-за высокого давления, которому подвергаются глубоководные рыбы. Их вкус сведён к сути. Между рыбой и глубоководной рыбой такая же разница, как между углём и алмазом. Да — если хочешь узнать что-нибудь о глубинах моря, есть, по сути, только два способа: первый — построить подводную лодку. Второй — съесть полное меню в «У Рыбы-факела»». Доктор де Бонг принял просветлённый, тоскующий вид. Вероятно, он как раз вспомнил о своём последнем посещении этого заведения, и его ящерья пасть, должно быть, слегка приоткрылась потому, что из неё потекли слюнки.
«Хорошо, я рискну месячным жалованьем», — пообещал я. «Но если это настолько дорогой ресторан, как смотритель маяка может регулярно себе его позволять? Они так хорошо зарабатывают?»
Де Бонг рассмеялся. «Смотрителям полагается бесплатная еда в каждом заведении острова. Это тоже одна из их абсурдных привилегий, оставшихся со Средневековья. Поэтому нельзя их винить за то, что они регулярно выбирают самое дорогое заведение на острове. Разумеется, смотрителей маяков можно встретить и в других трактирах. Но странно, что так многие из них бывают в «У Рыбы-факела», ведь в остальном они хронически избегают друг друга. Они даже не здороваются на улице! Но не думайте, будто они посещают это заведение, чтобы проводить время вместе! Или тем более общаться там. Совсем наоборот! Каким гротескным образом смотрители маяков взаимно игнорируют друг друга в «У Рыбы-факела» — это тоже одна из тайных достопримечательностей Эйдернорна. Наблюдать за этим очень забавно, поверьте мне! Значительно забавнее, чем посетить наш провинциальный островной театр. Да, на Эйдернорне вполне можно развлечься, надо только знать, где и как».
Мне пришёл в голову ещё один вопрос: «А как распознать смотрителя маяка? Они носят форму или что-нибудь в этом роде?»
Де Бонг улыбнулся, покачивая головой. «Нет!
Доктор вдруг хлопнул всеми четырьмя руками. «Господи, я выболтал уже слишком много островных тайн! Смотрите, никому не говорите, откуда знаете все эти секреты! Иначе меня утопят в море, в свинцовом гробу!» Он ухмыльнулся. «А теперь мне, к сожалению, придётся вежливо вас выпроводить. Иначе мои пациенты умрут».
«Я даже не знаю, как вас благодарить! — ответил я. — За всё». Я помахал справкой о курортном лечении, в которой он перечислил все предписанные мне процедуры. «Только одно мне ещё интересно: вы сами когда-нибудь бывали внутри маяка?»
Де Бонг снова покачал головой. «В жилом маяке? Нет. Никогда. Это удаётся лишь очень немногим. Эти эксцентрики впускают только тех, кто убирается у них или помогает им с опытами. Обычно это береговые гномы, к которым они питают некоторое доверие. Их считают необычайно преданными и молчаливыми, хотя с их Живыми Татуировками на лбу они смахивают на пляжных пиратов. Но простого смертного у маяков обычно заворачивают прямо от двери».
«А вы пробовали?»
«До сих пор — нет. И всё же я лично знаком с несколькими смотрителями маяков. То исследование интеллекта, к сожалению, проводилось по почте, посредством анкет, без прямого общения. Но врачу на маленьком острове со временем доводится узнать многих его жителей. Смотрители маяков тоже иногда болеют, и некоторые лечились у меня. Я никогда не бывал у них дома, они всегда приходили ко мне. Так что с тем или иным я познакомился немного ближе, если можно так сказать. И я могу подтвердить некоторые слухи о них, особенно касающиеся их эксцентричности и ума. Один позволял осматривать себя только с расстояния пяти метров. Другой — исключительно в абсолютной темноте. Один разбирался в медицине куда лучше, чем я когда-либо смог бы выучиться. А один говорил со мной только флажным языком, используя для этого два носовых платка». Де Бонг рассмеялся. «Разнообразию всегда радуешься, но будь у меня только такие пациенты, я бы сменил профессию. „Трудно“ — это ещё мягко сказано! В любом случае желаю вам успеха в попытке вскрыть этих особенно бронированных устриц! И вырвать у них профессиональные тайны! Вам понадобится нечто большее, чем удача, чтобы хотя бы один из них вообще открыл вам дверь».
«Тогда с чего вы взяли, что именно меня они могли бы впустить?» — спросил я.
«Потому что вы нечто совершенно особенное», — ответил доктор и посмотрел на меня так, что я не сумел истолковать этот взгляд.
«Что вы этим хотите сказать?»
Доктор де Бонг снова что-то нацарапал на бумажке и протянул её мне. «Тогда и узнаете! Просто не торопите события. Вот! Это адрес одного совершенно определённого маяка. Если будете проходить мимо, не упустите случая позвонить в дверь. А если кто-нибудь окажется дома — вас непременно ждёт сюрприз». Он загадочно улыбнулся.
Я сунул бумажку в карман. «Понимаю, — сказал я. — Если бы вы рассказали мне, что это такое, сюрприза бы уже не было. Этот остров полон тайн. Большое спасибо! Я непременно попробую. Когда нужно, я умею быть очень настойчивым».
«Тогда на Эйдернорне вы по адресу!» Он снова ухмыльнулся. «Упрямство изобрели здесь, а смотрители маяков возвели его в ранг искусства. Но за своим культурным заданием не забывайте и о медицинских процедурах! Побольше движения на свежем воздухе — у нас это процедура номер один. Вам следует как можно чаще гулять и при этом…» Он запнулся. На миг задумался. А затем снова принялся что-то царапать на бумажке.
«Знаете что? — сказал он. — Сегодня ваш счастливый день! Вдобавок к лечению я пропишу вам начальный курс кракенфика — движение на свежем воздухе в него уже включено. Это совершенно официально, если выдать справку с диагнозом острого недостатка движения».
Я намеренно пропустил мимо ушей его очевидный выпад против моего лёгкого избыточного веса. Он поставил на бланке печать и вручил его мне вместе с визитной карточкой. «Мой брат, по какому-то курьёзному совпадению, держит превосходную школу кракенфика. Быть может, лучшую на всём Эйдернорне. Предъявите там эту справку — и сможете провести счёт через медицинскую страховку. А ещё вычесть из налогов десять процентов стоимости клёпера, если купите его в лицензированной клёперной мастерской. Мой другой брат, — он протянул мне новую визитную карточку, — по ещё одному курьёзному совпадению считается одним из самых талантливых резчиков клёперов во всём Эйдернорне. Его мастерская на портовой набережной. Не заметить невозможно. Просто совет. Разумеется, можете обратиться и к любому другому резчику клёперов». Он лукаво улыбнулся.
Вот как тут всё устроено, дорогой Хахмед! Одна кракенфикерская рука моет другую. Я едва прибыл, а уже стал частью организованной преступности, отдела кумовства. Благодаря моей известности. Мне было немного совестно уже в первый день на острове извлекать выгоду из его общественных связей. Но что мне оставалось делать? Отказаться? Партия-другая в кракенфик с Крааком и клёпером мне не повредит и наверняка поможет немного убить кракенфиком уйму времени между процедурами. А если это ещё и бесплатно, и полезно для здоровья, то…
«Приходите ко мне каждые три дня! — строго приказал де Бонг. — Я буду внимательно следить за вашими медицинскими успехами. А потом мы сможем поговорить как специалисты. О поэзии. И о кракенфике».
Я заглянул ему глубоко в глаза. «Разве это не одно и то же? — спросил я. — Удачное стихотворение? Хорошая партия в кракенфик? В чём разница?»
Мы оба несколько деревянно рассмеялись, затем я встал и убрал бумаги и визитные карточки. А всё прошло не так уж плохо! Мы встретились врагами, а расстались друзьями. Он проводил меня до двери, и мы попрощались рукопожатием. Затем я пропитал носовой платок дезинфицирующим средством из дозатора, висевшего
Чтобы быстро и точно записать содержательную беседу с доктором де Бонгом, я сел в кофейне неподалёку от Лёгочного холма («Кафе „Пляжебег“»), пью уже третий взбитый эйдеркофе с ванильным ароматом и пишу это письмо в своём блокноте. Так что не удивляйся, дражайший Хахмед, что оно написано не на гостиничной бумаге, а на вырванных страницах моей тетради.
Я несколько удивился, когда официант — молодой лягушонок в модном матросском костюме и с хорошими манерами — подал мне к каждому кофе по копчёной скумбрии. На мою жалобу он голосом этой формы существования, слегка отдававшим кваканьем, объяснил, что на Эйдернорне издревле принято к любому заказу, что бы это ни было, бесплатно подавать копчёную скумбрию. Заказываешь жареную колбаску — получаешь жареную колбаску и копчёную скумбрию. Заказываешь кофе — получаешь кофе и копчёную скумбрию. Заказываешь кусок пирога — получаешь кусок пирога и копчёную скумбрию, сочетаются они по вкусу или нет. И даже если заказываешь копчёную скумбрию, к копчёной скумбрии получаешь ещё копчёную скумбрию.
Как объяснил мне официант, этот обычай восходит к передаваемой из поколения в поколение подлинной истории: когда много сотен лет назад островной король Индолтепп Аан Великий (говорят, он был на редкость мал ростом) однажды прогуливался по своему острову, он повстречал нескольких голодающих подданных, которые выпрашивали у него хлеб. Индолтеппу стало от этого так стыдно и неловко, что он постановил следующее: впредь каждый, кто находится на острове Эйдернорн, будь то житель или приезжий, должен бесплатно получать каждый день по копчёной скумбрии — дабы никто в его королевстве никогда больше не терпел голода, баста! Что ж, со временем снабжение и питание эйдернорнцев становились всё лучше, и закон в конце концов сделался ненужным, но эйдернорнские рестораторы сочли сохранение указа Индолтеппа в таком виде мерой, способствующей делу. Однако едва ли кому-то хочется есть скумбрию с куском пирога, да и чашка кофе обычно идёт куда лучше, если при этом не есть скумбрию, поэтому многие копчёные рыбины просто оставляли на столах, а затем несъеденными выбрасывали или скармливали пляжебегам. Потому-то со временем немало заведений стало сокращать бесплатные порции скумбрии: подавать только маленькие скумбрийные кусочки, скумбрийную выпечку или всего лишь символических бумажных скумбрий, которыми можно пользоваться как салфетками. Но совсем без скумбрии нигде не обходится! Ведь многие суеверные эйдернорнцы и поныне опасаются, что, не соблюди они скумбрийный закон, Индолтепп Аан Великий в гневе восстанет из могилы. А поскольку, помимо своего скумбрийного вердикта, он был особенно ненавистным, несправедливым и одержимым манией величия тираном с самолично изобретёнными способами казни, этого, вообще-то, никто не хочет.
Но теперь я отправляюсь, воспользовавшись островной картой доктора де Бонга, осмотреть Говорящие Надгробия и ураганные мельницы. Ведь сейчас всего лишь ранний день, первые лечебные процедуры у меня только завтра, а для кракенфика мне ещё не хватает клёпера.
Кстати, дорогой Хахмед: я решил всегда брать с собой на прогулки по Эйдернорну нахтигаллеровский земнолихорадочный термометр, который ты однажды великодушно мне подарил. Я, правда, не знаю, какой смысл привычно измерять основное тепло земной почвы, да и на острове, поверхность которого по большей части состоит из лавы, делать это не так-то просто. Но эта штука просто смертельно шикарна, потому что придаёт моим прогулкам научный оттенок.
Четвёртое письмо
Дорогой Хахмед,
День уже почти миновал, и я добрался до отеля живым, но с больными ногами и смертельно усталый. Хочу ещё быстро рассказать тебе об остальных событиях, каждое из которых по-своему было нешуточным. Я и представить не мог, что на острове, который на первый взгляд сулит лишь скуку и безвестность, может быть так разнообразно и впечатляюще.
Я ведь расспрашивал доктора Тефринта де Бонга о Говорящих надгробиях, поскольку они стоят в самом верху моего списка достопримечательностей. Это одни из древнейших артефактов острова и великие загадки замонийской археологии, хотя они далеко не так популярны и зрелищны, как Размышляющие яйца близ Демоновых гор, Кровоточащие стены Пакунта или Горящий колодезный оракул в Мидгардских горах. К тому же сам мой поэтический крёстный Данцелот настоятельно советовал мне изучить их, если мне когда-нибудь удастся попасть на Эйдернорн. Эти надгробия стоят на самом большом кладбище острова, неподалёку за ураганными мельницами, если смотреть от Эйдергарда, то есть к северо-востоку от САФЮАТ. Это было удобно: по дороге я мог осмотреть и эти легендарные гигантские ветряные мельницы, на которых эйдернорнцы мелют муку для своего ещё более легендарного ураганного хлеба, дегустацию которого доктор даже предписал мне по медицинским показаниям, помнишь. Так туристический долг и лечение сочетаются самым разумным образом.
На первый взгляд Эйдернорн кажется хорошо освоенным благодаря густой сети пешеходных троп, но здесь всё ещё много мест — дюн, приливных отмелей, плоских вересковых пустошей, — где скудная природа предоставлена самой себе. Из разложенных в отеле брошюр и путеводителя я знаю, что здесь не приветствуют бесчувственных туристов, топчущихся повсюду и нарушающих хрупкое равновесие островной экологии. Поэтому я держался исхоженных дорог и вскоре был рад, что не стал искать коротких путей. Ведь передвигаться по этому острову даже по выровненной или мощёной земле вовсе не так удобно. Подкрепившись кофе и пирогом (скумбрию я отдал бродячей кошке, я ведь не люблю ничего копчёного, как ты знаешь), я выступил, преисполненный рвения исследовать остров и его достопримечательности. Но уже через час я отдал бы всё своё состояние за право немедленно покинуть этот негостеприимный клочок суши. Виной такой внезапной перемене настроения стали дикие и безумные ветры Эйдернорна. Вообще-то я мог это предвидеть: уже в начале пути облачное море над островом снова пришло в пугающее движение.
Тем не менее я выполнил взятое на себя научное обязательство и произвёл первое измерение нахтигаллеровским земнолихорадочным термометром. Я воткнул геотермический прибор в дюнный песок и выждал предписанную тобой минуту. Результат составил три с половиной градуса по нахтигаллеровской термошкале — от одного до двадцати пяти, — что тебе, несомненно, скажет куда больше, чем мне. Но мне это дало
В различных островных диалектах есть двести двадцать два названия «ветра»: от весеннего Дюногаза и Влажного Ханнеса через летний Фиссегорм и осенние Зонтодёр и Рвацфатцер вплоть до зимнего Ледокуса.» Каждый эйдернорнец совершенно точно знает, какая именно разновидность движения воздуха имеется в виду, когда говорят о Нежном Зоме или о Шустрой Флюзе. Как виноделы винодельческих областей Винау разбираются в соке своих лоз, так и эйдернорнцы способны с тончайшей точностью анализировать и различать свой ветер, улавливать в нём бесчисленные оттенки, изобретательно и образно их называть и при каждом удобном случае судачить о них. Эйдергардский кровлесрыватель может безжалостно сорвать с дома всю черепицу, но хафингский дюноподдув способен разве что приподнять юбку даме. Североутёсный шквал пахнет солью, водорослями и креветками, а норнский свистун — устричным соком и пляжным овсом.
Невидимая, но оттого ещё более ощутимая сила, которая здесь снабжает всё кислородом, просто несравнима с тем, что в иных местах сходит за ветер любой силы. Это совсем другая лига, более тяжёлая весовая категория среди погодных явлений. Как лёгкая развлекательная музыка соотносится с великой симфонией, так и обычный ветер соотносится с тем, что дуло мне навстречу во время первой прогулки за защитными стенами города, в открытом поле. Оно и вправду обладало симфоническим качеством: там не дудели на блокфлейте, нет — там играл целый духовой оркестр, да ещё и с силой ветра без пяти двенадцать! Сперва мне пришлось туже затянуть капюшон и застегнуть все пуговицы плаща, чтобы его не сорвало с меня. У-у-ух! Здесь совсем другой кислород, возможно, собственный, ещё не открытый и не названный элемент. Этот воздух плотнее, компактнее и насыщеннее, чем где бы то ни было, я в этом совершенно уверен, хотя в химии и физике почти ничего не понимаю. Бокал белого вина и рюмка крепкого спиртного могут выглядеть совершенно одинаково, но действие у них принципиально разное. Этот ветер был крепчайшим из всех. Мне казалось, будто я шагаю под водой: с каждым шагом становилось всё тяжелее. Ледяной солёный ветер так безжалостно шлифовал мне лицо, что я буквально видел, как он чешуйку за чешуйкой сбривает с моей морды. Я поневоле представлял, как, гуляй я достаточно долго в этом свирепом воздушном потоке, с меня слой за слоем состругали бы всё: сперва одежду, затем кожу, затем мясо — пока в конце концов я не остался бы в ледяном ветре лишь ходячим скелетом, который с лязгом рухнул бы наземь, чтобы чайки могли склевать с моих костей оставшиеся лоскуты мяса.
Поверь мне, Хахмед, хотя это и звучит преувеличением: я вполне допускал такую участь, если не доберусь до ураганных мельниц очень скоро. Ведь эйдернорнский ветер изнуряет не только тело, но и душу. Этот высокий свист в ушах! Песок в глазах! Соль в ноздрях! Как здесь жить, не обладая защитным панцирем устрицы? Или хотя бы шерстью эйдернорнской племенной овцы? Уже через короткое время я обливался потом, хотя поток воздуха был ледяным. Снаружи почти замёрз, внутри пылаю от жара — разве не идеальные условия для рокового воспаления лёгких? Побольше движения на свежем воздухе — это рекомендовал мне доктор де Бонг! Да они все здесь не в своём уме, эти эйдернорнцы! Только поэтому они и могли существовать здесь, не теряя рассудка: ветер выдул из их черепов последние остатки. Несмотря на муки и отчаяние, при этой мысли я истерически расхохотался — ахахаха! И в то же мгновение налетел на препятствие. Причём очень твёрдое.
Из-за ледяного солёного ветра я так сильно щурился, что вовсе не заметил громадного сооружения, на которое брёл вслепую. Пока чрезвычайно болезненно с ним не столкнулся. А ведь оно не могло быть ни больше, ни заметнее. Это была одна из двух гигантских ураганных мельниц, точнее, один из её массивных цоколей из бетона на чайчьем помёте. В черепе опасно хрустнуло, я увидел искры и падающие звёзды. Боль была короткой, но сильной, как от удара лошадиного копыта, — настоящее чудо, что от удара я не лишился чувств. Ай! По меньшей мере шишка мне обеспечена, а то и синяк под глазом или даже шрам. А вдруг перелом? Внутреннее кровотечение? Сотрясение мозга? Отдалённые последствия? Всё было возможно! Я был так оглушён, что принял огромный силуэт, который теперь увидел, за следствие своего мучительного удара головой. За галлюцинацию, бредовое видение: на первый взгляд строение казалось нереально огромным. Когда я осмелился открыть глаза ещё шире, то понял, что передо мной действительно стоят две вполне реальные громадные крылатые башни. Ураганные мельницы, конечно же! Самые большие ветряные мельницы не только Эйдернорна, но и всей Замонии, дорогой Хахмед! Примерно в пять раз больше обычных мельниц, с крыльями длиной с фок-мачту «Квопеда». Треск, производимый этими крыльями в воздушном потоке, и впрямь звучал так, словно целая флотилия парусников угодила в шторм. К нему примешивались ровный гул и шум, как от исполинского водопада, а земля под ногами дрожала, будто при среднем землетрясении. Но, к счастью, это массивные строения, в которых можно укрыться от смертоносного ветра. Я ощупью обошёл цоколь и наконец нашёл вход — дверь, которая по сравнению со всей мельницей казалась такой смехотворно маленькой, словно мышиная нора. Живо внутрь!
Лишь когда я вновь притворил за собой тяжёлую железную дверь, я почувствовал настоящее облегчение. Спасён! Больше никакого ветра. Ни ледяных игл в лицо, ни соли в глазах. Меня окружала приятная комнатная температура, которую можно было назвать уютной. И пахло здесь хорошо. Ну конечно! Ведь внутри стояли большие каменные печи, в которых пекли хлеб. Вот как пахнет свежий хлеб из пляжного овса. Я отряхнул с плаща ледяные кристаллы и огляделся. Я находился внутри башнеобразного восьмиугольного строения, состоявшего из одного-единственного помещения внушительных размеров. Мельничное колесо величиной с трёхэтажный дом катилось по каменному полу по кругу, перемалывая центнер за центнером пляжный овёс, который десятки усердных береговых гномов вновь и вновь подсыпали перед ним. Другие гномы сгребали смолотую муку в мешки, третьи же, орудуя тачками, подвозили овёс или увозили мучные мешки. Повсюду кипела лихорадочная работа, на меня никто не обращал внимания. Почти средневековая мучная мануфактура, только титанических масштабов. В двух углах помещения стояли огромные глиняные печи, в которых выпекали хлеб. И там тоже трудились усердные гномы. Был ли здесь мельник или это был трудовой коллектив без
«Я — конец жизни,
всех к смерти готовлю,
давая здесь временную работу,
знайте: вернусь я в любой час.»
Если я перевёл это хотя бы приблизительно верно, дорогой Хахмед, то они пели о работе до смерти. Ещё одно подтверждение моей догадки, что береговые гномы — народец необычайно трудолюбивый, для которого сама работа, по-видимому, и служит наградой.
Один из экскурсоводов — все они были тощими друидами с седыми бородами и странно невыразительными глазами — стоял перед небольшой группой посетителей и заученными фразами и жестами объяснял, как устроена мельница. Я как можно незаметнее к ним присоединился, чтобы разжиться бесплатными сведениями. Шум перемалывающих мельничных колёс, тарахтенье крыльев ветряных мельниц и треск лопающихся овсяных зёрен напоминали работу машины Судного дня. Вместе с пением гномов эта какофония была настолько оглушительной, что я едва разбирал речь экскурсовода. И всё же, как обычно в подобных случаях, я стенографировал в блокноте всё, что прорывалось сквозь какофонию, — столь же отрывочно, как достигало моих ушей:
«Урага(неразборчиво) нные мельницы Эйдер(неразборчиво) — самые большие и мощные ветряные мель(неразборчиво) во всей Замо(неразборчиво). Их шесть ветрокры(неразборчиво) состоят каждое из четырёхсот тысяч перьев штормовых чаек и шестисот сорока китовых кост(неразборчиво) имеют размах (неразборчиво). Их жернова(неразборчиво) диаметром (неразборчиво) метров и собственным весом (неразборчиво) центнеров. За один оборот мельничного коле(неразборчиво) шестьдесят мешков пляж(неразборчиво) перемалываются в тончайшую пыль(неразборчиво), которую затем (неразборчиво) просеивают через (неразборчиво) и большей(неразборчиво) идёт на выпечку хлеба. Ветер в этой части Эйдер(неразборчиво) дует с ураганной силой, даже если нет ура(неразборчиво) гана. Отсюда название ура(неразборчиво). Хлеб, который из этого (неразборчиво) выпекают, считается самым здоро(неразборчиво) вым и питатель(неразборчиво) хлебом во всей Замо(неразборчиво). Просим вас взять (неразборчиво) из образцов, которые (неразборчиво) ожидают вас у выхода. Более подробные све(неразборчиво) дения о приготовлении вы найдёте в наших бесплатных бро(неразборчиво), которые также у (неразборчиво) лежат. Большое (неразборчиво) спасибо за ваше (неразборчиво).»
Вероятно, дорогой Хахмед, больше об ураганных мельницах знать и не нужно. Да и работа мельниц с её шумом уже порядком действовала мне на нервы. В местах, где люди вынуждены зарабатывать на жизнь тяжёлым физическим трудом, я всегда быстро начинаю чувствовать себя неуютно и лишним: они внушают мне чувство вины. Поэтому я направился к выходу и там позволил себе бесплатную пробу хлеба, вспомнив рекомендацию доктора де Бонга: «Попробуйте ураганный хлеб! Это врачебное предписание!» У входа лежали скудные, чтобы не сказать скаредные пробнички, поэтому, когда никто не смотрел, я беззастенчиво взял ещё второй, третий и, да, даже четвёртый. Если где-нибудь предлагают что-то съестное даром, мне всегда трудно устоять — даже если это мне совсем не нравится или я это прямо-таки ненавижу. Это моя постыдная слабость воли и характера. Вероятно, я съел бы кожаную мышь, сваренную в собственной моче, если бы мне предлагали её бесплатно и маленькими кусочками.
Впрочем, никакого вкуса у хлеба не было. Он не только выглядел совершенно неприметно, но и буквально был вовсе безвкусен. Самое большее, что я могу о нём сказать: сухой и рассыпчатый, словно кто-то нашёл способ печь печенье из прибрежного песка Эйдернорна. Лишь с большим трудом, кривясь, я сумел его проглотить.
Поэтому я отказался от покупки буханки, которую мог бы приобрести у берегового гнома ещё тёплой, прямо из печи. На лбу у гнома красовалась Живая татуировка — одноглазая морская звезда, ритмично подёргивавшая лучами. Четырёх бесплатных проб, на вкус похожих на запечённую оконную замазку, мне вполне хватило. Почему для этой банальной муки требуются столь чудовищные мельницы, приводимые в движение ураганным ветром и обслуживаемые с такими усилиями, осталось для меня загадкой. Я ещё раз спросил у друида дорогу к кладбищу и продолжил путь.
Выйдя наружу, я на миг задумался: не лучше ли сразу вернуться в Эйдергард, чем при этих смертоносных ветрах посещать, вероятно, унылое кладбище. Но стоило мне пройти несколько шагов и оказаться в ветровой тени ураганных мельниц, как свирепый воздушный поток вдруг резко ослаб. Я взглянул вверх, на восемь гигантских крыльев, неутомимо вращавшихся над головой. Казалось, ледяные порывы прямо-таки всасываются лопастями и направляются в мельницы; звучало это примерно как демон вихря, жалобно воющий в колодезной шахте глубиной в километр. Жутко! Итак, я двинулся дальше. Вероятно, сначала дело было лишь в отсутствии встречного ветра, но затем я всё сильнее ощущал на себе обещанное бодрящее действие ураганного хлеба. Уже через несколько минут ходьбы ноги показались мне мускулистее, сухожилия — эластичнее, суставы — подвижнее. Шаги мои удлинились. Да, в самом деле: никогда в жизни я не ходил так легко, одновременно делая такие широкие шаги! Даже подниматься на дюны казалось мне всё равно что спускаться. Никогда ещё я не переживал естественный процесс ходьбы столь осознанно, с таким наслаждением и удовлетворением. Ормом клянусь: ходьба — это же потрясающая вещь! Конечно, именно это должно было быть обещанное пьянящее действие хлеба. Я ощущал его не только во всех членах, но и в сердце, и в мозгу. Я мог бы шагать так целыми днями. Теперь меня безмерно злило, что я не купил этого великолепного чудо-хлеба, старое я скопидомное рыло! Теперь я испытывал к нему настоящий жгучий голод, а будь у меня при себе немного этого наркотика, он наверняка ещё усилил бы мою новообретённую страсть к пешим прогулкам. Я твёрдо решил исправить это на обратном пути. Да, в ту минуту я уже едва мог представить себе дальнейшую жизнь без ураганного хлеба.
Длинная, почти абсурдно извилистая тропа вела меня через дюны к эйдернорнскому кладбищу. Значит, здесь, по обочинам этой дороги, и росли более красивые растения острова. Уже одной своей стойкостью они были привлекательны: неброско милые травянистые растения с синими, лиловыми и жёлтыми цветами, которым вообще-то место на вересковой пустоши. Эйдертрава, пляжная пимпинелла, ракушечная мимоза, солекактус, коралловый мох. Посреди дюн они создавали чарующие оазисы
Поверь мне, Хахмед: никогда прежде у меня не было таких здоровых, сильных и пригодных для маршировки ходильных орудий, как по дороге к эйдернорнскому кладбищу. Даже бронхи мои больше не свистели. Дыхание, ходьба, жизнь — вещи, кажущиеся наиболее само собой разумеющимися, на Эйдернорне обретают новое качество. В уме я сочинил сонет о страсти к странствиям, который показался мне необычайно жизнеутверждающим и удачным, но последующие события, к несчастью, заставили меня совершенно его забыть. Начинался он с «О…» — это я ещё помню.
Когда наконец показались первые надгробия, пьянящее действие хлеба либо ослабело, либо я просто естественным образом устал. Во всяком случае, я испытал облегчение, достигнув цели. Что бы я ни предпринимал на этом острове, дорогой Хахмед, всё кажется мне более сильным, более пронзительным. То легче, то тяжелее — и так без конца. Никогда не нормально.
Знаменитое эйдернорнское кладбище с первого взгляда выглядело как место кораблекрушения целого флота. Из полого вздымающихся дюнных холмов торчали вкривь и вкось надгробия, скульптуры, скамьи из выветренного плавника, а кое-где — коралловое дерево или пресловутые эйдернорнские мертвецкие столбы, о которых я ещё расскажу. Но всё это было не случайно выброшено туда, словно обломки кораблекрушения, а систематически расставлено или посажено на своих местах. Культовое место поразительного размаха, за которым ухаживали многие столетия. Я захватил с собой путеводитель и теперь достал его, чтобы прочитать исторические сведения об этой мрачной достопримечательности, отчасти весьма меня удивившие. Например, я узнал, что кладбище значительно больше, чем я представлял, и что могилам здесь отводят куда больше простора и расстояния между ними, чем на большинстве других мест погребения. Что ж: когда живёшь у края моря, представления о загробном мире, быть может, щедрее, чем у жителей большого города.
Когда я прохаживался мимо первых надгробий, мне вспомнились несколько строк Идро Блорна:
То, что вчера было памятником, завтра станет прахом;
Лишь немногие возвышаются из тьмы,
Где некогда мириады названных существ
Теперь безымянны, уже даже не разлагаются.
«Уже даже не разлагаются» — бр-р, меня пробрал озноб не только от островного ветра. Трудно, пожалуй, облечь тему бренности в стихи более пронзительно. Но годится ли прогулка по тысячелетнему кладбищу для того, чтобы открыть шлюзы воображения? Не захлестнёт ли меня скорее поток мрачных мыслей, который утопит во мне всякий творческий росток? Ну, этого никогда не знаешь, дражайший Хахмед, ведь Орм ходит странными путями. Некоторые из лучших моих литературных находок пришли ко мне на заражённой гигантскими насекомыми мусорной свалке в катакомбах Книгорода. И с тех пор я уже не спрашиваю, из какой области вселенной слетаются музы, чтобы поцеловать меня. Однажды мысли для комического романа пришли ко мне именно на похоронах любимого родственника — я тогда просто не мог перестать по-дурацки хохотать. Это не только навлекло на меня недобрые взгляды множества родичей, но и пожизненный запрет на общение с вдовой покойного, моей вообще-то весьма уважаемой двоюродной бабушкой Циннобилией фон Версмахер. Почему на кладбище мы вообще чувствуем себя ближе к смерти? Почему здесь мы боимся умереть сильнее, чем где бы то ни было? Ведь нигде, вероятно, не защищены от смерти надёжнее, чем там! Кладбища, несомненно, относятся по статистике к местам, где умирают реже всего — и естественной смертью, и неестественной. Когда доводится услышать об убийстве на кладбище? Или даже о массовой резне? О драке со смертельным исходом? Почти никогда. Даже несчастные случаи и сердечные приступы там, вероятно, случаются реже, чем где-либо ещё, ведь большинство посетителей ведут себя тихо и осторожно, движутся медленно и осмотрительно. Там нет ни диких зверей, ни карет, ни других источников опасности. Быть может, кто-то и упадёт в открытую могилу, но даже тогда он, вероятно, приземлится мягко. Преступления ограничиваются ограблением могил, но при этом никто — если не считать скелетов — в самом деле не страдает. Мёртвые мертвы и уже никому не могут причинить вреда. Бояться следует живых!
Но некоторую гнетущую тревогу не способен стряхнуть с себя даже самый просвещённый современник, когда бродит по древнему кладбищу. А эйдернорнское кладбище обладает своей особой мрачной прелестью, это я могу тебе шепнуть, дорогой Хахмед! С первого же шага мой путь по нему был усеян тревожащими артефактами. Старинные деревянные указатели не только украшены мотивами memento mori — черепами, костями, гробами, косами и прочим, — но ещё и все написаны на древнеэйдернорнском, так что мне пришлось с трудом их переводить. А некоторые так выветрились или так загажены чайками, что надписи я едва мог прочесть или вовсе не мог, а это ориентации отнюдь не облегчает. И затем эйдернорнские мертвецкие столбы (не опечатка и не путать с тотем ными столбами!) способны изрядно расшатать нервы — по разным причинам. Ещё несколько столетий назад на острове существовал жестокий обычай: команды кораблей, потерпевших крушение у берегов Эйдернорна, хоронили скопом. Но хоронили только тела, а головы по каким-то варварским причинам предварительно отрубали. Чтобы умилостивить морских богов или что-то в этом роде. При слове «островитяне», к сожалению, у многих до сих пор возникают образы голых, татуированных дикарей с костями в носу и искусственно вытянутыми мочками ушей. Но посмотрим правде в глаза: в те времена эйдернорнцы и впрямь так и выглядели. Поэтому было совершенно неважно, мертвы они или живы: всем телам выброшенных на берег моряков отрубали головы, а затем прибивали их к длинному столбу. Наконец столбы устанавливали там, где сегодня находится кладбище; могилы появились лишь позднее. Так и возник этот жуткий опознавательный знак эйдернорнского кладбища: мертвецкий
Мой путь пролегал мимо древних мавзолеев первых островных князей: Индолтепп Аан Первый, Индолтепп Аан Второй, Индолтепп Аан Третий и так далее — изобретение разнообразных имён, по-видимому, не принадлежало к сильным сторонам правящей аристократической касты. Прежде правители велели бальзамировать себя жиром колючих тюленей и морской солью, а затем хоронить вместе с любимыми кораблями. Это, разумеется, требовало чрезвычайно просторных могил и сегодня выглядит тем смешнее, что эти князья боялись воды сильнее, чем кошки. Поэтому при жизни они пользовались своими парадными кораблями лишь для того, чтобы стоя на них велеть подданным носить себя через весь остров во время торжественных случаев. Да, говорят, были эйдернорнские островные короли, ни разу не видевшие моря собственными глазами: воды и того, что в ней обитает, они боялись так сильно, что даже не приближались к пляжам. Возможно, поэтому обе сохранившиеся крепости Эйдернорна стоят далеко от воды. Эти древние властители жили «спиной к морю», как любят ныне насмешливо говорить местные жители.
Размах этих могил огромен. Я уже думал, что оставил позади половину кладбища, когда по указателям понял, что только что миновал единственную могилу — а именно Индолтеппа Аана Первого. Современному человеку, привыкшему ради экономии места кремировать себя и зарывать в урне, остаётся лишь изумляться маниакальному величию и одновременно мелочному стремлению этих деспотов превзойти предков размерами своих мавзолеев.
По-настоящему впечатлили меня, дорогой Хахмед, древние скульптуры из эйдернорнского дюнного песка, во множестве стоящие на этих могильных полях. Это поразительные шедевры ваяния, которые, по слухам, и сегодня выглядят в точности так же, как три тысячи лет назад, когда были созданы. Если это правда, то она более чем удивительна! Техника, позволившая столь надолго сохранить эти чрезвычайно хрупкие и бренные скульптуры из воды и песка, до сих пор остаётся загадкой для археологов. Представь себе, Хахмед: ты строишь на пляже песочный замок, а через три тысячи лет приходишь туда снова — и он всё ещё стоит, и с его зубцов не упало ни единой песчинки! И это при тех свирепых метеорологических условиях, что царят на Эйдернорне! По сути, невозможно. Историки искусства предполагают, что древние эйдернорнцы обладали гигантскими линзами из стекла или хрусталя, которыми они собирали солнечный свет и буквально запекали и обжигали эти скульптуры, как глиняные сосуды в печи. Но какими же чудовищными должны были быть эти линзы, чтобы так сильно нагреть столь крупные предметы? Они величиной с дома. Как могли архаические каннибалы располагать настолько изощрённой технологией, о которой ныне уже ничего не известно? Большинство мотивов этих скульптур изображает скопления созданий моря и морских глубин: главным образом исполинских переплетённых осьминогов и медуз, но также гротескные образы чудовищных морских змей, бросающих вызов всем познаниям зоологии Замонии.
Особенно завораживают те создания, что всецело порождены воображением художников: морские пауки с щупальцами, рыбы с призрачными демоническими лицами или кошачьими головами, осьминоги с крыльями летучих мышей и прочая гибридная живность — всего слишком много, чтобы я мог описать тебе всё, дорогой Хахмед. Служили ли эти изваяния тому, чтобы заклясть демонов моря и неба, или чтобы призвать их, — об этом археологи спорят и поныне. Я прислонился к мертвецкому столбу и сделал несколько беглых набросков всего увиденного, пока выцветшие черепа надо мной выводили призрачный свистящий концерт.
Я испытал некоторое облегчение, когда наконец оставил позади этот океанический зверинец и смог заняться более обычной частью кладбища. Впрочем, и она для моих скромных запросов оставалась достаточно необычной. Знаешь ли ты, что береговые гномы предпочитают, чтобы их хоронили штабелями? Они выкапывают глубокую яму и опускают туда трупы, предварительно зашитые в воздухо- и водонепроницаемые морские мешки. Так они хоронят один труп за другим, пока яма не заполнится. Немного земли сверху — и готово. В одной могиле таким образом можно похоронить до ста гномов. Практично, не правда ли? Затем они кладут на братскую могилу красивую большую раковину и роют следующую яму. Трудно вообразить более безымянный и скромный способ погребения, особенно по сравнению с эгоманическим и пышным культом мёртвых древних островных князей.
Говорят, у береговых гномов нет ни понятия, ни даже слова для печали, зато есть семьдесят четыре слова для работы. По тому, как форма жизни избавляется от своих трупов, можно многое узнать о её сильных и слабых сторонах. В выборе экономящего место способа погребения на острове проявляются экологическая дальновидность и чувство общности. Соответственно, и площадь, занимаемая могилами береговых гномов на эйдернорнском кладбище, совсем невелика — я пересёк её всего за несколько шагов. Производители надгробий и мавзолеев, однако, едва ли столь же высоко ценят погребальные обычаи береговых гномов. Кстати, на этом кладбище я довольно часто встречал эту образцовую форму жизни — к счастью, живой: в качестве могильщиков, кладбищенских садовников и даже экскурсоводов, в чём мне вскоре довелось убедиться на собственной шкуре. Нет, не бойся, дражайший Хахмед, меня не похоронили, мне всего лишь выпало удовольствие познакомиться с одним из дружелюбных гномов как со сведущим проводником по кладбищу. Они всюду сновали по дюнам, рыли могилы, холили и лелеяли немногочисленные стойкие растения, очищали надгробия от мха и птичьего помёта. Береговые гномы, несомненно, народ трудолюбивый; чаще всего их встретишь в профессиях, требующих полной физической отдачи, устойчивости к непогоде и выносливости.
Посетителей, а тем более туристов, я видел лишь считаных. То тут, то там слонялись потерянного вида группки покашливающих санаторных пациентов в толстых меховых пальто, а у той или иной могилы стояли скорбящие близкие покойных. Где-то шли похороны, которые я благоразумно обходил стороной. Я пытался ориентироваться по указателям, но скудное знание эйдернорнских диалектов то и дело ставило меня в тупик: таблички с надписями вроде «Кааперкнутенстраатпараат» или «Грахтенпрююлобстраатенпардоэль» ровным счётом ничем мне не помогали;
— Каан ик хельпен? — спросил меня наконец вооружённый лопатой береговой гном с — ну конечно же! — Живой Татуировкой на лбу: летучей рыбой, хлопавшей крыльями. Это случилось, когда я в очередной раз беспомощно застыл перед указателем с надписью «Коонингспраатентоотграхтенвергуэль» или чем-то в этом роде. Что ж, он и вправду мог «хельпен» — да ещё как! Я объяснил ему, что мне нужно; он воскликнул: «А! Де Приели!» — и без колебаний и окольных путей повёл меня прямиком к ближайшей дюне, вокруг которой я, вероятно, уже раз пять прошёл по кругу. Добравшись туда, он больше не отходил от меня ни на шаг, словно по необъяснимой причине я ему приглянулся.
— Дат зюнд де пратенде Приели! — сказал он, указывая на полдюжины каменных скульптур, тесно стоявших на дюне.
Все они имели одну и ту же геометрическую форму двенадцатигранных гексагональных трапецоэдров, напомнивших мне буи, плавающие в море.
Втайне я, возможно, лелеял романтическую надежду, что надгробия и впрямь будут тихонько что-то бормотать, как, по слухам, делают легендарные Задумчивые Яйца, но они просто торчали в дюнном песке и ничего не делали. Поэтому я слегка разочаровался. Единственное, что я слышал, — ветер, шелестя скользивший над ними.
— Со гейт дат ниет, — сказал береговой гном, верно истолковав выражение моего лица. — Ту муут фердер оопкикен.
Насколько я мог перевести при своих скромных познаниях местного диалекта, это было любезное приглашение рассмотреть симметричные объекты чуть внимательнее. Я так и сделал. Они сплошь были покрыты выгравированными знаками, которые я теперь принялся разглядывать пристальнее. Тем временем гном наблюдал за мной с нескрываемым любопытством. Лишь теперь я заметил, что его мускулистые руки тоже украшены Живыми Татуировками: морскими змеями и осьминогами, чьи щупальца ритмично подёргивались.
Если эти надгробия говорят, то есть если эти Приели толкуют, то во всяком случае не со мной. Не то чтобы я не старался! Но эти знаки, если это и вправду буквы, — самые сложные и подробные из всех, что мне доводилось видеть. Они так и кишат завитушками и спиралями, переплетёнными теснее змеиного гнезда. От долгого разглядывания у меня едва не закружилась голова.
— Дат син кээн леттен, дат син Пильден! — сказал гном и скрестил татуированные руки, отчего на них всё пришло в ещё более бурное движение. Он просиял, словно теперь всё было совершенно ясно и всех полностью устраивало. Я, правда, ничего не понял, но из вежливости кивнул с видом знатока. — Ах да! Пильден… — ответил я.
— Пильден! — повторил словоохотливый кладбищенский садовник и тоже кивнул. — Кээн леттен. Пильден! — Он постучал пальцем по лбу, словно показывая, что я не в своём уме, но, вероятно, хотел лишь дать мне понять, что знаки, подобно его Живой Татуировке, представляли собой изображения. — Пильден! — Он снова ухмыльнулся, взял лопату и принялся быстрыми, привычными движениями выкапывать нечто, что, как я небезосновательно опасался, окажется могилой. Больше он не обращал на меня внимания — возможно, чтобы я мог спокойно предаться созерцанию гравюр. Они казались чуждыми, но странным образом прекрасными, словно стилизованные экзотические насекомые или растения. Однако их смысл от меня ускользал. Я сделал предварительный рисунок трапецоэдров, который намерен проработать подробнее, как только найдётся время.
Тогда я решил, что достаточно изучил могилы. Я исполнил давнее обещание, данное своему крёстному отцу в поэзии, и это наполнило меня чувством удовлетворения. В конце концов, Данцелоту я не обещал расшифровать письмена надгробий и тем самым войти в историю замонийской науки о древностях. Я хотел ещё поблагодарить гнома, но он бесследно исчез, оставив после себя лишь свежевырытую могилу. Поэтому я двинулся в обратный путь — заодно намереваясь снова заглянуть к ураганным мельницам и купить один-два этих придающих силы маршировочных хлеба. Однако я безнадёжно заблудился, несмотря на карту, и целую вечность блуждал по дюнам, не видя даже издали гигантских ветряных мельниц, которые уж точно трудно не заметить. Поразительно, как легко здесь заплутать, стоит нескольким высоким дюнам заслонить горизонт. Примерно так я представляю себе пустыню, где путники ходят кругами, пока не умрут от жажды, хотя спасительный оазис совсем рядом.
Когда, почти выбившись из сил, я наконец скатился с большой дюны, вдруг налетел сильный попутный ветер. Я оглянулся через плечо и наконец увидел их: ветряные мельницы. Совсем крошечные, вдали у горизонта, с бешено вращавшимися крыльями. Отсюда они казались бумажными игрушками. Я рассмеялся. Я обошёл их по огромной дуге. Попутный ветер, подталкивавший меня вперёд, был тем же ветром, который по дороге туда едва не сточил меня с лица земли. Мне совершенно не хотелось снова бороться с этой природной силой лишь ради того, чтобы добраться до мельниц. Поэтому на сегодня я отказался от придающего сил ураганного хлеба и вернулся в город. Обратная дорога не заняла и половины того времени, что путь туда. Иногда всё-таки лучше плыть по течению, даже если это всего лишь течение воздуха.
Вообще-то теперь я мог бы отправиться в гостиницу: когда я достиг городской окраины, уже смеркалось. Да, день у меня выдался богатый событиями. Но я совершенно изголодался и обезвожился. Поэтому решил перекусить в эйдергардской гавани. Заодно я мог бы вычеркнуть из списка ещё одну городскую достопримечательность: знаменитый «Косой Ряд».
Итак, я направился в гавань — туристический центр Эйдергарда. Здесь слоняется большинство приезжих и курортных гостей острова, чтобы потратить свои деньги. Это гавань средних размеров, где обычно на якоре стоит не слишком много кораблей, но сейчас всё было иначе. Из-за столетнего урагана здесь укрылись многочисленные торговые и китобойные суда, чтобы устранить повреждения от шторма; они стояли в гавани борт к борту. Я ожидал увидеть там один из маяков, но нашёл лишь жалкий моловой огонёк. Это, так сказать, маяк без башни и без персонала: маленький застеклённый сигнальный огонь на причале, который даже не входит в официальное число ста одиннадцати маяков. Нет, особенность эйдернорнской гавани совсем в другом: в длинном ряду домов напротив гавани, который называют «Косым Рядом». Это несколько десятков живописно
Необычность этих домов в том, что все они накренились в одну сторону и под одним углом, словно вот-вот рухнут. Утверждение, будто за столетия ветер так их перекосил, разумеется, столь же бессмысленно, как и предположение, что их крен — следствие землетрясения или штормового наводнения. Вероятнее, это была шутливая прихоть средневекового архитектора, так спроектировавшего ряд домов. Или он страдал глазной болезнью либо мозговым недугом, о котором никто из близких не хотел говорить с ним напрямую. Как бы то ни было, это подарило эйдернорнцам туристическую достопримечательность, ныне одну из самых прибыльных на острове. Лавки и заведения Косого Ряда всегда набиты битком; даже за столиками перед ними, как я слышал, редко найдётся свободное место, хотя цены и на самые простые напитки и блюда головокружительно высоки, прямо-таки бесстыдны. Здесь продаётся всё: от маяка из шоколада с морской солью и легендарной эйдернорнской рыбной булочки с тремя сельдями до морозодюнной пятитепогодной шерстяной шапки и эйдерсундских сапог для хождения по отмели любых размеров и расцветок.
Я немало подивился, дорогой Хахмед, эйдергардской деловой хватке и изобретательности торговцев. В каком ещё замонийском городке найдутся три разных магазина водолазных костюмов для глубинного погружения и соответствующих принадлежностей: один для великанов, один для гномов и один для всех форм жизни между ними? Где ещё можно купить рыбные обои? И я имею в виду вовсе не обои с рыбным рисунком, а сшитые из высушенных рыбьих шкур. Да, по заказу там обтянут рыбьей кожей всё что угодно — например мебель, а если очень захочешь, то даже тебя самого. В витринах висят вечерние платья и костюмы из кожи меч-рыбы, копчёные скумбрии, запечатанные под слоем корабельного лака, чтобы не пахли, — вместо галстуков, и элегантные цилиндры из акульей кожи. В стеклянной витрине лежат трости из вручную вырезанной китовой кости. Конечно, имеются там и обычные лавки с товарами для морских рыболовов и яхтсменов, какие есть в каждом прибрежном городе: рыболовные крючки, капитанские фуражки, кораблики в бутылках, непомерно дорогие морские карты в золотых рамах или латунные иллюминаторы, которые можно привинтить к двери туалета. Но подобное изысканный эйдернорнский фланёр оставляет без внимания, предпочитая интересные мастерские живописцев моря и облаков. Их владельцы в любую погоду сидят перед дверью под огромными зонтами и делают вид, будто пишут маслом. На деле же они лишь водят сухой кистью по давно готовой водостойкой картине — в чём я с весёлым изумлением убедился после тщательных наблюдений! Все они наряжены так, словно прожили бурную жизнь капитанами китобойных судов, но, вероятно, это всего лишь неудавшиеся художники, окружённые шлейфами крепчайшего алкогольного духа. У туристов, по-видимому, особенно популярны картины, на которых морские змеи или гигантские осьминоги нападают на большие корабли и топят их — желательно во время шторма и грозы.
Прямо рядом с мастерскими находится несколько тату-салонов, где можно набить Живую Татуировку всего за три сеанса! Один из татуировщиков подробнее объяснил мне технику, которую я уже упоминал в связи с береговыми гномами. Отчасти она основана на обмане зрения. Ты наверняка знаешь кинетический эффект, возникающий, когда быстро двигать один над другим два листа с нарисованной птицей — на одном с поднятыми, на другом с опущенными крыльями: птица вдруг словно начинает махать крыльями. Живые Татуировки работают по сходному принципу.
Я охотно предоставил пьяным юнцам клеймить себя в этих лавках зубастыми морскими чудовищами или подмигивающими русалками на всю оставшуюся жизнь. Сам же я неторопливо направился дальше, к эйдергардским похоронным бюро, что стоят бок о бок, словно могилы на кладбище. Их сравнительно большое число — семь — почему-то встревожило меня. Ещё сильнее я встревожился, когда вычитал в путеводителе, что своим процветанием эти предприятия обязаны главным образом частой кончине пациентов, приезжающих на Эйдернорн, — а вовсе не высокой смертности среди островитян. Многие тяжело больные совершают сюда паломничество, чтобы уже не покинуть острова — во всяком случае, не в вертикальном положении, а мёртвыми, в гробу, как несчастный прежний обитатель моего гостиничного номера. Продолжительность жизни островного населения, напротив, чрезвычайно высока по сравнению с другими областями Замонии. Стало быть, эти похоронные бюро существуют не для местных, а главным образом для туристов. Устрашающая мысль для практикующего ипохондрика вроде меня!
Не слишком много внимания я уделил и многочисленным аптекам, специализирующимся на лекарствах от заболеваний дыхательных путей и расположенным по соседству с похоронными бюро.
Забавнее оказалась лавка пиратских принадлежностей. На самом деле она предназначалась не для пиратов, а для самых юных туристов. Здесь начинающий вольный мореплаватель мог обзавестись повседневными принадлежностями беззаконного морского люда — вернее, их игрушечными версиями: повязками на глаз, резиновыми абордажными крюками, накладными бородами, смываемыми татуировками, треуголками и флагами с черепом, шоколадными деревянными ногами, съедобными картами сокровищ в закупоренных бутылках. Можно было приобрести даже целые сундуки с сокровищами, доверху набитые блестящими, но ничего не стоящими украшениями из жести и стекла. Владелец лавки, грубая верзила, сам был выряжен пиратом, даже носил на плече настоящего попугая и вёл себя грубо и по-разбойничьи. Он обзывал покупателей сухопутными крысами, мятежниками и рыбьими головами, грозил вздёрнуть их на такелаже, высечь Двенадцатихвостой Кошкой, вымазать дёгтем и вывалять в перьях или протащить под килем. Он сплёвывал жевательный табак прямо перед покупателями и нарочито похабно хохотал; особенно безропотно всё это сносили дети, а некоторые даже с блаженной дрожью.
Я сделал несколько набросков эйдергардских уличных фонарей, чьё художественное оформление привлекло моё внимание в сумерках. Жители этого города разработали уникальный для Замонии энергосберегающий способ освещать ночные улицы. Они ловят в морских глубинах рыб-фонарей и замораживают их живьём, отчего фосфорсодержащие вещества в их телесных фонариках сохраняются очень долго, практически вечно. Затем они целиком заключают рыбьи трупы в жидкое стекло. Остывшие стеклянные тела медники наконец встраивают в искусные уличные фонари, обычно изображающие созданий из эйдернорнского мира легенд: морских змеев, октоподов или демонокрабов. Днём фосфорные фонари заряжаются на солнечном свету и ночью освещают улицы, не требуя ни капли китового жира. Однако должен признаться: свет они дают весьма скудный и немного призрачный. Поэтому после захода солнца многие эйдернорнцы, в том числе и в этот вечер, гуляют с ручными фонарями.
Кроме того, дорогой мой Хахмед, я набросал ещё несколько типичных эйдернорнских форм жизни, которых обычно не увидишь на замонийском материке.
По словам Фарокустоса де Бонга, особенно распространены те, что происходят из земноводной среды: тритониды и саламандрины, лягушонцы и хвостатолюди, жерлянцы и хелонцы, которых называют ещё черепахолюдьми.
Хелонцы телосложением и впрямь похожи на черепах, однако ходят прямо. Они способны втянуть голову так глубоко, что та исчезает в грудной клетке за рёбрами. На острове, где град размером с кокосовый орех, как говорят, не редкость, это свойство достойно зависти. Но, вопреки своей наследственности, хелонцы на удивление мало неповоротливы, более того — прямо-таки проворны и гибки. Поэтому они часто находят работу на парусных судах, поскольку хорошо лазают по мачтам и рифят паруса. Пусть вас не смущают и уж тем более не отталкивают их похожие на клешни рака руки, присоски, перепонки и жаброподобные выросты: к ним привыкаешь так же быстро, как к их булькающим голосам.
Короче говоря, на Эйдернорне формы жизни земноводного происхождения гораздо привычнее в городском пейзаже, чем где бы то ни было в Замонии.
Впервые увидел я и норнингцев — эйдернорнцев с другой половины острова, живущих большей частью в отдалённом городе Норнинге и его окрестностях, но ценимых в Эйдергарде как рабочая сила: говорят, они плетут лучшие сети на острове. Норнингцы всегда с головы до ног одеты в плотный тёмный лён и носят стилизованные птичьи маски, отчего производят несколько жутковатое впечатление.
Наконец, эйдергардских овцеводов я узнавал по их легендарным мореконьковым свисткам. Они, с позволения сказать, дорогой Хахмед, немного похожи на своих племенных животных, только вместо шерсти у них чешуя; на мой взгляд, они скорее добродушны, ограниченны и забавны, нежели страшны.
Кстати, в Косом Ряду я не видел ни единой мясной лавки, зато рыбные стояли одна рядом с другой. Вместо витрин во всех рыбных лавках были большие аквариумы, где плавали ещё живые редчайшие и благороднейшие морские твари — пока кто-нибудь не указывал на них пальцем, не покупал и не велел забить, расколоть, очистить от чешуи, вынуть кости или проделать с ними ещё что-нибудь такое, чего сам не слишком охотно делаешь с животными перед приготовлением. Тысячелетние омары, стоногие кальмары — здесь есть всё, что тщетно искали бы в рыбных лавках континента. Я видел живых морских коньков величиной с серые караваи, но не осмелился представить, как их готовят! Рискуя, дорогой Хахмед, снова навлечь на себя подозрения в небельхаймской враждебности, скажу: по-моему, совершенно естественно, что все эти рыбные лавки содержат небельхаймцы. Когда я наблюдал, как они в окровавленных передниках большими ножами разделывают этих экзотических морских животных, мой острый голод на время пропал. Запах из лавок был каким угодно, только не аппетитным. Впрочем, из мясных лавок пахнет не лучше.
А ещё там есть лавки плавника. То есть всего, что море выбрасывает на берега острова. Сейчас это звучит немного похоже на торговлю рухлядью или блошиный рынок, но ты бы удивился, чем всё это может оказаться: от высохшей акулы до целой пиратской мумии, от деревянных ног, усаженных раковинами, до полных морских сундуков, которые ещё запечатанными продаются как сюрпризные пакеты. Единственное условие для большинства товаров в этих лавках: они должны прибыть из моря. Скульптуры из дерева и пемзы, богато украшенные укулеле и мандолины, гигантские раковины, чудовищные высохшие морские звёзды, бутылки с настоящей почтой внутри, расписные кокосы с Острова Лап, резные деревянные маски с демоническими рожами, запечатанные воском античные вазы, червоточивая мебель всех видов. Обломки древних кораблей, усохшие головы и носовые фигуры. Находки якобы затонувших цивилизаций можно приобрести там за удивительно малые деньги. Я даже видел бутылку с высохшим лейденским человечком внутри.
Там же я обнаружил старую и необычайно вместительную эйдернорнскую морскую сумку из пропитанной китовой кожи; капитаны любят хранить в таких свои драгоценные морские карты, судовой журнал и прочие бумаги, чтобы уберечь их от воды. Продавец гарантировал, что она останется совершенно герметичной даже под водой. Поэтому я приобрёл её, чтобы в будущих экспедициях защищать свои записные книжки и наброски от непрестанного эйдернорнского дождя: у неё был ещё и удобный ремень через плечо.
Наконец я прошёл мимо резной мастерской клёперов, и имя на вывеске владельца заставило меня остановиться. Я достал из плаща визитные карточки, которые дал мне доктор Тефринт де Бонг, и сравнил их с вывеской. Так и есть: это была мастерская его брата Мануоло де Бонга. Я задумался. Прошёл ещё несколько шагов. Остановился. Задумался снова. А потом вернулся и вошёл. Короче говоря, на обещанных выгодных условиях я приобрёл там клёпер из китовой кости, который тринадцать месяцев смазывали маслом. На нём любезный резчик клёперов, как две капли воды похожий на своего брата-тритонида, выгравировал мои инициалы заострённым чайчьим клювом. Мануоло был чрезвычайно неразговорчив и почти застенчив — совсем иного склада, нежели его красноречивый и надменный брат. Он был из тех, кто предпочитает говорить своими умелыми руками, — у него их тоже было четыре. Общение дополнительно затрудняло то, что говорил он на высоком замонийском далеко не так безупречно, как врач-пульмонолог. Если эта дубина в моих неумелых когтях в конечном счёте ни на что не сгодится, то уж точно останется милым сувениром, которым я смогу немного похвастаться дома: Я в дюнах в кракенфик играл!
Но одно происшествие во время этой сделки показалось мне столь примечательным, что я всё-таки должен его описать, дорогой мой Хахмед. Когда я впервые взял в руки выбранный клёпер — я вытащил его из стойки, потому что он сразу мне понравился, — случилось нечто весьма странное. Дверь мастерской с грохотом распахнулась, словно на неё наступила призрачная нога. В комнату ворвался сильный ветер и заставил загреметь все клёперы и инструменты, висевшие на стенах. Мануоло де Бонг испугался, будто грянул гром. Он отступил от меня на шаг и выглядел так, словно только что встретил привидение.
Порыв ветра угас так же внезапно, как налетел, клёперы успокоились, а дверь, словно ведомая призрачной рукой, тихо затворилась. Мануоло де Бонг тоже расслабился так быстро, словно резко взял себя в руки. Я и сам слегка испугался: моя рука так крепко стиснула биту, а когти
Последующее поведение де Бонга было каким-то странно рассеянным и отсутствующим; казалось, он несказанно рад отделаться от меня. Поэтому покупка завершилась быстро, и я снова очутился на улице, прежде чем успел расспросить его о случившемся, — так поспешно он выпроводил меня вон. Я знаю, что у многих эйдернорнцев отношения с погодными явлениями можно назвать лишь суеверными, и потому предполагаю, что его поведение было связано именно с этим. Возможно, потом ему пришлось умилостивлять какого-нибудь духа ветра, жечь благовония или делать что-то в этом роде. Продолжая прогулку, я несколько раз взмахнул клёпером в воздухе, пока не почувствовал себя при этом идиотом и не спрятал штуковину под плащ.
И тут — наконец-то книжная лавка! Она тоже помещалась в одном из кривых, узких фахверковых домишек и носила не слишком оригинальное название «Книжная лавка „Пляжебег“». В её весьма скромной витрине лежало всего несколько книг: путеводитель по острову, который у меня уже есть; иллюстрированная книга о заболеваниях дыхательных путей, которой я наверняка не желаю владеть; книга о классификации местных ракушек; песенник с эйдернорнскими матросскими песнями на эйдернорнском диалекте. В качестве украшений служили немного рассыпанного прибрежного песка, несколько пыльных раковин и засохшая морская звезда. Если бы я искал место, воплощающее в книжной культуре и литературных достопримечательностях полную противоположность городу Книгороду, то, очевидно, я его нашёл. Сквозь пыльное стекло я различил в полутёмной глубине лавки старую тростниковую хутцу, апатично и неподвижно сидевшую у кассы, словно почти изголодавшийся и высохший паук, утративший всякую надежду, что в его сети ещё что-нибудь запутается.
Я обречённо вздохнул и, не чувствуя, что что-то упускаю, отказался осматривать скудный ассортимент этой книжной лавки. Будь там моя книга, это, пожалуй, лишь ввергло бы меня в ещё большее уныние. Придётся, видимо, добывать себе чтение в здешней городской библиотеке.
В завершение осмотра Косого Ряда я стоя проглотил у уличного лотка ещё две эйдернорнские булочки с сельдью, омаровым майонезом и морским огурцом — для обширных кулинарных опытов я был уже не расположен. Когда я наконец, совершенно измученный, со свинцовыми ногами ввалился в номер гостиницы, то застал гумдуделя спящим. Однако он тихо флейтил высокими нотами, отчего я вправе по крайней мере надеяться на более хорошую погоду назавтра. Коль гумдудель гу-у-удит — погодка будет гуд!
День выдался утомительный, но и познавательный, полный удивительных впечатлений. Однако самым удивительным в моём пребывании здесь до сих пор, дорогой мой Хахмед, остаётся, пожалуй, то, что я вот уже третий день нахожусь на так называемом Острове тысячи маяков, совершил уже несколько экскурсий и немало повидал, даже ночное световое представление в эйдернорнском небе, — но ещё ни единого маяка!
Пятое письмо
С тех пор как я в последний раз сообщал тебе новости, прошли ночь, целый день и ещё одна ночь. Из этого ты можешь заключить, дражайший Хахмед, что минувший отрезок времени отличался известной насыщенностью событиями, которая лишь теперь позволяет мне взяться за рассказ.
Я пишу это письмо с самым чудовищным похмельем, какое испытывал со времени заключительного празднества по случаю моего цикла лекций в Поэтологической академии Гральсунда, а это действительно кое-что да значит. Так что будь снисходителен к стилю, выбору слов и так далее. Вообще-то мне сильнее всего хочется отрезать себе эту тяжёлую голову и прибить к эйдернорнскому мёртвому столбу, лишь бы не думать ею! Каждой отдельной мысли приходится мучительно пробиваться сквозь закупоренные остаточным алкоголем извилины, даже идеи болят, словно головные орехи.
Но по порядку: вчера утром голова у меня ещё не была тяжёлой; напротив, я поднялся очень рано и совершенно трезвым, потому что в час, на который имеют право обрекать человека только врачи или ремесленники, мне предстояло пройти первую лечебную процедуру в САФЮАТ. Явиться на неё следовало ещё и натощак — вероятно, из чисто садистских побуждений. Поскольку позавчера вечером гумдудель совершенно отчётливо флейтил в самых высоких тонах, я рассчитывал на хорошую или хотя бы сухую погоду, надел лишь лёгкую одежду и не взял зонта.
По дороге в санаторий я обратил внимание — вероятно, этому способствовало отсутствие в такой час иных жизненных форм, — на великое множество тех птиц, в честь которых названа моя гостиница: пляжебегов.
Кроме меня, в пути был лишь один городской сборщик рыбьих костей, избавляющий ранним утром улицы от пищевых остатков океанического происхождения. Эйдергардского сборщика рыбьих костей, или, как его именуют в народе, «граатенкерла», следует представлять себе как смесь мусорщика, чумного доктора и утилизатора остатков: он собирает всё, что осталось от океанской фауны и грозит сгнить на суше. В городе служит около дюжины таких, и заняты они преимущественно тем, что избавляются от останков морских обитателей, ядовитых или способных стать ядовитыми в каком-либо отношении. Ведь на Эйдернорне традиционно едят и такие дары моря, которые грозят отравлением, — но лишь если забыть перед едой удалить вредные для здоровья части тела. Таковыми могут быть крайне ядовитая селезёнка селезёнкового угря, мозг йомойомо, кости серной мурены или щупальца октолягушки. В остальном же эти животные вполне могут считаться первоклассными деликатесами.
Задача граатенкерла — собрать все опасные остатки и профессионально их утилизировать. Для этого он ранним утром ходит по улицам, звонит в свой известный всему городу колокол, кричит: «Выносите грааты! Выносите грааты!» — и складывает токсичные рыбные отходы в свой граатенский ранец. При этом он дымит своей трубкой граатенкерла — изящной пенковой трубкой, всегда набитой табаком из пляжного овса, — в том числе чтобы заглушить порой неприятные запахи мусора.
Пляжебеги, как подчёркивает мой путеводитель, — охраняемый вид. Это редкая разновидность чаек, существующая лишь на Эйдернорне и ставшая одной из визитных карточек острова. Пляжебег — светло-серая птица с желтоватым клювом; его пронзительный истерический крик сразу убеждает, что перед вами прибрежная птица, чьи голосовые связки должны противостоять шторму и грому прибоя. У него есть пара совершенно взрослых, здоровых крыльев внушительного размаха, но по невыясненным пока
Подобный отказ от работы, вероятно, не имеет равных во всём птичьем мире. Остаток жизни птица проводит на двух крепких ногах по пляжам (а теперь и по городам) Эйдернорна, где своей пьяной походкой повсюду лёпает, как говорят местные, питается падалью и мусором и своим назойливым визгом ужасно действует всем на нервы. Знаешь этих жалких душевнобольных, которые бесцельно бродят по любому большому городу, роются в отбросах и осыпают прохожих проклятиями? Вот таким представляется мне пляжебег в птичьем обличье. Когда он становится способным к размножению, он пешком поднимается к Северным утёсам, находит там партнёра, строит с ним гнездо в скальной стене, производит на свет ещё несколько пляжебегов, растит их, пока они не оперятся, и умирает, так ни разу больше и не полетев. Замонийский союз орнитологов уже семь раз избирал пляжебега «Комической птицей года», что является непревзойдённым рекордом в этой категории, дорогой мой Хахмед! Стало быть, перед нами подлинный чемпион орнитологического мира. Этим статусом чокнутый крикун, несомненно, обязан также своему умению — подобно попугаю, какаду или гомогомо — обманчиво точно подражать голосам других живых существ. Когда я шёл по Эйдернорну в САФЮАТ, за мной упорно ковылял пляжебег и снова и снова хриплым голосом алкоголика кричал: «Мелкорубленого не найдётся для слабовидящего моряка, старина?» — пока мне наконец не пришлось прогнать его пинком, потому что я больше не мог этого выносить.
Эти безумные птицы бегают (лёпают) здесь светлыми стаями, визжат, дико машут крыльями, словно вот-вот взлетят. Их тут многие тысячи. Когда пляжебеги не лёпают стаями, они, сбившись в кучки, как сытые утки, покачиваются на теперь большей частью спокойной воде гавани или целыми флотилиями дрейфуют на лёгких волнах у побережья. Очевидно, они мореходны: тонущего я ещё не видел. Эти несимпатичные твари не пользуются особой любовью ни у курортников, ни у местных, ибо они всего лишь нарушители спокойствия, производящие бессмысленный шум, вредный для здоровья птичий помёт и новых пляжебегов и не вносящие, кроме того, никакого полезного вклада в экологическое равновесие. Даже их пожирание падали считается негигиеничным и антиобщественным, потому что они никогда не уничтожают труп полностью, а лишь привередливо выклёвывают самое лучшее, на их взгляд. Изуродованные части туши при этом только разбрасываются дальше и затем остаются лежать. Омерзительно! Даже их помёт никуда не годится, поскольку в нём отсутствуют связывающие химические вещества, благодаря которым эйдернорнский чайчий помёт так образцово пригоден в качестве строительного материала. Помёт же пляжебегов приходится с трудом собирать и сжигать, поскольку он несёт опасность заражения.
И всё же эти нептицы, поскольку обитают исключительно на Эйдернорне и относятся к исчезающим видам, находятся под строжайшей охраной наттифттофского ведомства. Наттифттофские чиновники с материка раз в год пересчитывают их; охота на них и поедание их яиц запрещены законом. Таким образом, визитной карточкой острова они стали вовсе не за какие-то заслуги, а по сути лишь благодаря бюрократическому произволу и вынужденному, скрежеща зубами, терпению. Наглость побеждает! Единственная польза, какую из них можно извлечь, — писать их маслом или акварелью, вышивать их силуэты на наволочках, стилизованно обжигать на чайных чашках или кафельных плитках, вывязывать как узор на свитерах и так далее. В таком размноженном виде их затем сбывают туристам. В переработанном состоянии пляжебеги даже приносят деньги, и немалые! Весьма доходно бывает также назвать в их честь гостиницу или ларёк с рыбными булочками. Во всяком случае, эйдернорнцы явно так считают, потому что здесь каждое второе заведение зовётся «Пляжебег-такой» или «Пляжебег-сякой». Во время этой утренней прогулки я миновал не меньше двух дюжин лавок или предприятий, носивших в названии пляжебега: винный дом «Пляжебег», театр «Пляжебег», кондитерская «Пляжебег», пекарня «Пляжебег», «У пьяного пляжебега» (матросская таверна), «Маленький пляжебег» (пляжная одежда для детей) — пляжебег повсюду. В кафе есть пляжебежные пироги, в портовых забегаловках — пляжебежное пиво, в сувенирных лавках — чучела пляжебегов. А в упомянутом театре «Пляжебег» уже десятилетиями ставят лишь две разные пьесы, одна из которых называется «Кто разбудит пляжебега». Есть «Пляжебежная газета», которая всюду лежит бесплатно, а на каждой табличке с названием улицы сидит вырезанный из плавника пляжебег.
Поначалу я даже находил это довольно забавным. Спустя некоторое время — ещё по меньшей мере занятным, но затем в какой-то момент — просто раздражающим. А под конец поклялся свернуть шею первому попавшемуся пляжебегу, если мне ещё хоть раз придётся услышать его издевательское карканье! Но этого ведь нельзя. И потому в конце концов торжествует эффект изнурения: покоряешься неизбежному, обычно заходя в ближайшую лавку, покупая пляжебежную шапку и пакет пляжебежного корма, чтобы кормить пляжебегов.
Из брошюры «Эйдернорн для начинающих» я узнал, что несколько лет назад загадочный птичий грипп уже был готов избавить остров от пляжебежного бедствия. Тогда жителям следовало бы порадоваться и позволить делу идти своим естественным путём. Но вместо этого они сделали всё, чтобы выходить больных птиц и изолировать здоровых животных на всё время эпидемии. С тех пор популяция пляжебегов умножилась. Трижды в год проводится так называемый «Пляжебежный буденфист» — ярмарка в гавани Эйдергарда, которую, естественно, особенно охотно посещают пляжебеги. Они тогда важно расхаживают между лотками, неприкосновенные благодаря своему охранному статусу, привередливо роются в пищевых отбросах, клюют маленьких детей и совершенно естественно живописно засирают всё вокруг.
Я знаю, дорогой Хахмед, ты предпочёл бы сейчас узнать, как устроена вегетативная нервная система пляжебега и не ответственна ли за его отказ летать какая-нибудь аномалия мозговой доли. Но у меня пока не было случая присутствовать при вскрытии пляжебега, и я от всей души надеюсь, что такого случая больше не представится.
Незадолго до того, как я достиг Лёгочного холма, над которым возвышался САФЮАТ, по улицам вдруг пронеслись сильные порывы ветра. Немногие эйдернорнцы, оказавшиеся в этот неурочный час на
Мокрый до нитки, с карманами плаща, полными тающих градин размером с грецкий орех, и проклиная своего поющего погодного лягушонка в гостинице, я пробирался по унылым коридорам, пахнущим камфарой и эфиром. При этом я старался держаться как можно дальше от других пациентов, повсюду ковылявших, словно ходячие трупы; многие жалостно хрипели. Наконец я нашёл процедурную для промывания носа солёной водой и с гордостью предъявил подозрительной медсестре — тоже тритонке, но с кожей цвета ржавчины — своё особое удостоверение. Меня и впрямь тут же пропустили без очереди, мимо по меньшей мере десяти ожидавших пациентов, которым лечение требовалось куда больше, чем мне. Доктор де Бонг не хвастал: теперь я действительно был премиум-пациентом люксовой категории. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что литература не кормит! Несколько воспрянув духом от такого предпочтения, я вошёл в процедурную, где, однако, кривая моего настроения тотчас же резко рухнула вниз.
Почему, мой лучший друг Хахмед, в медицинских учреждениях так мало стараются смягчить страхи пациентов несколькими успокаивающими интерьерными находками? Неужели клиники и впрямь должны всегда выглядеть настолько клинически? Неужели так трудно выбрать приятный цвет для стен и расставить несколько горшков с растениями? Повесить несколько красивых картин? Распространить аромат еловой хвои или зажечь благовоние, чтобы перебить резкие запахи дезинфицирующих средств, напоминающие лишь о заразных болезнях и пересадке органов? Но и здесь всё было так же: царила обычная атмосфера смеси камеры пыток с холодильником. И я почти больше беспокоюсь о медицинском персонале, чем о пациентах. Интересно, как медсёстры и санитары могут день за днём работать в такой обстановке, не нанося непоправимого ущерба душе и рассудку. С моей лечащей медсестрой — снова тритонкой, на этот раз с нежно-зелёной кожей и жёлтыми глазами — это, очевидно, уже случилось. Её маскообразное выражение лица ясно давало понять, что для непринуждённой беседы у неё нет ни малейшей склонности. Поэтому я избавил её от любых замечаний, которые могли бы несколько разрядить обстановку.
Вместо этого я молча осмотрел инвентарь камеры пыток. Аппарат на стальном столе посреди комнаты — сложный, явно выдутый вручную лабиринт стеклянных трубок с железно-серой жидкостью внутри — выглядел изобретением душевнобольного алхимика.
— Это душ для горла и носа, — механически пояснила сестра, подталкивая меня к стулу перед прибором и заставляя сесть. — Жидкость в нём — чистая эйдернорнская морская вода, так что не бойтесь.
Не бояться? Да чего же мне было бояться? Того, что она с силой воткнёт мне в ноздри резиновые трубки аппарата и протолкнёт их до самого мозга? Того, что она поднимет душ так, что всю мою голову, нос, горло, глотку, все дыхательные пути и оба полушария мозга промоет ледяной морской водой, полной микроорганизмов? Именно это она и проделала своими четырьмя руками молниеносными, привычными движениями, прежде чем я вообще успел понять, что со мной происходит. И ещё как это нагнало на меня страху, мой лучший друг Хахмед! Ещё как!
— Скажите «гумдудель»! — резко скомандовала она, когда мой череп наконец полностью заполнился водой. Я был так ошеломлён и сбит с толку происходящим и нелепым приказом, что мне даже не пришло в голову усомниться в нём или тем более отказаться его выполнять.
— Хулмн… длуудуделль! — пробулькал я глоткой, наполненной морской водой. — Хууллмм.
Однажды в детстве более сильный товарищ по играм вдавил меня лицом в глубокую лужу. Тогдашние ощущения, травмировавшие меня на всю жизнь, были очень похожи на те, что теперь бушевали во мне: я испытывал нелепый страх утонуть, не замочив ног.
— Хулмн… длуудуделль! — повторил я в отчаянной надежде ускорить эту унизительную процедуру.
И тут это случилось: жидкость в моём черепе, казалось, от звуковых колебаний слова «гумдудель» так яростно вспенилась, словно в неё вдруг добавили шипучего порошка. В одно мгновение вся моя голова стала как котёл, в котором закипает вода. Мне и теперь неприятно представлять, насколько постыдно и унизительно должны были выглядеть последующие события. Ибо я просто ничего не мог с собой поделать и фыркая выпустил воду изо всех отверстий в голове. «Пфффррр!»
Изо рта, обеих ноздрей и даже из ушей жидкость ударила во все стороны. Должно быть, я выглядел как воздушный шар, лопающийся сразу в нескольких местах. Медсестра издала звук изумления и отпрянула от меня, словно вдруг обнаружила у меня симптом заразной смертельной болезни. А затем, дорогой Хахмед, вот тогда всё и началось по-настоящему! Я хотел издать возглас возмущения или протеста, но до этого уже не дошло. Потому что во мне поднялось атмосферное давление, и всё моё внимание ушло на то, чтобы его сдержать. Не знаю, пытаются ли вулканы время от времени предотвратить собственное извержение, но, если пытаются, они, должно быть, чувствуют примерно то же, что и я в тот миг. Но всё было напрасно. Ибо он неудержимо прорвался наружу — приступ чиханья.
Я чихнул. Раз. Второй. Потом третий и четвёртый. Пятый. Я глубоко вдохнул — хааах! — и всё закончилось. Но я так только думал, потому что вскоре последовало шестое чихание. Седьмое, восьмое, девятое. Десятое, одиннадцатое, двенадцатое. Тринадцатое. Четырнадцатое. Хааа-апчхи! Хааа-апчхом! На девятнадцатом я перестал считать — но тут-то всё по-настоящему и началось. Сперва я ещё сидел, ограничиваясь бессмысленным размахиванием рук, но потом встал, возможно, потому что подумал: если тело выпрямится, это прекратится.
Но не прекратилось. Я шатался по комнате, словно ожившая мумия, широко расставляя ноги и загребая руками, непрерывно чихая и разбрызгивая воду, как лопнувший шланг, в который толчками закачивают воду. Медсестра забилась в угол комнаты, прикрыла лицо бланком рецептов и хладнокровно наблюдала за мной, ничего не предпринимая.
— Позовите… Хааа… врача… — прохрипел
Медсестра подошла ко мне и заткнула мои ноздри ватными шариками, чтобы остановить кровотечение.
— Ах ты боже мой! — только и сказала она.
— Ах ты боже мой! — Больше вам нечего сказать? — прохрипел я. — Вы меня чуть не убили.
— Я-то тут ни при чём, — энергично запротестовала она. — Это была аллергическая реакция.
— Какая ещё реакция?
— Аллергическая реакция. Несомненно. И вообще-то это совершенно невозможно. Во всяком случае, ничего подобного ещё не бывало. У вас аллергия на нашу морскую воду! На нашу противоаллергическую морскую воду.
— Нфффт… — сказал я. — Что тут… нффф… необычного?
— Всё! Вообще-то это невозможно. Мы уже сотни лет используем эйдернорнскую морскую воду для лечения аллергий. Это одно из немногих природных средств, которые против них помогают. Аллергической реакции на нашу морскую воду не было ещё ни разу. Никогда! Ни у кого. Это прецедент! Я сообщу об этом нашим главным врачам.
— Так и… нффф… сделайте, — пропыхтел я. — Пожалуй, теперь мне следует в отделение интенсивной терапии? — Я снова сел и внутренне приготовился к худшему: обследованиям у главных врачей, возбуждённым дискуссиям, наркозу, срочной операции — возможно было всё. Не исключено, что целое отделение поместят на карантин, если это окажется вспышкой эпидемии.
— Нет, нет! — Медсестра впервые улыбнулась. — Это было необычно, но в конце концов всего лишь безобидная аллергическая реакция. Вы несколько раз чихнули, при этом в носу лопнул сосудик — вот и всё. Теперь вам следует долго прогуляться на свежем воздухе, лучше всего по пляжу. Тогда симптомы пройдут быстрее всего.
— Пройдут? — тревожно спросил я. — Откуда вы знаете? Я медицинский прецедент! Вы сами это сказали. Нечто доселе небывалое. Медицинская сенсация, так сказать. Откуда вам знать, как я отреагирую дальше? У вас есть дар предвидения? Вы ведь даже не врач.
Всего через несколько минут, мой дорогой Хахмед, я стоял снаружи перед санаторием, всё ещё слыша бессердечный смех медсестры, когда она вывела меня из процедурной, да почти вытолкала. Она ещё пообещала известить доктора де Бонга и назначить мне встречу с ним на завтра. А потом вышвырнула меня на улицу. Невероятно! Я ещё некоторое время постоял на ступенях САФЮАТ. Если я рухну, то лучше сейчас и здесь, на ступенях больницы, где меня вскоре найдут. Несколько минут я прислушивался к себе. В носу покалывало, в лобной пазухе едва заметно бурлило. Но в остальном не происходило — ничего.
Наконец я немного успокоился. Прогулка по пляжу — что ж, почему бы и нет? Всё-таки это было терапевтическое предписание специалиста; большего я сейчас едва ли мог ожидать. Я решил совместить необходимое с полезным. Отправлюсь к побережью — заодно наконец увижу свой первый маяк. Точно. Я достал карту острова и выяснил, что ближайшая башня находится к северо-востоку от санатория, на Северных утёсах острова, где расположены гнездовья пляжебегов, — всего в получасе ходьбы. Башня называлась «Эйдергардский ночник». Неудивительно, дорогой Хахмед, что я до сих пор не видел ни единого маяка, раз всё время находился в глубине острова или в городе. Эти штуки, естественно, стоят только у моря, большей частью в необитаемых местах. Итак, я отправился в путь. У этой медсестры не было сердца, зато она оказалась права: уже через несколько минут на свежем воздухе симптомы — зуд в носу, позывы к чиханию, жжение в слёзных каналах, приступы страха, беспокойный сердечный ритм — начали ослабевать. И всё же я не переставал тревожиться: если я так остро реагировал именно на единственное природное средство от моей аллергии, не означало ли это, что мои спазмы неизлечимы? Аллергия на противоаллергическое средство — может ли диагноз быть сокрушительнее, а состояние здоровья безнадёжнее? Такой ход лечения поверг меня в уныние. Колоссальная неудача уже при первом применении! Неужели я безнадёжный случай? Предаваясь этим и подобным мрачным мыслям, я брёл вдоль пляжа мимо бесчисленных дохлых медуз, неизменно держась на достаточном расстоянии от опасной морской воды. Неужели одно лишь прикосновение к ней опять вызовет аллергическую реакцию? Два пляжебега упорно преследовали меня, подражая жалобным крикам тюленей, пока я не разогнал назойливых птиц пинками. На большом расстоянии друг от друга на пляже лежали и громадные тёмно-зелёные комья, источавшие ужасную вонь. Я понятия не имел, были ли это останки животных или растений. Да и ни малейшего желания выяснять не испытывал. Именно так, по-моему, выглядит китовая рвота. Или останки смертельной для обеих сторон схватки между гигантской медузой и осьминогом, которые потом целое лето пролежали на солнце.
Во всяком случае, день начинался великолепно! Я ещё ничего не ел, зато, вероятно, уже потерял изрядное количество крови. Я чувствовал себя слабым, беззащитным и готовым блевать. Надо мной грозно клубилось буйно движущееся эйдернорнское небо, которое я уже научился не замечать, так что я тут же снова опустил взгляд к земле. В черепе у меня роились экзистенциальные вопросы о смысле бытия, нервы были на пределе, а в ноздрях торчали кровавые ватные тампоны. Так что для долгожданной встречи с предметом моих желаний я был вовсе не в идеальной форме. И всё же: это был исторический миг, когда я увидел свой первый эйдернорнский маяк!
Поначалу я различал его лишь смутно, потому что как можно плотнее щурился, защищая глаза от беспощадного островного ветра. В серой, замутнённой брызгами прибрежной дали показалось нечто бело-красно-полосатое, всё ещё в нескольких сотнях шагов от меня. Несомненно, это был Эйдергардский ночник. Я продолжил идти к нему и неотрывно глядел на эту штуку сквозь прищуренные глаза; с каждым шагом она, казалось, покачивалась: то была стройная башня в белых и красных полосах, с железной конструкцией наверху, напоминавшей зимний сад, и стальным балконом вокруг неё. Внутри находилась огромная лампа, в данный момент не горевшая. Вскоре я стоял совсем
Бесцельно я бродил вокруг этой невзрачной штуки. Фу! Есть ли вообще здание скучнее маяка? Большой фонарь — и больше ничего. Номер один из ста одиннадцати экземпляров. И теперь мне предстояло осмотреть ещё сто десять таких? Ну замечательно! Я разочарованно отвернулся. Пляжа здесь уже не было: сразу за маяком земля круто обрывалась к морю. Всё это было как-то ужасно удручающе, верно? Я надеялся на вдохновение, на путеводную нить в моём творческом кризисе. На поцелуй Орма. А теперь очутился на краю света, у пошлой башни с поперечными полосами и сломанной лампой. Я вынул ватные шарики из носа.
Тут я услышал звуки из башни. Или нет? Нет, всё-таки да: захлопнулась дверь. Звякнула посуда. Точно, при виде этой унылой трубы из чайкопомётного бетона я совсем забыл: внутри кто-то жил! Это открытие поразило меня как удар. Как вообще можно здесь жить? Что говорил доктор де Бонг? Самое интересное в маяках — вовсе не их внешний вид. Не то, что видишь с первого взгляда, а их содержимое. Обитатели башен.
Верно. И раз уж я здесь оказался, следовало хотя бы попытаться. Пусть это и не тот маяк, который рекомендовал мне доктор, но маяк есть маяк, верно? А если во всех башнях Эйдернорна живут гении, то и в этой должен обитать один из них. Что я терял? Мог получить от ворот поворот — и только. День и без того был испорчен, хуже уже стать не могло. Я собрался с духом, подошёл к двери и нажал на ржавый звонок. Бинь и бон!
Ничего. Никакой реакции.
После нескольких безрезультатных минут я позвонил ещё раз. На этот раз чаще и чуть энергичнее. Бинь, бон! Бинь, бон!
Ничего. Я позвонил в третий раз. Вдобавок аффектированно кашлянул. Пошаркал ногами. Постучал в дверь. Ничего. Ни единого нового звука изнутри. Неужели я и вправду что-то слышал? Или это просто ветер хлопал окном? Возможно, дома никого не было. Смотрители маяка тоже ведь иногда выходят наружу? За покупками и всё такое.
— А ну проваливай! — крикнул кто-то. Голос доносился сверху, и я поднял голову. Прямо надо мной было маленькое окно, но никого в нём не виднелось.
— Что? — спросил я. Я просто сделал вид, будто не понял этого недвусмысленного приказа.
— Исчезни! — произнёс грубый голос. Он доносился из открытого окна, я слышал его ясно и отчётливо. — Это частная собственность.
Я не отступал. — Ах, э-э, простите, пожалуйста, за беспокойство! Я хотел бы с вами поговорить. Я, э-э…
Да — кто? Писатель? Художник? С тем же успехом можно было сразу сказать: «Такой же сумасшедший, как вы! Отщепенец общества! Душевнобольной безвредного типа. Не поболтаем?» Нет, невозможно. Или сказать: «Хильдегунст фон Мифорез»? С доктором де Бонгом это сработало превосходно. Но мне было бы как-то неловко. Поэтому я сказал:
— Я… журналист. Из «Журнала пляжебегов». Наглая ложь! Она просто вырвалась у меня. Я ухмыльнулся, сам поражённый собственной дерзостью. Ну да, когда окажусь внутри, всё можно будет объяснить. Главное — сначала просунуть ногу в дверь. Старый приём коммивояжёра.
— Ты глухой, что ли? Проваливай, болван! — Окно захлопнулось с такой силой, что задребезжали стёкла. Я немедленно отошёл от здания, чтобы меня ещё не окатили ведром воды. Или чем похуже! От чудаков можно ожидать всего. Я отошёл от башни на несколько шагов и ещё раз обернулся — в гневе. Вот она, знаменитая достопримечательность Эйдернорна: совершенно обычный маяк, внутри которого сидит невоспитанный скандалист. Может, ночью башня и сияет ярко, но светлячки тоже сияют. Во всяком случае, ожидаемого прилива вдохновения я здесь не получу — это было ясно. Однако не повод же уже сейчас бросать полотенце: ведь это был только мой маяк номер один. Но, откровенно говоря, с какой стати следующий даст больше, чем этот? С какой стати его обитатель окажется менее невежливым, чем этот грубиян? Во всяком случае, я наверняка больше не стану так унижаться и стучать в дверь, чтобы меня отфутболили, словно торговца подержанными шнурками.
Говорящие надгробия, которые не разговаривают. Птицы, которые не летают. Барометр гумдуделей, который не работает. Средства от аллергии, вызывающие аллергические реакции. Маяк без света, со смотрителем без манер внутри — если быть честным, таков был на тот момент мой эйдернорнский баланс. Хорошо, решил я, тогда я радикально сокращу свои маячные изыскания. Возможно, осмотрю ещё несколько башен — при всём моём обилии времени мне почти ничего другого и не остаётся. Но многого от этих штук я больше не жду!
По крайней мере, все аллергические реакции исчезли, даже нос больше не покалывало. Что теперь? День был ещё молод. Чтобы выжать из него хоть что-нибудь положительное, вечером я мог бы пойти поужинать в «Рыбе-факеле». Пусть даже там мне встретится ещё больше невоспитанных кретинов. Но до вечера было время. Тут меня осенило: кракенфик! Я мог последовать ещё одной рекомендации доктора Тефринта де Бонга и навестить его другого брата. Точно. Чтобы взять свой первый урок этого популярного эйдернорнского вида спорта или хотя бы записаться на курс. Я порылся и достал визитную карточку с адресом рекомендованной школы кракенфика, после чего отправился обратно в город.
Как ты знаешь, мой дорогой Хахмед, я уже отучил себя чрезмерно таращиться на эйдернорнское небо, чтобы вновь не подпасть под его гипнотическое очарование. Но теперь, на обратном пути в Эйдергард, я всё-таки снова посмотрел вверх — вероятно, потому, что больше смотреть было особенно не на что. И мой взгляд тут же вновь оказался в плену! Я никак не мог его отвести! Будто серый облачный свод стал ещё живее, ещё гипнотичнее. Неужели в нём пульсировали вены? Чепуха! Неужели там и сям поблёскивали зубы? Вздор! Глаза, уставившиеся на
В детстве я порой слышал об облачных вихрях, способных засасывать живых существ, большие предметы и даже целые дома и вздымать их в небо. Сам я такого никогда не видел, но, если в детстве надвигалась гроза и я находился под открытым небом или, того хуже, на самом верху зубцов Линдурмфеста, всякий раз боялся, что в небе вот-вот образуются смерчи, схватят меня и утащат в море облаков. Этот детский страх охватил меня и теперь, здесь, на открытом участке у самого моря, где не было ни малейшей возможности укрыться. И всё же я не мог отвести взгляда. Я видел в облаках распахнутые пасти и глотки, которые открывались на миг ужаса и тут же снова смыкались. Мне почудился тонкий голос, призрачно напевавший прямо мне в уши, — но наконец мне удалось рывком оторвать взгляд! Приковать его к песку и до конца пути больше не поднимать. Так, понуро, я брёл вдоль берега, по этому бесконечному полю брани моря, усеянному мёртвыми ракушками, мёртвыми улитками, мёртвыми медузами и мёртвыми крабами, всё в направлении Эйдергарда, в самом что ни на есть мрачном настроении, пока пляжебеги стаями следовали за мной и насмехались своим хриплым карканьем.
Я вернулся в гостиницу, осыпал своего гумдуделя горькими упрёками за неточный прогноз погоды, надел одежду потеплее, схватил клёпер и наверстал завтрак в гостиничной столовой, удвоив обычные порции. Затем, с полным желудком и несколько воспрянув духом, я отправился в тот район Эйдергарда, где располагалось большинство заведений, в которых обучали популярным островным видам спорта. Там были парусные школы, клубы ныряльщиков, гребные клубы, рыболовные общества и так далее. Идти было недалеко: через несколько минут я добрался до маленькой колонии ярко раскрашенных деревянных домов с одичавшими палисадниками. Рекламных щитов частных школ ныряния за ракушками и сокровищами, гарпунирования, глубоководной рыбалки, пляжебега, сёрфинга, охоты на акул и строительства песчаных замков было не счесть. Уже сама легковесность этих построек свидетельствовала о том, что в этом жилом квартале, по-видимому, собрались жители, придерживавшиеся более непринуждённых взглядов на островную жизнь, преимущественно вольные художники жизни и бездельники. Здешним людям, похоже, было совершенно безразлично, что как минимум дважды в год ураган срывает кровлю с их временных крыш. Здесь жили совы и лежебоки, а наверняка ещё и несколько художников и фальшивых пиратских капитанов из Косого Ряда. О том же говорили многочисленные пустые винные бутылки перед дверями, причудливые абстрактные скульптуры в палисадниках и множество бродячих кошек, тёршихся о мои ноги. У ярко раскрашенных деревянных стен домов стояли доски для сёрфинга и каноэ, резные вёсла и клёперы. На бельевых верёвках висели водолазные костюмы и цветастые пляжные полотенца, рыболовные сети и плавки, а почти на каждой веранде позванивала ветровая музыка. Кое-где я видел в садах маленькие плантации растений, которые наверняка значились в реестре наркотических средств Замонийского министерства здравоохранения, но при определённых заболеваниях и при наличии справки разрешались для медицинского выращивания. Уж не гимп-грибы ли росли в тех цветочных горшках?
Нужный дом я нашёл без особого труда. На веранде стояли три медных водолазных шлема, над дверью висел искусно расписанный клёпер, а рядом с дверным звонком была прибита маленькая табличка, на которой значилось:
Я нажал на звонок и терпеливо подождал. Внутри некоторое время что-то грохотало и громыхало, опрокидывались пустые бутылки, потом дверь открылась, и меня приветствовал и пригласил войти молхлинг в пёстром халате. Это был Боханн де Бонг, который, как и Мануоло, тоже поразительно похож на доктора Тефринта де Бонга. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, поскольку, как он рассказал мне в ходе разговора, родился в один день со своими братьями — они тройняшки. Однако на этом семейное сходство и заканчивается, ибо братья де Бонг, как я вскоре убедился, не могли бы сильнее различаться характерами. Этот был почти вызывающе непринуждён и невозмутим, полная противоположность своему честолюбивому, скованному брату-медику и застенчивому Мануоло. От его развязной расслабленности движения казались ещё более змеиными, чем у доктора де Бонга, а в голосе звучала почти усыпляющая небрежность. Должно быть, забавно было бы представить сцены, разыгрывавшиеся в общей детской этой непохожей братской троицы. И наверняка было бы интересно понаблюдать, как все трое избирали совершенно разные жизненные пути. Здесь честолюбивый медик, там немногословный ремесленник, а тут спортивный прожигатель жизни. Сюжет для романа, «Братья де Бонг» или что-то в этом роде.
Мы быстро договорились о деловой стороне дела, несколько банкнот сменили владельца, и всё было улажено. Он благожелательно осмотрел резной клёпер работы своего брата и похвалил его надёжность и точность. Я изрядно обрадовался, что на первом уроке речь шла лишь о нескольких элементарных основах игры, которые можно было быстро объяснить, не выходя из дома. Боханн де Бонг показал мне, как держать клёпер (левая рука на нижнем клёпере, правая — на среднем клёпере), как ставить ноги (левая впереди, правая сзади, при ударе слегка приподнимать пятку правой ноги), как поворачивать корпус (поворачивать только верхнюю часть тела, не нижнюю), как держать голову, как дышать (на протяжении всего удара задерживать дыхание, выдыхать только после него) и дал несколько странное указание: при первом ударе представлять себе, будто собираешься дать смерти пощёчину. Последнее наставление немного меня озадачило, но я не хотел задавать вопросов, которые выдали бы во мне совершенного новичка.
На этом первый урок уже и закончился. Теперь я официально стал кракенфикером, и пути назад не было. Боханн, потребовавший, чтобы я называл его по имени, торжественно вручил мне в лапу Кракенфикерский хендбук — незаменимый свод правил всякого кракенфикера, неизменно используемый уже многие века, правда, в современном издании и переводе.
Особенно Боханн, казалось, гордился тем, что старые правила чистки клёпера в нём изменили и привели в соответствие с современными, более безвредными для здоровья средствами защиты древесины: он специально это подчеркнул и
Совсем неподалёку я нашёл милое уличное кафе, ярко расписанное декоративными рыбьими мотивами; его посещали не только жители квартала с их шумными детьми, но и многочисленные пляжебеги, которые между столиками и ногами так и пляжебегали и подбирали крошки пирога. Я выпил ужасный сок из эйдернорнских мидий (один раз — и никогда больше!), к которому подавали выпечку со скумбрией; её я раздал пляжебегам. Затем я с любопытством принялся за чтение Кракенфикерского хендбука. Этим я намеревался занять остаток дня, пока не наступит время идти ужинать в «Рыбу-факел».
Едва раскрыв этот труд, я впервые рассмеялся. Он насчитывал более трёхсот страниц, плотно набранных старомодным мельчайшим шрифтом и пересыпанных пояснительными рисунками. Уже сама форма была какой-то пыткой! И всё это я должен был не только прочесть, но ещё и выучить наизусть? При чтении первых фраз возникло подозрение, что староэйдернорнский текст перевели на новозамонийский, тоже сильно устаревший, то есть не старозамонийский и не нормативный современный замонийский, а нечто промежуточное. С издательской точки зрения весьма непрофессионально и провинциально: ни один ответственный редактор на материке не пустил бы такое в печать. Это был особый язык, свободный от всех оков действующей грамматики и, по-видимому, прочих правил тоже. То и дело меня озадачивали и забавляли совершенно незнакомые слова; часто они звучали невольно смешно и усиливали впечатление, будто формулировал здесь не носитель замонийского языка, а кто-то, выросший на эйдернорнском островном диалекте. Весело будет! Я вставил монокль для чтения и начал. Первое правило было ещё совершенно ясным и весьма недвусмысленным:
Параграфус I: Краак есть Краак.
Возразить против этого было нечего: заявление самоуверенное, оно позволяло надеяться на однозначный и ясно сформулированный свод правил. Я глубоко вздохнул: начало положено, остальное последует. Второе правило было столь же прямолинейным:
Параграфус II: Клёпер есть клёпер.
Я кивнул: согласен! Клёпер непременно должен быть клёпером, иначе он не был бы клёпером. Я опять расхохотался, чем привлёк внимание нескольких других посетителей. Поэтому я постарался отныне владеть собой и лишь тихонько хихикать себе под нос, если последуют новые приступы, поражающие мою диафрагму. Третье правило содержало, если я верно его истолковал, парадокс — и тут начались неприятности:
Параграфус III: Клёпер ниет клёпер, коли он шлаах есть.
Вот оно, первое непереводимое слово. Ниет означает «не», это я знал — но что означает шлаах? Возможно, под этим подразумевалось, что клёпер недостаточно замаринован в китовом жире, — таково было моё спонтанное толкование. Но это могло означать и что угодно другое. Семя смуты было посеяно, и дальше я читал уже с некоторой тревогой. Следующие двадцать страниц состояли сплошь из правил, по большей части понятных и вполне постижимых, но также чрезвычайно сложных и трудных для запоминания. Если действительно их соблюдать, до первого удара по Крааку могла пройти целая вечность. Ибо прежде следовало разгрести песок предписанным образом и расчесать траву (параграфусы 17–21), измерить силу ветра, причём ветер должен был дуть из нужной стороны света (параграфус 22), и так далее. Однако по-настоящему всё усложнялось, лишь когда игра наконец начиналась. С этого момента криптические правила были уже не исключением, а, ну да, правилом:
Параграфус 24,5: Если Краак дважды против восточного ветра ударен будет, не гукая, то надлежит от угла к востоку отмерить две тысячи локтей, и от угла к полудню две тысячи локтей, и от угла к западу две тысячи локтей. Но от угла к полуночи отмерять не след вовек.
Я даже не стал доискиваться до значения слова гукен или тем более до смысла этого правила, потому что дальше одно за другим следовали столь же многозначные предписания — параграфус за параграфусом, страница за страницей:
Параграфус 47,8: Если Краак затеряется в дюнах, игрок должен четырежды его befloochen, причём против направления ветра, господствовавшего во время удара.
Означает ли befloochen в самом деле, как я опасаюсь, «проклясть»? Тогда возникает вопрос: как надлежащим образом проклясть Краака? И как в такой ситуации определить направление ветра — а также что случится, если определить его неверно? О таких осложнениях мне даже думать всерьёз не дозволялось, равно как и о следующем параграфусе:
Параграфус 64,7: Если Краак приземляется в протоке, это краакопроток. Если краакопроток во время отлива, это отливный краакопроток. Если краакопроток во время прилива, это приливный краакопроток. Но если краакопроток между отливом и приливом, это зонгаттен.
Тебе незачем искать «зонгаттен» в справочниках, мой дорогой Хахмед, ибо держу пари: на материке не найдётся ни одного современного справочника, который перевёл бы это слово. Я уже почти готов побиться об заклад, что эйдернорнцы изобрели такие слова, как «гукен» или «зонгаттен» специально для таких, как я, чтобы отбить у нас, материковых крыс, охоту к кракенфику или вообще привести нас в смятение. Вероятно, и со следующим правилом дело обстоит так же; оно вполне способно стать моим любимым правилом кракенфика:
Параграфус 72b: Если Краака разыскивают в протоке, но не находят, так что полагают, будто он исчез в норе муулворпа, Краак считается verfloochet. Но verfloochet Краак означает три недели грамсиккена.
Чтобы заключить, что муулворп — это крот, не нужно быть ни лингвистом, ни натуралистом. Но я ни за что не стану ломать голову над тем, что такое грамсиккен и почему им нужно заниматься три недели. Я ни за что не стану грамсиккенить — даже одну-единственную неделю! К этому месту я уже был готов с хохотом швырнуть диковинное сочинение ближайшей стае пляжебегов на растерзание — а ведь это были лишь несколько безобидных примеров из области правил игровой механики. По-настоящему, дорогой мой Хахмед, дело становится серьёзным только в той части справочника, где рассматриваются помехи партии в кракенфик, создаваемые предметами или живыми существами. С этого места свод правил берёт высокий тон классической трагедии, ибо речь теперь идёт ни много
Параграфус 99,9: Если ужаска пересекает путь партии в кракенфик, ужаску дозволено сжечь — при условии, что ужаска, отягощённая валуном, плавает в воде. Но если ужаска, отягощённая валуном, в воде не плавает, сжигать её также не следует, а следует лишь заклёперить.
Не считая пресловутого и, к счастью, запрещённого молота ужасок, я до сих пор нигде не читал ничего более враждебного ужаскам. Вообще-то похвально, когда бережно хранят старинные письменные свидетельства и традиции, но ведь в замонийском обществе существует и некоторый духовный, и моральный прогресс, не так ли? В подобном случае следовало бы хотя бы воспользоваться сносками и указать на принципиальную порочность средневековой вражды к ужаскам. Предостерегающее замечание о сожжении ужасок было бы по меньшей мере уместно, верно? Но в этом «Справочнике» — ничего подобного. Кстати: а есть ли сейчас на Эйдернорне ужаски? Я не видел ещё ни единой. Неужели они исчезли с острова в Средние века, потому что по глупости все без исключения забредали в идущие партии кракенфика?
Однако, как показало дальнейшее чтение, чтобы при игре в кракенфик пролилась кровь, ужаска вовсе не обязательна. Нет, вполне достаточно, чтобы два игрока повздорили, — и вот уже целые семьи и племена истребляют друг друга:
Параграфус 104,7: Если кракенфикер ударит другого кракенфикера клёпером, ибо хотел краакфикнуть Краака, он должен уплатить побитому тридцать фекелей.
Начинается всё безобидно. Я не знаю, что такое и сколько составляет один фекель, не говоря уж о том, сколько составляют тридцать, но, по-видимому, это денежная единица и своего рода правило возмещения ущерба. То есть компенсация за боль, если случайно заедешь другому игроку клёпером. Хотя я не вполне понимаю, почему платить надо, только если это вышло случайно. Но дальше ещё лучше:
Параграфус 105,7: Если кракенфикер ударит другого кракенфикера клёпером, не желая краакфикнуть Краака, и тот от этого умрёт, он должен уплатить родственникам семь овец или двенадцать бочек сельди.
Это значит, что, если я случайно задену кого-нибудь клёпером, мне придётся выложить тридцать фекелей, а если я намеренно забью его насмерть, отделаюсь семью овцами или несколькими селёдками? Иначе я не могу истолковать это правило. И в том же средневековом духе всё продолжается:
Параграфус 107,4: Если игрок ударит другого игрока клёпером так, что тот умрёт, и не уплатит родственникам семь овец или двенадцать бочек сельди, родственники должны вымазать его дёгтем, вывалять в перьях пляжебегов и утопить в свинцовом гробу у Северных утёсов Эйдернорна.
Стало быть, мы, по-видимому, уже не просто участвуем в партии кракенфика, а оказались в разгаре самой настоящей кровной вражды. С этого места всё идёт совсем уж лихо, особенно в главе «Препятствия», под которыми подразумеваются не физические ограничения игроков, а живые существа, обычно без собственной вины задерживающие ход игры:
Параграфус 113: Если умирающий тюлень препятствует ходу партии с клёпером, тюленя дозволено забить насмерть ударами клёпера. Но если партии с клёпером препятствует умирающая овца, забить её насмерть ударами клёпера дозволено лишь при условии, что владельцу овцы в возмещение будет выдана бочка сельди. Но если это вольная овца, мёртвая овца принадлежит тому игроку, который нанёс последний удар клёпером.
Изо всех сил я пытался оценить разумное в этом правиле. На первый взгляд оно может показаться варварским, однако свидетельствует и об удивительно развитом для столь ранней эпохи правосознании, почти о первых зачатках юриспруденции. Особенно мне нравится, что уже тогда умели отличать овцу от вольной овцы, то есть частную собственность от общего достояния. Впрочем, невольно спрашиваешь себя: почему нельзя было просто продолжить игру, обходя раненую овцу или тюленя? Но, полагаю, подобная смена курса затронула бы столько параграфусов кракенфика, что партия затянулась бы ещё на несколько месяцев. Могу ли я надеяться, что ныне такое раненое животное отвозят к ветеринару? Но почему же это всё ещё написано в своде правил? Те же основополагающие вопросы относятся и к проблеме ужасок. По-настоящему невыносимым чтение справочника кракенфикера стало, однако, лишь когда в игру вступил ещё и пляжебег:
Параграфус 123: Если игрок попадёт Крааком в бегущего пляжебега, это означает величайшее несчастье, и остальные игроки вправе бить его клёперами до тех пор, пока он не умрёт и Квакваппа не будет умиротворена.
На этом месте я прервал чтение; возможно, виной было зловещее на слух слово «Квакваппа», которое по необъяснимой причине испугало меня, хотя я не имею ни малейшего понятия, что оно означает. Не говоря уже о том, что лишь эйдет третьей категории, подобный тебе, способен запомнить такое количество сложных, диковинных и отчасти варварских правил, мой дорогой Хахмед, продолжать чтение не имело ни малейшего смысла. Я совершенно не понимаю, как целый островной народ мог на протяжении многих веков поддерживать фанатичное увлечение спортом, который, очевидно, выдумали душевнобольные, склонные к фетишизму правил, навязчивому порядку и мучительству животных, — о проблеме ужасок я уж вовсе не говорю. На материке человека, явившегося с таким варварским сводом правил, засунули бы в куртку, которая застёгивается на спине! Итак, моя проблема такова: как дать понять подобным братьям де Бонг, которые, очевидно, впитали этот вид спорта с молоком матери, что я думаю о нём, не оскорбив их смертельно и не бросив им в лицо обвинений во вражде к ужаскам и средневековой отсталости? Задача деликатная.
Я мог бы разве что сделать вид, то есть несколько дней притворяться перед де Бонгами, будто интересуюсь кракенфиком. Это должно быть выполнимо. А потом я мог бы симулировать растяжение запястья или что-нибудь ещё и вовсе выйти из игры. В одном из журналов я читал о «руке кракенфикера» — хроническом заболевании сухожилий, которое поражает даже профессионалов. Вот решение: немного подилетантствовать в кракенфике, сыграть одну-другую партию, а затем симулировать травму. Это в любом случае лучше, чем уже сейчас швырнуть им под ноги дорого оплаченный клёпер и поставить на карту мои прекрасные привилегии. Так сказать, дипломатический выход по частям. Точно! Мои актёрские способности, конечно, не слишком выдающиеся, но для этого их хватит.
Теперь понемногу пришло время возвращаться в гостиницу, чтобы полить гумдуделя, привести себя в порядок и наконец отправиться ужинать в «Рыбу-факел».
Множество эксцентричных гениев и лучшая рыба Эйдернорна — вот что обещал мне доктор де Бонг. Я убрал справочник
* * *
Перейдём же, мой дражайший Хахмед, к вершине исполненного вершин четвёртого дня моего лечебного пребывания на острове Эйдернорн.
«Рыба-факел» находится на маленькой улице портового квартала, именуемой Пляжебежным переулком; там расположены и другие пользующиеся доброй славой заведения Эйдергарда. Если в этом городе вам целенаправленно хочется потратить на еду слишком много денег, Пляжебежный переулок — верный адрес. Это боковой переулок Косого Ряда; когда я прибыл, там стояло не меньше двух дюжин конных экипажей, а на козлах сидели фросслинги в толстых пальто и ожидали клиентов. По улице бродило довольно много туристов и курортных гостей, и я уже беспокоился, достанется ли мне вообще столик. Старинный фахверковый дом производит ухоженное, но непримечательное впечатление — если не считать броского полурельефа из раскрашенного дерева, висящего на двух цепях над дверью и впечатляюще изображающего жуткую глубоководную рыбу, давшую заведению имя. Тогда мне и не снилось, что ещё этим вечером я целиком съем такое рыбье чудовище — от головы до хвостового плавника.
Довольно необычным показалось мне полное отсутствие кухонных или рыбных запахов, которые обычно веют навстречу ещё с улицы, едва входишь в заведение. Не было ни возбуждающих аппетит ароматов поджаренного чесночного хлеба или жареного лука, ни лимонных и лавровых запахов, обычно сопровождающих блюда из рыбы и моллюсков. Мне казалось, будто я вхожу в портновскую мастерскую или фарфоровую лавку: ничто не выдавало в этом месте ресторана. И уровень шума тоже не позволял предположить, что это популярное заведение, откуда обычно навстречу мне выплёскивались бы звон приборов, стук бокалов, бряцанье фарфора, гул голосов и смех. Здесь царила почти могильная тишина. Даже в тёмном вестибюле я слышал лишь редкое щёлканье и позвякивание да время от времени приглушённое покашливание. Боже мой, здесь было благоговейнее, чем на похоронах! Неужели я по ошибке вошёл в одно из многочисленных похоронных бюро квартала? Но нет, это и впрямь был популярный ресторан, в чём я окончательно убедился, войдя в просторный обеденный зал. Да, всё-таки ресторан — со всем, что к нему полагается: несколько дюжин отдельно стоящих круглых столиков с чистыми скатертями, за ними трапезничающие гости, производившие это щёлканье и позвякивание приборов и посуды, а также сдержанное покашливание; между столиками деловито сновали официанты в старомодных фраках. Да, теперь я различил то один, то другой травяной аромат, а откуда-то доносилась тихая музыка. Ну разумеется: это был ресторан высшей категории, которому, само собой, не требовалось заманивать гостей в ловушку вульгарным запахом поджаренного чесночного хлеба и горелого жира. Не пляжная рыбная забегаловка. Эти гости приходили сюда не заказывать туристическое меню, а приобщаться к новаторским достижениям высокой гастрономии. Чтобы вкушать блюда, чьи ароматы не валят из вытяжной трубы, а раскрываются лишь на нёбе. Сюда не приходили и перекрикиваться через стол или горланить песни ко дню рождения. В «Рыбе-факеле» трапезничали так, как наслаждаются концертом классической музыки: по возможности не издавая собственных звуков, с предельной сосредоточенностью и погружённостью в себя. Дражайший Хахмед, я нисколько не преувеличиваю, говоря, что, переступив порог обеденного зала, ощутил, будто ступил на дно океана. Я едва не задержал дыхание, чтобы не хлебнуть воды. Толстые ковры с орнаментами в виде кораллов, морских звёзд и раковин были податливы, как песчаное морское дно, и впитывали каждый лишний звук. Чёрные настольные свечи из лавового воска (ещё одна эйдернорнская особенность 6 ) давали особенно приглушённое освещение. Поскольку был вечер, естественный свет сюда уже не проникал, но окна всё равно были задёрнуты тяжёлыми шторами, пышно расшитыми мифологическими морскими чудовищами — морскими змеями, гигантскими крабами и прочими. На стенах висели картины маслом в великолепных золотых рамах: на них были изображены рыбы, причудливым образом представленные знатными господами, монархами или богатыми купцами, в роскошных одеяниях и драгоценных украшениях, в важничающих позах, написанные в манере старых мастеров. Между ними висели древнейшие морские карты, вероятно бесценные. Я был очарован. У этого заведения был стиль.
Картины висели на рыбных обоях высочайшего качества, какие я уже видел в лавках Косого Ряда: они были покрыты переливающейся разноцветной чешуёй, изящно отражавшей свет свечей. Потолок зала был сделан из светло-зелёного стекла, пронизанного крупными воздушными пузырями, и создавал впечатление, будто смотришь с морского дна вверх, на колышущуюся водную поверхность. В стекло были заключены несколько рыб-фонарей, знакомых мне по уличному освещению Эйдергарда; они тоже источали тонкий свет.
Вот почему я едва не разочаровался, когда изо рта официанта — лесного гнома в элегантной официантской форме — ни одного воздушного пузырька не поднялось, когда он заговорил со мной и несколько высокомерно осведомился о моих пожеланиях. Только лесные гномы умеют, несмотря на свой малый рост, смотреть на всякого сверху вниз; потому-то они так востребованы в качестве персонала дорогих ресторанов. Не найдётся ли ещё свободного места, робко спросил я. Он обеспокоенно огляделся, глубоко вздохнул — и затем серьёзно кивнул. Повезло: оставалось ровно одно незанятое место! Меня проводили к столику на одного посреди зала; я с облегчением занял его и с этой минуты был твёрдо намерен развлечься по-царски. Какая удача! Последнее свободное место.
Я бессмысленно промокнул губы салфеткой и незаметно огляделся. В нише ресторана, которая на деле была отдельной комнаткой, сидел небельхаймец в отслужившей своё гребной лодке, украшенной раковинами, и играл на музыкальном инструменте, похожем на помесь гармошки моряка, органа и железного лёгкого. Как я позднее узнал от официанта, это был так называемый норнерский орган солёного воздуха. Инструмент, который производят исключительно в городе Норнинге, расположенном на другой половине острова и внесённом в мой список для осмотра, и который, как утверждают, безупречно работает лишь в эйдернорнском бодрящем климате. В иных местах он издавал бы только диссонансные звуки и быстро ржавел. Назвать необычную музыку, которую небельхаймец извлекал из органа солёного воздуха, эфирной было бы недостаточно точно. Она звучала, как лёгкий ветер, дующий сквозь органные трубы, но к ней примешивались жалобные всхлипы, порой столь потусторонние, как жуткие звуки, доносящиеся во время бури из открытых дымоходов. Сейчас это звучит довольно страшно, но страшным не было, потому что такие звуки пугают лишь тогда, когда слышишь их не сложенными в музыку. Если кто-нибудь совершенно немузыкально и наугад дудит на страшномешке, это тоже звучит страшно. Но когда эти тоны вплетены в мелодичные
В углу музыкальной комнаты стояли на постаменте из китовой кости капитанские часы, чьи стрелки (опять-таки!) остановились за пять минут до двенадцати. Случайность или эйдернорнская причуда? Это я тоже вскоре выясню, дорогой Хахмед! Во всяком случае, всё указывало на то, что вечер предстоит жутко-прекрасный, хотя я не мог отделаться от гнетущего чувства, будто гости и персонал оценивают меня краем глаза, как дебютанта или экзаменуемого. Это был не ресторан с постоянно меняющейся публикой, куда то и дело забредают новые туристы, чтобы потом никогда больше не показаться. Нет, здесь было изысканное постоянное заведение для состоятельных местных жителей. Со всеми присущими ему признаками: во-первых, уровень шума, если не считать музыки, стремился к нулю. Во-вторых, привычное, почти семейное обращение гостей и персонала друг с другом, обходившееся почти без слов: официантам не задавали лишних вопросов, заказы делали лишь шёпотом. В-третьих, почти все гости были либо коренными эйдернорнцами, либо давно жили на острове, что я мог определить по их обветренным лицам и одежде. Единственным новичком в этом ресторане был совершенно очевидно — я.
Около добрых двух дюжин из, быть может, шестидесяти гостей «Рыбы-факела» были смотрителями маяков. Откуда я это знал? Да просто на шее у них висел маленький, но безошибочный знак, на который указал мне доктор де Бонг: золотая должностная цепь с морскими символами — морской звездой, стилизованной падпараджа-раковиной, розой ветров. И доктор де Бонг оказался прав: эти позолоченные штуковины выглядели не особенно модными или ценными, а как детские украшения из лавки пиратских принадлежностей.
Для меня они в любом случае были бесценны, ибо теперь я с первого взгляда знал, кому в этом ресторане следует уделить наибольшее внимание. Среди них были гномы, полурослики, халухатцены, фернхахены, друиды, геммлинги, дверроги, псолинги и лягволинги, тростниковые гномы и тверпены, хотцены и желтолицые, даже один вольпертингер. Судя по происхождению, для смотрителей маяков, похоже, вообще не существует никаких ограничений. Эйдета среди них, к сожалению, не было, дорогой Хахмед. Ни в одежде, ни в поведении я не заметил никаких особенностей, разве что большинство из них, по-видимому, не слишком заботилось о внешности. Многие носили принятую на острове грубую одежду, у некоторых были неухоженные бороды и причёски, явно давно не встречавшиеся с парикмахером. Они сидели за своими столиками поодиночке и, как я с удовольствием отметил, не удостаивали друг друга ни единым взглядом.
Один из многочисленных, беспрестанно сновавших официантов, все до единого лесные гномы, молча подал мне помпезное меню, и я внимательно, с восхищением изучил предлагаемые блюда. Небольшая выдержка из него, дорогой Хахмед, даст тебе представление о том, что здешняя кухня не имела ничего общего с привычными булочками с селёдкой, салатами из креветок и рольмопсами рыбных забегаловок:
В этом и состоит решающее отличие, делающее меню «Рыбы-факела» совершенно особенным: рыбы, которых здесь подают, — в отличие от большинства прочих морских обитателей, предлагаемых в эйдернорнских заведениях, — до поимки не видели даже отблеска света. Это глубоководные существа. Они происходят из чужого, тёмного мира без воздуха и света, который никогда не покидают добровольно. Они столь же чужды нашему миру, как обитатели другой планеты. Все они попадают в нашу среду обитания, только уже мёртвыми, ибо никто из них не переживает даже подъёма к верхним слоям океана.
Должен признаться, при чтении этих названий рыб перед самой едой меня посетили исключительно неаппетитные мысли, и меня даже слегка затошнило. Мне предстояло съесть обитателей другого измерения на глазах у всех этих людей, не утратив самообладания, — вот какому испытанию я себя подверг. Мне было совершенно необходимо вино, и как можно скорее! Я едва успел поднять руку, чтобы подозвать официанта, как тот уже стоял рядом со мной.
— Винную карту господину? — заговорщицки прошептал он и сунул её мне под нос, прежде чем я успел ответить. Она была величиной с ежедневную газету, но, раскрыв её, я разочаровался. Предлагалось всего одно вино — в виде вклеенной бутылочной этикетки.
— Мы подаём только местные продукты, — пробормотал официант мне в ухо. — Таков наш гастрономический принцип. Остров мал, площадь для выращивания винограда крайне ограниченна, да и лишь немногие сорта винограда переживают суровый климат. Поэтому у нас всего одна винная марка, да и бутылок её немного. Это очень, очень редкое вино.
Лишь теперь я понял, что он отчаянно пытается оправдать цену напитка. Я взглянул на крохотную цифру под этикеткой и несказанно обрадовался, что уже сижу. Цена была столь
Он молча кивнул и щёлкнул пальцами, после чего к моему столику приплыл другой официант — вероятно, сомелье — и подал бутылку, так живописно покрытую коркой солёного морского песка и крохотных ракушек, что я предположил: её десятилетиями хранили в морском гроте.
— Мы десятилетиями храним его в морском гроте, — доверительно сообщил мне сомелье, привычно откупорил бутылку и налил мне полный бокал, даже не дав сперва попробовать глоточек, как обычно принято. Когда после короткого взгляда на бокал я вновь посмотрел на него, он исчез, словно растворился в воздухе. К этому времени я чувствовал себя гостем магического представления, которого против воли вытащили на сцену, чтобы вскоре распилить в деревянном ящике. Словно всё это было устроено исключительно для меня. Что ж, в моём личном распоряжении была целая бутылка дюнного вина, десятилетиями выдерживавшегося в морском гроте и стоившего столько же, сколько подписанное первое издание Дёлериха Мозгофидлера, — с таким ведь можно вынести почти всё, не правда ли? Я отхлебнул вина — и с огромным трудом удержался, чтобы тут же не выплюнуть его на ковёр! Блэ-э-эх! Это пойло было не просто кислым, о нет! Это было бы чудовищным преуменьшением. Оно пахло так же едко, как кислота, которую алхимики заливают в свои батареи, и отдавало морем, рыбой, водорослями и неразбавленной уксусной эссенцией. Это что, песок хрустел у меня на зубах? Именно так: впервые в жизни мне довелось отведать вино с песчинками. Шутка? Испытание? Оскорбление?
С величайшим усилием, вероятно строя совершенно нелепые гримасы, я проглотил этот глоток, прекрасно зная, что за мной украдкой наблюдают по меньшей мере три дюжины пар глаз. Что теперь? Подозвать официанта? Отправить назад эту океанскую солоноватую воду? Прочесть ему лекцию по энологии? Или вовсе не поднимать шума? И понемногу выливать непристойно дорогостоящий уксус под стол, на впитывающий ковёр? Ведь один вариант был совершенно исключён: пить это едкое пойло. Скорее уж я залпом осушил бы чашу с болиголовом. Но прежде чем я успел принять решение, к столику уже причалил очередной официант и пожелал принять заказ на первое блюдо.
— Господин уже выбрали?
Нет, господин не выбрали. Но, застигнутый врасплох и вместе с тем охваченный дерзостью, я заказал блюдо, звучавшее наиболее неаппетитно: вампирского кальмара в соусе из собственной крови. Хотел ли я произвести впечатление на официанта? Боюсь, что да. Однако он никак не выказал чувств. — Превосходно — замечательный выбор, — прошептал он, коротко и механически поклонившись. — Наши ныряльщики поймали вампирских кальмаров только сегодня утром, совсем свежими.
Заметь, дорогой Хахмед: нашими ныряльщиками — а не нашими рыбаками. От этого мне захотелось глупо хихикнуть, и я понял: вино уже начинало действовать. Да, причиной тому наверняка был этот крохотный глоток вина, ибо столь внезапная перемена настроения должна была корениться в химии моего тела. Казалось, все мои внутренние зажимы разом ослабли. Да, я и впрямь расслаблялся. Хм, это вино, по-видимому, было типичным эйдернорнцем: на вкус оно не годилось — попросту говоря, от него тянуло блевать, — зато выполняло своё назначение. Как всё на этом острове: каждая вещь действовала по-своему — строптиво, сдержанно, а порой и грубо. С первого взгляда остров казался неинтересным, неприветливым и враждебным жизни, но со второго — пленительным, увлекательным и даже продлевающим жизнь. Если дать этому клочку суши возможность проявить своё действие, он делает это впечатляющим образом. Как и это вино: на вкус оно было отвратительно, зато опьянение от него — крепкое, как береговой гном.
Я сделал ещё глоток, и на этот раз мне уже удалось удержать мимику под контролем.
— Не желаете к еде немного ураганного хлеба? — проворковал мне в ухо голос. Он принадлежал ещё одному Грюнвальдскому карлику, который поставил на стол миску с серыми ломтями хлеба, коротко ободряюще взглянул на меня и тут же исчез.
Ого — здесь подавали ураганный хлеб! Вот это было превосходно. Изголодавшись, я набросился на него и тотчас проглотил три пыльно-сухих ломтя, запивая их остатком вина в бокале и презрением к смерти. Я признал, что эта бурда уже вовсе не так уж мерзка на вкус, а просто напоминает сок квашеной капусты, приправленный лимоном и песком. Будем честны: в конечном счёте совершенно неважно, каков вкус у чего бы то ни было. Важно действие. Это относится к любой пище. Вкус пища ощущается лишь несколько секунд, действует же гораздо дольше. Секунда на языке — вся жизнь на бёдрах. Так ведь говорят?
«Наши ныряльщики поймали вампирских кальмаров только сегодня утром, совсем свежими!» Одно это замечание уже дарило мне щекочущее чувство, будто я отправился в авантюрную миссию, в кулинарную экспедицию в неисследованные глубины. Об этом меня тоже просветил путеводитель: местных ныряльщиков-рыболовов в стальных колоколах спускают с искусственных плавучих островов далеко от южного побережья Эйдернорна в глубоководье, чтобы в абсолютной темноте расставить там сети. Им никогда не известно, что в них попадётся и какие редкости океанической фауны они поднимут наверх. На рыбном рынке за них платят такие цены, о каких обычные рыбаки могут лишь мечтать.
Но за своими кулинарными изысканиями я не должен был пренебрегать куда более важной миссией! Напомню тебе, дражайший Хахмед: прежде всего я находился здесь, чтобы изучить привычки и ритуалы смотрителей маяков. Я налил себе ещё вина; на этот раз оно уже казалось чуть терпимее, вроде лимонада, в который забыли положить сахар. Просто опрокинуть эту дрянь в себя! И быстренько заесть ещё ломтём ураганного хлеба. Вот так! Подкрепившись подобным образом, я мог продолжить наблюдение. Сперва я принялся изучать остальной интерьер. Обстановка и внутренняя архитектура заведения были поистине образцовыми. Между масляными картинами висели анатомические рисунки глубоководных рыб и медные гравюры подводной флоры. Я вообразил, насколько забавнее было бы, носи официанты водолазные костюмы с огромными медными дыхательными шлемами и подавай рыбу, насаженную на гарпуны, как можно более медленными движениями — словно в подводном балете. Несколько карликов могли бы сидеть под столами и выпускать мыльные пузыри, поднимавшиеся к потолку, как воздушные. Эта мысль снова вызвала у
Ты знаешь, друг мой: каждый хороший писатель — ещё и тайный сыщик. Нюхач, зевака и вуайерист. Природное любопытство, врождённый скепсис, точная наблюдательность и комбинаторное воображение входят в его профессиональное снаряжение. Вскоре я заметил несколько особенностей в поведении смотрителей маяков, прежде ускользавших от меня именно потому, что те вели себя неприметно. Нет, мне не показалось, будто они с ожесточением смотрели друг сквозь друга. Они любой ценой избегали зрительного контакта. Это было крайне подозрительно! И в том, как они поглощали пищу, было нечто ритуальное, почти хореографическое. Да, они и вправду двигали приборами так, словно следовали такту странной музыки солевоздушного органа, словно тысячу раз это отрепетировали, как мимы, в совершенстве выучившие мимику и жесты. За этим явно скрывалась система! Намерение, тайная цель. Или моё воображение опять разыгралось?
Я выпил ещё вина. Да не такая уж дрянь, в конце концов. Почти деликатес. Ещё ломоть ураганного хлеба? Почему бы и нет? О, да это уже последний! Когда я поднёс его ко рту, официант почти одновременно поставил на стол корзинку с новыми ломтями и убрал пустую. Обслуживание здесь и впрямь было первоклассным и работало как часы.
Я украдкой переводил взгляд из-под опущенных век со стола на стол, сосредоточившись на смотрителях маяков и нигде не задерживаясь дольше долей секунды, чтобы не привлечь к себе внимания. Да, и впрямь было странно, как они беспрестанно двигали по скатертям ножи и вилки, стаканы и салфетки. С виду небрежно и случайно. С чего я вообще взял, будто за этим кроется какой-то замысел, даже система? Ну, дорогой Хахмед, один, например, после каждого кусочка трижды откладывал вилку. Три раза. Клал её, снова брал, снова клал — и так далее. Это же ненормально! Другой пять раз подносил ко рту суповую ложку. Пять раз при каждом глотке. Один ровно пять раз дул, прежде чем проглотить горячий бульон. Они крутили салфетки по часовой стрелке, переставляли их, словно стрелки на циферблате. Передвигали перечницы и солонки, как шахматные фигуры. Двигали туда-сюда стаканы с таким мечтательным видом, как дети, возящиеся с игрушками. Клали приборы то крест-накрест, то треугольником. Или квадратом, или в иных геометрических сочетаниях. Были ли это знаки? Числа? Буквы? Шифры? Они снова и снова вытирали салфетками рот, даже когда губы уже давно были совершенно чисты. Шорк, шорк, шорк — два раза, три раза, четыре раза, пять раз. То один, то другой… У всех был один и тот же нервный тик? Быть может, это типичные причуды смотрителей маяков, развившиеся в одиночестве их изолированных жилищ? Профессиональная болезнь? Во всяком случае, одно было ясно: доктор де Бонг оказался прав. На Эйдернорне вполне можно было развлечься — надо только знать, как и где. «Рыба-факел» и её посетители, по-видимому, прекрасно для этого годились. Время во всяком случае пролетело незаметно, и наконец принесли первое блюдо:
Я так долго недоумённо таращился на блюдо в тарелке, что вспомнил изречение моего крёстного отца в поэзии Данцелота фон Слоговерта: «Что можно жевать, то можно и есть».
Вероятно, лишь дюнному вину я был обязан тем, что в конце концов пересилил свою робость и решился съесть нечто, похожее на иллюстрацию из книги о неизлечимых болезнях. Я неохотно отрезал от головоногого крошечный кусочек, вознёс Орму краткую молитву, поднёс его к губам на слегка дрожащей вилке и понюхал. Он ничем не пах — во всяком случае, ничем отвратительным. Итак, вздохнув, я положил его в рот. Вкус у него тоже был никакой — или нет? Я благоговейно жевал. И вдруг снова вспомнил восторги доктора де Бонга:
«Мясо этих рыб обладает совершенно необычной консистенцией. Оно плотнее. Концентрированнее. Всё из-за высокого давления, которому подвергаются глубоководные рыбы. Их вкус сведён к самой сути — между рыбой и глубоководной рыбой такая же разница, как между углём и алмазом».
И впрямь, дражайший Хахмед: я ещё никогда не ел морского обитателя, который так интенсивно, так концентрированно отдавал бы вкусом своей стихии, как этот. Обычно в гастрономии это считается убийственным приговором. Ведь, желая подчеркнуть, насколько рыба легко усваивается, обычно говорят, как мало рыба отдаёт морем или рыбой: «Она совсем не рыбная на вкус, нет, скорее напоминает курятину» — или что-нибудь в этом роде. Однако это жуткое глубоководное чудовище по части океаничности вкуса далеко превзошло всё, что мне когда-либо доводилось есть. Правда, на восхитительный, я бы даже сказал — триумфальный лад.
Повторное покашливание вырвало меня из раздумий. Я взглянул в сторону и увидел, что рядом со столом навытяжку стоит официант. Гномов всегда так легко не заметить!
— Не желаете ещё бутылочку дюнного вина, господин? — шёпотом спросил он.
Сперва я лишь ошалело уставился на него, будто очнулся после наркоза, потом — на пустую винную бутылку перед собой. Наконец я отозвался: — Ах, э-э, да, конечно! Принесите ещё одну! И он уже исчез. Боже мой, я и не заметил толком, что уже вылакал всю бутылку! Да и целого кальмара умял, словно в трансе. Но до чего же, чёрт возьми, хорошо шло это дюнное вино! В самый раз к столь насыщенному вкусом морскому обитателю. И вот уже другой официант приплясывая принёс новую бутылку, словно в гастрономическом балете. Вот как должно проходить совершенное меню! В превосходном настроении я заказал у него ещё два блюда.
«Слушаюсь, господин: призрачную камбалу на пару и запечённую рыбу-факел? Подать раздельно?» Я ответил утвердительно, и он умчался передать мои пожелания кухонному персоналу.
Итак, я снова мог заняться расследованием и сделал вид, будто продолжаю изучать меню. На деле же я внимательно наблюдал поверх его края за ближайшим окружением. Под этим я подразумеваю главным образом шесть избранных столиков, за каждым из которых сидели смотрители маяков, и каждый так же одиноко совершал свою трапезу, как и я. И действительно: они всё ещё с той же странной, нарочито-ненарочитой манерой управлялись с приборами, стаканами и салфетками. К тому времени я уже был уверен, что это профессиональная болезнь, вызванная постоянной изоляцией в маяках. Вероятно, от одной лишь скуки и тесноты человек в какой-то момент начинает беспрестанно по-новому переставлять окружающие
Да ну — полнейшая чепуха! — подумал я в ту же секунду. Это было бы так же разумно, как писать письмо тому, кто сидит с тобой за одним столом. Полное идиотство! С другой стороны: все эти смотрители маяков были слегка безумны, это же было официально установлено. Или по меньшей мере взвинчены и эксцентричны — мне это даже врач подтвердил. Они рисовали светом знаки на ночном небе. Они отстукивали сигналы терпящим бедствие морякам сквозь тьму. Каждый из них владел языком флагов. Они сами изобретали устройства для передачи сообщений — невербальное общение зашифрованными посланиями было их профессией! Так почему бы им не общаться друг с другом зашифрованно и в переполненном рыбном ресторане? Разве не такой причуды и ожидаешь от подобных гениев? Но если я прав — какие же сообщения они посылают друг другу своим тайным кодом от столика к столику? Разгадать это и было моей следственной задачей. Неужели это всего лишь поверхностная беседа? Вежливая болтовня о переменчивой эйдернорнской погоде? О самочувствии? Быть может, профессиональные тайны? Обсуждают ли они глубокие философские вопросы? Совместно разгадывают тайны мироздания? Или — эта мысль вдруг обожгла меня — они, чего доброго, сплетничают обо мне? Я вздрогнул. Что сказал доктор де Бонг? «Я и теперь каждый вечер втягиваю голову в плечи, когда начинается их фейерверк!» Это были безумные гении — возможно было всё! Музыка солевоздушного органа вдруг взяла драматическую ноту, словно небельхаймец прочёл мои мысли. Или это лишь мои чрезвычайно обострённые чувства нашёптывали мне всё это?
Боже мой, доктор был совершенно прав! Трапеза в «Рыбе-факеле» и в самом деле оказалась занимательнее театральной пьесы. Здесь можно было изучать повадки ещё совершенно неисследованного замонийского «вида». Эйдернорнские смотрители маяков — уникальная профессиональная группа эгоцентричных умственных акробатов, живущих на дальних форпостах цивилизации и совершающих в «Рыбе-факеле» свои социальные ритуалы. Неповторимо. Да это было ещё лучше, чем обезьянья скала в Гральзундском зоопарке! И я возможно, только что раскрыл один из их самых тщательно хранимых секретов. Мне пришлось изрядно сдерживаться, чтобы торжествующе не расхохотаться. Трезв я уже не был, это ясно, после целой бутылки дюнного вина. Но и по-настоящему пьян ещё не был. Слегка навеселе — вот это точнее. Я был под градусом, но вовсе не утратил над собой контроль. Потому что существовала ещё и другая форма опьянения, заслонявшая алкогольную. Это было бодрящее действие ураганного хлеба. Я уже знал этот окрыляющий эффект по прогулке к кладбищу. Мне стоило больших усилий подавить желание просто вскочить и промаршировать вокруг стола строевым шагом или немного потанцевать под музыку солевоздушного органа. Алкоголь ударяет в голову, ураганный хлеб — в ноги; мою тягу к странствиям было так же трудно обуздать, как и моё дурашливое настроение. Но я всё ещё владел собой, друг мой! Я проводил тайное расследование и не мог просто последовать своим двигательным импульсам. Поэтому я послушно остался сидеть и ограничился тем, что нервно покачивал коленями и барабанил пальцами по столешнице. К счастью, теперь подали второе блюдо, и оно вновь направило моё внимание в другое русло.
Ого, это и в самом деле было новым испытанием. Призрачная камбала относится к роду прозрачных глубоководных рыб и выглядит так, словно её выдули из стекла. Её внутренности даже в варёном виде сияют всеми цветами радуги. Я мог различить у этого животного почти каждый отдельный орган: сердце — красное, печень — синяя, желудок — зелёный, мозг — оранжевый. Словно анатомическая модель в заливном. То, что не только прозрачное тело, но и демоническая физиономия рыбьей головы наводили на мысли о нежелательном госте из преисподней, тоже ничуть не помогало. Повстречай такую рыбу внезапно в глубинах моря — сердце, вероятно, остановится. При виде второго блюда я невольно выпрямился, как свеча. Я подкрепился ещё одним стаканом дюнного вина. По меньшей мере четверть посетителей заведения украдкой будет смотреть, как я пожираю это чудовище. Нельзя было проявить слабость.
Но ураганный хлеб наделил меня сверхъестественными силами. Теперь я был исполнен той же отваги, что заставляет эйдернорнских глубоководных ныряльщиков бросаться в холодные волны, чтобы исследовать океанскую бездну. И я несколькими решительными разрезами разделил студенистую рыбу и принялся, кусок за куском, проталкивать её в горло. И вновь моё презрение к смерти было вознаграждено неожиданностью.
Если коротко, дражайший Хахмед: теперь я знаю, каково на вкус привидение, если его правильно приготовить. Должно быть, таково на вкус астральное тело! Это мозговое чувство насыщения, наполняющее не желудок, а сознание. Пища для духа, так сказать! В сравнении с этим алхимическая молекулярная кухня семи великих поваров Флоринта — вчерашний день, друг мой! Мне казалось, будто я пожрал душу этой рыбы и совершенно слился с нею воедино. Но не будем отрываться от земли: вероятнее всего, мою кулинарную экзальтацию вызвал главным образом ураганный хлеб. Неудивительно, что эйдернорнцы выкладывают здесь месячное жалованье, чтобы стать завсегдатаями. Гарнир из лавовых водорослей тоже оказался неподражаемым, жгучим и сверхгорячим, но всё же странно восхитительным. Словно ешь раскалённые угли и не обжигаешься.
Вдруг в заведении поднялось волнение. За несколькими столиками гости один за другим начали вставать. Тихо бормоча прощальные
Он быстро взглянул на потолок и прошептал: «Фейерверк! Темнеет. Смотрителям пора к своим маякам». Затем он исчез на кухне.
Ну конечно! Я едва не забыл о ночном зрелище над Эйдернорном. Некоторым смотрителям маяков ещё предстояло долго добираться до своих башен в карете и пешком. Первые фейерверки за время моего пребывания на острове я, к сожалению, проспал. Но этот праздник огней я мог посмотреть по дороге в гостиницу: он ведь длится всю ночь. За несколько минут большинство столиков опустело. Это оказалось неожиданно и почему-то разочаровало меня: без смотрителей маяков ресторан вдруг стал похож на аквариум без по-настоящему интересных рыб. И именно теперь, когда я раскрыл тайну их застольных обычаев! Проклятие! Как же мне хотелось ещё взломать код их тайного языка. Но, пожалуй, требовать этого за один-единственный вечер было бы уже чересчур. Вместо этого я сделал в блокноте несколько быстрых набросков, которые позднее хотел тщательнее проработать в гостинице: один — зелёнолесного гнома, один — цепочки смотрителей маяков, один — рыбьих портретов, один — вампирского кальмара. Едва я закончил, как подали третье блюдо:
Как доверительно сообщил мне официант, это было самое заказываемое блюдо в меню — недаром оно дало заведению его название. «Наш повар рекомендует есть его с закрытыми глазами, — прошептал он, прикрыв рот рукой. — Тогда оно особенно хорошо». Он поставил дополнительную тарелку, на которой лежала чёрная ткань, поклонился и снова исчез.
Дополнительная салфетка? Я двумя пальцами снял её с тарелки. Нет, для салфетки ткань была слишком длинной и узкой, к тому же из тончайшего чёрного шёлка. Какой кретин вытирает рот дорогим шёлковым шарфом? Постой-ка: уж не повязка ли это на глаза? В самом деле? Мне полагалось завязать глаза перед едой? Как перед казнью? И как тогда отыскать приборы? Но, украдкой оглядевшись, я увидел, что другой посетитель действительно как раз надевал повязку: ему тоже подали рыбу-факел.
Что ж, благодаря ураганному хлебу я был в отважном настроении! Поэтому я надел повязку и, глупо хихикая, принялся нащупывать приборы. И нашёл их, даже не опрокинув стакан. Потыкал вилкой в поисках тарелки. Обнаружил на ней рыбу. Наколол её. Отрезал ножом кусочек и поднёс ко рту. Да это же проще простого! Будто всю прежнюю жизнь я прожил без зрения.
А теперь вновь благоговейно жевать. Рыба-факел была ещё плотнее и твёрже кальмара. Чтобы её измельчить, требовалось несколько энергичных укусов: она сопротивлялась, как ластик. Но затем она подарила моему нёбу запоздалую сенсацию, далеко превзошедшую всё, на что был способен осьминог. Она была на вкус — и тебя это, вероятно, сперва так же озадачит, как меня, дорогой Хахмед, — она была на вкус оригинальной. Мне показалось, что эта рыба имеет вкус хорошей идеи. Будто великолепная мысль находится не в мозгу, а на языке! Рыбные ароматы вспыхнули у меня на нёбе, фитилём прогорели до самой головы и взорвались в мозгу — мне открылся свет ослепительной яркости. Я говорю это буквально: вдруг я смог видеть в абсолютной темноте! С завязанными глазами. Я стал рыбой-факелом. В одно мгновение я окинул взглядом безсолнечный глубоководный мир с её точки зрения; её органическая лампочка покачивалась прямо между моими глазами. И этот мир был полон жизни! Полон нервно подёргивающихся организмов, крошечных рачков и других, отчасти весьма странных существ. Стеклянных медуз с хлещущими щупальцами. Прозрачных морских огурцов и танцующих безглазых осьминогов. Неужели благодаря передовой алхимической кулинарии я видел то, что рыба-факел сохранила в своей памяти? Другого объяснения своему видению я не нахожу.
И лишь теперь музыка солевоздушного органа развернула всё своё действие. Это было идеальное звуковое сопровождение для моего слепого полёта. Подводная музыка, глубоководные звуки, сконцентрированный под высоким давлением звук. «Если хочешь узнать что-нибудь о глубоководье, есть лишь две возможности: первая — построить подводную лодку. Вторая — съесть полное меню в „Рыбе-факеле“». Так выразился доктор де Бонг. Теперь мне стало ясно, почему именно это блюдо дало заведению его название. Несомненно, оно пользовалось успехом и у смотрителей маяков. Ведь именно этим они и занимались по профессии: зажигали свет в абсолютной темноте, чтобы привлечь им жизнь.
Тут я увидел светящуюся точку в безграничной, пронизанной мелкими организмами черноте. Жёлто пылающий огонёк, который двигался прямо на меня и становился всё больше. И больше. И больше! Очевидно, я привлёк жизнь — вероятно, хищную рыбу. Страх я ощутил лишь тогда, когда различил, что приближающееся ко мне существо значительно объёмнее меня. Это тоже была глубоководная рыба, перед собой она тоже несла свет, но была во много раз уродливее и страшнее рыбы-факела. Всегда найдётся рыбина побольше, не так ли? Она подплывала всё ближе. И когда оказалась совсем рядом — буквально на расстоянии ладони, — она раскрыла свою огромную пасть, набитую острыми, как иглы, зубами, словно капкан. Чтобы проглотить меня? Нет. Потому что она заговорила вежливым, глубоким голосом: «Пришлась ли вам по вкусу рыба-факел, господин? Не желаете ещё ураганного хлеба?»
Не помню, вскрикнул ли я или издал какой-нибудь иной постыдный звук ужаса, но в ту же секунду я сорвал с головы повязку и распахнул глаза. Голос принадлежал одному из официантов заведения, стоявшему прямо передо мной у стола.
Я протёр глаза и лишь теперь заметил, что съел всё блюдо. На тарелке лежал только сверкающе чистый рыбий скелет. Я совершенно не заметил, что продолжал есть во время своего подводного видения! Опять! И, должно быть, я прикончил и всю вторую бутылку вина. Очевидно, с лунатической уверенностью, даже с завязанными глазами, я наливал себе стакан за стаканом, не пролив ни капли. Да с таким номером можно выступать в цирке!
«А… да, спасибо! Это было… превосходно! — пробормотал я. — Я, э-э, хотел бы ещё хлеба».
«Слушаюсь», — прошелестел официант, кивнул, убрал тарелку и исчез.
Музыка небельхаймца теперь достигла того странного качества, которого достигают лишь опытные инструменталисты, когда после многочасовой игры впадают в некое подобие транса и уже механически, но искусно импровизируют. Со мной происходило нечто очень похожее:
«Ну… уже фикали сегодня?» — добродушно спросил я одного из официантов, когда тот подкладывал свежий ураганный хлеб.
«Я ещё ни разу не фикал», — добавил я, когда он без всякого выражения посмотрел на меня. «Но клёпер у меня уже есть».
«Слушаюсь, господин», — ответил он таким снисходительным тоном, словно я спросил его о том, каков был его последний стул. И снова исчез так быстро и бесследно, как умели только официанты этого заведения.
Вообще говорят «фикал»? Или «кракенфикал»? А может, «краакенфикал»? Понятия не имею! Я и не заметил, что уже достиг той степени опьянения, которая всегда делает меня непомерно общительным.
«Я впервые на Эйдернорне», — заплетающимся языком сообщил я гостю, сидевшему примерно в пяти метрах от меня. Он испуганно уставился на меня и не ответил. «У меня спазматические бронхи или что-то в этом роде, — громогласно известил я его. — Я вовсе не симулянт! Просто ипохондрик». Когда в ответ он молча уставился в другую сторону, я потерял к нему интерес и обратился к гостю слева от себя. «Я совершенно не страдаю морской болезнью, знаете ли, — сообщил я ему. — Я единственный не блевал».
К счастью, в этот миг снова появился официант и подал четвёртое блюдо, которого я вовсе не заказывал. Вместо протеста я великодушно заявил: «Можете вылавливать мне что угодно, друг мой! Что на рыбу попадёт, то и съедим». Ливрейный не удостоил мою шутку ни единым движением лица и вместо этого ответил: «Небольшой десертный привет от кухни. За счёт заведения». Он приподнял крышку. На сервировочном блюде под нею — уложенный на красиво аранжированной подстилке из водорослевого салата — лежал гумдудель и астматически насвистывал себе под нос. Вмиг я протрезвел наполовину.
«Что это такое? — озадаченно спросил я. — Это шутка?»
«Это наш традиционный десерт, господин. Гумдудель натур. Особое блюдо нашей кухни».
«Я должен съесть живого гумдуделя?» — ужаснулся я.
«Разумеется, нет! — почти обиженно ответил он. — Я задушу его у вас на глазах, прямо на столе. Так они вкуснее всего».
Он уже собрался накрыть гумдуделя крышкой, чтобы перекрыть ему воздух.
«Вы этого не сделаете!» — вскричал я, вероятно, слишком уж возбуждённо, потому что вдруг все посетители заведения посмотрели в нашу сторону.
«Вам не нравится гумдудель? — растерянно спросил официант, остановившись. — Тогда я отнесу его обратно на кухню».
Мысли мои лихорадочно заметались. Я мог бы закатить сцену и так отчитать официанта, что после этого он сменил бы профессию — настроение у меня было вполне подходящее. Но никому это не помогло бы. Гумдуделя подали бы следующему гостю, а я лишь зря наделал бы шуму. Поэтому я сказал: «Упакуйте мне этого гумдуделя! Я, э-э, съем его у себя в гостинице».
Официант улыбнулся. «Ну разумеется!» — кивнул он. — «Мы сделаем вам кулинарный пакет».
«Так и сделайте, — сказал я, — только, пожалуйста, не душите его! Это, э-э, я уж лучше сам улажу. И принесите мне, пожалуйста, счёт». Он кивнул, исчез вместе с гумдуделем и вскоре вернулся со счётом и кулинарным пакетом, который с виду немного напоминал мне наузеальные пакеты для страдающих морской болезнью. С той существенной разницей, что кулинарному пакету вверяют ещё не съеденную пищу, а наузеальному — ту, которая уже… Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, дорогой Хахмед.
Когда я проверял счёт, у меня на миг закружилась голова, но меня ведь предупреждали. Поэтому я лишь коротко и пронзительно расхохотался и заплатил. Включая, на мой взгляд, княжеские чаевые, которые официант принял без всякого выражения и без благодарности. Я схватил свой пакет с попискивающим внутри гумдуделем и, пошатываясь, вышел в ночь.
Свежий воздух после посещения ресторана может отрезвлять, но на Эйдернорне он действует прямо-таки отрез вляюще, причём за считаные секунды. Пройдя всего несколько шагов по улице, я почувствовал, будто мне заменили кровь, очистили печень, а голова вновь стала совершенно ясной. Недаром этот остров считается климатическим курортом: всякая прогулка здесь — лечебная процедура. Поэтому я и не стал брать карету для столь короткой дороги. На углу улицы я остановился и посмотрел вверх. Где же, собственно, был фейерверк? Где он, легендарный иллюминированный ночной небосвод над Эйдернорном? То тут, то там слышались глухие хлопки, далёкий скрипучий свист, затем я видел то одну, то другую цветную вспышку. А время от времени — колеблющийся луч в небе. И это всё? Сегодня показывали урезанную версию? Потом я понял: всё дело в перспективе. Совсем другое дело — наблюдать фейерверк маяков, когда находишься на самом острове. С моря я мог обозревать его во всём великолепии. Теперь же, с моей твёрдой точки опоры в Эйдергарде, это было всё равно что наблюдать торнадо из глаза бури. Там ведь тоже почти ничего не видно. Лишь изредка где-нибудь с флейтовым свистом взлетала осветительная ракета, за которой следовали цветные взрывы, да несколько одиноких световых пальцев ощупывали небо. Далёкое чпоканье и глухие хлопки. Вот и всё! Объяснение разочаровывало, но было убедительным. Вся красота тропического острова открывается лишь тогда, когда смотришь на него издали, с моря. Стоит на нём высадиться — и за пальмами леса уже не разглядишь.
Итак, я зашагал дальше к гостинице — набитый до отвала, совершенно измученный и всё ещё совершенно бодрый от ураганного хлеба. А под мышкой у меня был бумажный пакет с панически попискивающим гумдуделем. Я несказанно обрадовался, наконец добравшись до гостиницы, посадил всё ещё возбуждённо свистевшего гумдуделя в террариум к его сородичу и лёг спать. Прошло немало времени, прежде чем моё бешено колотившееся сердце наконец успокоилось и позволило мне погрузиться в дремоту, пронизанную кошмарами.
Когда я снова проснулся, вокруг всё ещё стояла кромешная тьма. Вставая, я ощутил тяжёлый рецидив сухопутной качки: комната так и ходила ходуном. Горло совершенно пересохло, язык был покрыт кристалликами соли. Дюнное вино и ураганный хлеб — поистине злопамятное сочетание. Я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение, который вопреки здравому смыслу напился солёной воды. Даже головная боль
Ну вот, теперь письмо закончено. Я немного протрезвел, но теперь так зверски мучаюсь похмельем, что не жду от наступающего дня ровно ничего хорошего. И уже сейчас мечтаю, чтобы он поскорее закончился. Снаружи как раз светает, значит, я могу сейчас же позавтракать в столовой. Два гумдуделя в аквариуме проснулись с рассветом и попискивают и флейтят на самых высоких нотах. Почему у меня есть подозрение, что к прогнозу погоды это не имеет никакого отношения? Они движутся навстречу друг другу, с любопытством ощупывают друг друга щупальцами и выглядят взволнованными. Неужели это самец и самка? К сожалению, мне недостаёт биологических познаний, чтобы установить это, но в ближайшие дни я буду наблюдать за их поведением внимательнее. Во всяком случае, они не сожрали друг друга — сегодня утром мой слабый желудок такого бы не выдержал. А теперь — завтракать, а потом прямиком в САФЮАТ!
Шестое письмо
Дорогой мой Хахмед,
Я снова вернулся в гостиницу лишь поздно вечером, но на сей раз хотя бы трезвым. Поэтому хочу припомнить курьёзные события сегодняшнего дня, пока они ещё более-менее свежи в памяти.
Когда сегодня утром я, всё ещё жестоко мучаясь похмельем, отправился в санаторий, я даже не пытался избегать вида волнующихся облаков: их поведение было слишком уж завораживающим, чтобы его игнорировать. Да, я и впрямь говорю о «поведении», хотя речь идёт о безжизненных паровых образованиях. Ибо теперь я действительно различаю в них устойчивые повадки, жизненные проявления, причуды и эмоциональные реакции, свойственные живым существам. Сон и бодрствование. Агрессию. Страх. Стремление покрасоваться, игривость и всё прочее. На этот раз мне даже показалось, будто облака прямо на меня реагируют, как группа людей может реагировать на одного человека. Приходилось ли тебе когда-нибудь выступать с речью перед большой аудиторией, дорогой Хахмед? Мне несколько раз выпадало это сомнительное удовольствие, и ощущения, которые мне при этом довелось испытать, были очень похожи на те, что я испытывал тем утром, созерцая колышущуюся массу облаков. Я чувствовал себя запуганным и скованным, меня неприятно преследовало ощущение, будто множество глаз критически наблюдает за мной и оценивает меня. Я испытывал сценический страх, словно оратор на подмостках. Будто облака сверху пристально разглядывали каждое моё действие, сопровождая его ропотом и шёпотом, как театральная публика. Да, смейся на здоровье, но порой мне даже чудилось улюлюканье — если я верно истолковал звуки, издаваемые облаками. Однажды мне довелось увидеть выступление флоринтийского игрока на ужасволынке перед публикой, и люди беспрестанно засовывали пальцы себе в горло и издавали рвотные звуки, что я, вполне понятно, счёл отвратительной разновидностью улюлюканья. Но, как я позднее узнал, в той замонийской области так обычно выражают восторженные аплодисменты!
Мне казалось, будто облака всё громче сопровождают каждый мой шаг и каждый жест шипением, свистом и издевательским воем. Вероятно, это был всего лишь ветер, свистевший в узких улицах Эйдергарда, но в своём похмельном состоянии я принимал это на личный счёт. Однако одно мне совершенно точно не почудилось: движения облаков были беспокойнее, чем когда-либо. Из серого покрова то и дело вытягивались короткие вихри, хлестали из стороны в сторону и вновь исчезали. Однажды широкая волна, словно приливная, прокатилась поперёк облачного моря. Непрестанно раскрывались вращающиеся отверстия, одно из которых даже втянуло в себя птичью стаю. Или птицы сами влетели в воронку? Когда я завернул за угол и быстрым движением вскинул руки, чтобы придержать капюшон, мне показалось, что облака надо мной прямо-таки отпрянули от этого поспешного жеста. Разумеется, это было воображение и полнейшая чепуха, дражайший Хахмед, но, возможно, так ты лучше поймёшь, до чего обнажены были мои нервы из-за похмелья, когда я наконец добрался до санатория. При таких обстоятельствах я был несказанно рад, что на этот раз достиг САФЮАТ, не попав под градовый обстрел моей зловещей облачной публики.
«У вас была аллергическая реакция на эйдернорнскую морскую воду?» — спросил доктор де Бонг, качая головой, после того как зачитал мне отчёт своей медсестры и бегло осмотрел меня. «Это действительно необычно. Настолько необычно, что мне не известен ни один случай, в котором происходило бы нечто подобное». Он приложил одну из четырёх рук к подбородку и принял задумчивый вид. «Моё первое объяснение таково: вчера по какой-то оплошности в воду для промывания носа могло попасть действующее вещество, которому там не место. Что-то, на что у вас аллергия. Разумеется, не на саму морскую воду, ибо такого попросту не бывает. Чепуха! В таком случае вы и впрямь были бы медицинской сенсацией. И мне непременно пришлось бы написать ещё одну докторскую диссертацию — о вас!» Он безрадостно посмеялся над своей плоской врачебной шуткой, затем вновь посерьёзнел. «Подобное загрязнение наших инструментов, конечно, непростительно и в принципе не должно происходить. При наших строгих гигиенических мерах оно довольно маловероятно. Но сейчас у меня, к сожалению, нет другого объяснения. Если бы наша морская вода вызывала аллергию, это стало бы катастрофой и перечеркнуло бы многие наши естественные методы лечения. О дальнейших последствиях и подумать страшно! Нет, нам следует дождаться результата следующего промывания носа — тогда мы, надеюсь, узнаем больше. Но сегодня повторить процедуру нельзя: ваши слизистые оболочки слишком сильно пострадали». Он ненадолго задумался, затем строго посмотрел на меня. «Скажите-ка: не соприкасались ли вы тогда же или незадолго до этого с чем-нибудь ещё, что могло вызвать аллергию?»
Я недолго размышлял. «Вообще-то нет. Разве что у меня аллергия на ваш санаторий. Приступ начался вскоре после того, как я в него вошёл. Я попал под дождь с градом и…»
«Минутку! — перебил меня доктор де Бонг. — Вы попали под дождь? Когда начался приступ, вы ещё были мокры от дождя?»
«Да, изрядно, — ответил я. — Благодаря вашей справке меня приняли сразу же, так что я был ещё совершенно мокрым, когда… Это имеет значение?»
«Ну да», — задумчиво пробормотал де Бонг. «Капли дождя могут захватывать и увлекать за собой вызывающие аллергию элементы, которые носятся в воздухе. А когда такие капли падают на пациентов-аллергиков, пыльца может проникнуть в организм через кожные поры. И…» Он умолк. «Но это чисто гипотетически. Такое случается крайне редко. И теперь уже не проверить». Он вздохнул. «Ничего не поделаешь, придётся ждать дальнейших исследований. Каждый случай болезни — это ещё и уголовное дело: мы должны допросить обычных подозреваемых. Зафиксировать следы, собрать доказательства и улики, проверить алиби и так далее — прежде чем мы изобличим преступника, пройдёт время». Он сложил свои четыре руки и ухмыльнулся. «До тех пор вы, так сказать, под следственным арестом. Но с правом свободно выходить! Можете коротать время на нашем прекрасном острове за кракенфиком, счастливчик вы этакий! Уже обзавелись клёпером?»
«Да, обзавёлся», — послушно доложил я. «Я приобрёл у вашего брата великолепный клёпер, как вы и рекомендовали. А у другого вашего брата записался на курс кракенфика. Сегодня у меня встреча с Боханном для моей первой настоящей партии. Я уже весь в предвкушении. Пока что я ещё изучаю правила», — бесстыдно солгал я.
«Это хорошо, — с улыбкой сказал де Бонг. — Лучшей терапии я сейчас вам и прописать не могу».
«И всё же… — вставил я. — …у меня тут небольшая проблема».
«Вот как?» Де Бонг выжидающе посмотрел на меня. «Какая же?»
Он был врачом, современным, образованным и просвещённым человеком. Поэтому я счёл уместным упомянуть об этом при нём.
«Ну, эти, э-э… правила… — нерешительно начал я. — Как бы это сказать? Кое-где они кажутся мне несколько… устаревшими». Это было безмерным преуменьшением и слишком дипломатичной формулировкой. Я считал эти правила средневековыми, варварскими и совершенно идиотскими. Но не хотел начинать с места в карьер.
Де Бонг насторожился и посмотрел на меня. «Что вы имеете в виду?» — спросил он.
Он шутил? Он же прекрасно понимал, что я имею в виду. Это был свод правил из самых мрачных времён островной истории, которому давно место на свалке замонийской культуры. Он должен был думать о нём почти так же. Или просто хотел подзадорить меня, чтобы я его обругал?
«Ну, — осторожно сказал я, — правила о… ну, например, об ужасках…»
«Да? — снова спросил он, на этот раз чуть резче. — Что с ними?»
Он хотел меня разыграть, совершенно ясно! Ну что ж, подумал я, тогда подыграю ему.
«Ну, они кажутся мне устаревшими, — сказал я. — По меньшей мере нуждающимися в реформе».
«Есть вещи, которые никогда не меняются, — холодно сказал он. — И для них нужны правила, которые тоже никогда не меняются».
«Вы хотите сказать…»
«Я хочу сказать, что существуют вечные ценности, — сказал он, перекладывая несколько бумаг на письменном столе. — Непреложные правила, твёрдые принципы, здоровые традиции. За них нужно держаться. Возьмём, к примеру, мою врачебную клятву. Ей триста лет. Представьте, что я то и дело стал бы ставить её под сомнение и менять! Скажем, прямо посреди операции. Вам бы это понравилось? Как пациенту?»
«Разумеется, нет. Но, э-э, ужаски…»
«Ужаски? — резко перебил он. — У нас на Эйдернорне прекрасные отношения с ужасками. К сожалению, на острове осталась лишь одна-единственная, но она нам особенно дорога». В голосе де Бонга было столько непреклонности, что разговор стал мне неприятен. Игра это или не игра, эйдернорнский врачебный юмор или что там ещё — я не хотел выходить на скользкую почву и предпочёл сменить тему. Даже самые просвещённые люди могут с фундаменталистским упрямством держаться за любимый вид спорта — я замечал это и в иных случаях. Когда речь идёт об их досуге, у людей часто оказывается на удивление мало чувства юмора. И спорить о столь принципиальных вещах мне сейчас не хотелось. Во всяком случае, не с лечащим врачом — и уж точно не с такой похмельной головой.
«Кстати, я осмотрел свой первый маяк». Тут я резко сменил тему: «Эйдергардский ночник».
«Ночник? — воскликнул он, одновременно удивлённый и развеселённый. — Эту-то тусклую коптилку? Боже мой! Поздравляю! Вы с лунатической безошибочностью выбрали самый неинтересный маяк на всём Эйдернорне. С самым упрямым смотрителем маяка, какого только можно вообразить. Скажите честно: ведь этот унылый маяк вам не понравился?»
«Не особенно», — признался я.
«Так я и думал. Ну да, не все маяки интересны. Этот двести лет назад во время штормового прилива был почти полностью разрушен, а затем его восстановили лишь временно. По чертежам совершенно бездарного архитектора, который обычно проектировал для островной администрации уборные. Он и выглядит как… ну, как маяк, верно? Именно таким, каким его представляет себе архитектор без воображения. Позорное пятно на острове с в остальном уникальной маячной культурой. Я уже несколько раз ратовал за то, чтобы снести эту штуку и выстроить заново. Она стоит так близко к городу, что многие туристы осматривают её первой, а затем думают, будто все маяки выглядят столь же неинтересно. Это вводит в заблуждение и портит репутацию». Де Бонг сердито топнул ногой и сверкнул на меня глазами. Затем снова успокоился. «Но это моя ошибка, я должен был вас предупредить! Надеюсь, у вас не сложилось ложного впечатления. Просто продолжайте! Не давайте внешнему виду сбить себя с толку».
«Да, конечно, — поспешно сказал я. — Я непременно хочу осмотреть ещё несколько других маяков».
«Всего несколько?» Он рассмеялся. «Вы осмотрите все! Спорим? Каждый до единого маяк. Стоит по-настоящему этим увлечься — и уже не остановишься».
Это показалось мне удачным случаем закончить разговор. «А теперь мне наконец пора к вашему брату».
доктор де Бонг хлопнул всеми четырьмя руками и воскликнул: «Кракенфик с утра пораньше — как же я вам завидую!» Он вручил мне записку с новой датой приёма и проводил наружу. «И не забудьте адрес, который я вам дал, — сказал он в дверях. — Это не самый красивый
У меня уже вертелось на языке поблагодарить его за рекомендацию рыбы-факела, но для достойной гастрономической рецензии я был не в настроении. Поэтому я отложил это до следующей беседы. А сказал лишь: «Я высоко ценю ваши драгоценные рекомендации и советы. Адрес у меня в кармане. И кто знает, быть может, я ещё сегодня туда доберусь». Мы вновь расстались как старые друзья.
Из санатория я, забрав из гостиницы свой клёпер, немедленно отправился в спортивную школу Боханна де Бонга. Там к моему удивлению выяснилось, что меня сразу бросят в холодную воду. Никакой пробной игры с учителем — настоящая партия с другими кракенфикерами.
Учитель представил меня двум игрокам, которые тоже ходили к нему в школу. Это были отдыхающие, два тучных свинлинга средних лет с материка, несомненно состоятельные коммерсанты, о чём недвусмысленно свидетельствовала их щегольская и наверняка дорогостоящая одежда для кракенфика. На них были клетчатые шорты для кракенфика до колен, кожаные гамаши с ракушечным орнаментом, стёганые штормовые жилеты из дикого шёлка, шарфы из эйдернорнской овечьей шерсти с серебряными брошами в виде Краака — так называемые кракенфикерские галстуки, — а вдобавок ещё и модные шерстяные шапочки. На мне же была лишь обычная дорожная одежда: я не собирался ради нескольких партий в кракенфик разоряться на роскошные тряпки, которые можно носить исключительно на поле для фика, если не хочешь выглядеть смешно.
Оба они тоже были новичками, но всё-таки уже имели некоторый практический опыт. Ну, дорогой Хахмед, вообще-то им обладает всякий, кто сыграл хотя бы один день! В действительности они занимались уже две недели. Мы не представились друг другу по именам — так мы с Боханном условились, ибо я не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Методика обучения предусматривала, что по ходу партии они дадут мне необходимые первые наставления, объяснят устройство поля, ответят на мои вопросы новичка и так далее. Присутствие де Бонга для этого не требовалось. Он пожелал нам хорошей партии, и без него мы направились к ближайшему полю для кракенфика в соседних дюнах.
Прибыв туда, мы прежде всего договорились о ставке — играть на деньги вовсе не редкость. Я настоял, чтобы они не щадили меня, не предоставляли мне новичковой форы и назначили довольно высокую ставку. Так я хотел заслужить их уважение, ведь было почти предрешено, что я, зелёный новичок, с треском проиграю партию. Тем самым я показывал, что готов платить за обучение. К тому же я отнесусь к игре серьёзнее и буду стараться больше. Оба щёголя благодушно рассмеялись и, разумеется, согласились.
Мы подошли к первой площадке для удара, так называемому клёпу, где свинлинги обстоятельно анализировали силу и направление ветра, многозначительно поднимали в воздух смоченные слюной кончики пальцев и возились с маленьким прибором с крошечным пропеллером, который они называли «бризомером».
«При этом восточном ветре сегодня почти ничего не получается», — заметил один из них с разочарованием в голосе. И вправду, на площадке для удара дул довольно крепкий бриз, раздувавший мой плащ и трепавший их кракенфикерские галстуки. Небо над нами было сплошь затянуто облаками, пребывавшими в привычно суетливом движении. А между ушами у меня всё ещё урчал весьма увесистый похмельный кот. Условия для дебютной партии — отнюдь не идеальные. Они терпеливо объяснили мне правильный хват клёпера и несколько основных правил удара, после чего игра началась. Первым фикать стали они и, судя по всему, своими ударами остались не слишком довольны.
«Ветер сегодня просто зверский», — сказал один.
«Да», — подтвердил другой, кивая. — Дует точно навстречу направлению удара».
Затем настала моя очередь. Я принял позу — левую ногу выставил вперёд, правую отвёл назад, — ненадолго закрыл глаза, глубоко вдохнул и представил себе, как даю пощёчину смерти (как велел учитель де Бонг). Вдруг я почувствовал в носу лёгкое щекотание, как перед аллергическим чихом. К счастью, чих не последовал. Стенки носа успокоились, и я снова открыл глаза. Затем я широко размахнулся клёпером и со всей силы, не глядя, врезал по Крааку. Тот издал глухое «Плоп!» и, жужжа, умчался прочь, словно шмель. Я с облегчением выдохнул. По мячу я попал, а не промахнулся — уже неплохо, большего от новичка не ждут. Значит, худшего унижения мне удалось избежать.
Оба свинлинга довольно долго таращились вслед мячу. Даже после того, как он уже давным-давно приземлился.
«Это был гукенприен», — наконец сказал один, озадаченно уперев кулаки в бока.
«Нет, — сказал другой, качая головой. — Невозможно! Совершенно невозможно». Затем они потопали к Крааку, а я просто поковылял за ними, тревожно гадая про себя, что же такое гукенприен. Вероятно, особенно неудачный удар за пределы поля, классическая ошибка новичка или что-нибудь в этом роде. Когда мы добрались до лунки — гука, — я увидел, что Крааки обоих свинлингов лежат в нескольких метрах от неё, а мой — точно на краю лунки.
«Гукенприен», — сказал один, обвиняюще указывая на Краак. — Я так и знал».
«Невероятно!» — изумился другой.
«Теперь можете вгучить», — сообщил мне более тучный свинлинг с выражением удивления и разочарования в глазах.
Я пожал плечами и сделал, как велено: легонько подтолкнул своего Краака клёпером и загнал его в лунку.
«Что ж, вот и всё», — вздохнул не такой тучный свинлинг. Оба полезли в пиджаки и достали бумажники. Затем вручили мне мой выигрыш.
«Погодите! — запротестовал я. — Мы же должны доиграть!»
«Мы доиграли, — сказал один. — У вас был гукенприен».
«При гукенприене партия заканчивается», — сказал другой с трудом сдерживаемой злостью. «Вы выиграли. Поздравляю!» Оба серьёзно кивнули мне и ушли.
Я остался стоять в растерянности, испытывая странную смесь разочарования и триумфа, всё ещё сжимая деньги в руке. Мне хотелось броситься за ними и вернуть деньги, но я передумал: это наверняка было бы непрофессионально. Я видел, как они распрощались друг с другом. Затем более тучный свинлинг вернулся и встал передо мной.
«Послушайте, великий незнакомец, — сказал он весьма бесцеремонным тоном. — Я прекрасно понимаю, что здесь разыгрывается. Вы из тех
«Что?» — спросил я. Я был сбит с толку.
«К несчастью, это ваше полное право: поступаете вы не по-джентльменски, но законом это не запрещено. И я идиот, раз на это купился. По глупости я принял вас за человека чести. Но этого больше никогда не случится, даю вам слово! И поверьте: такие вещи очень быстро становятся известны. Если вы будете продолжать в том же духе, уже через несколько дней вам придётся фикать только с самим собой, ясно? Желаю доброго дня». Он повернулся и сделал два шага, но затем снова остановился. Оглянулся на меня через плечо и сказал: «Однако одно я вам должен признать: снимаю шляпу перед этим гукенприеном». Он приподнял шапку. «Такое не каждый день увидишь. Тем более при таком ветре. Один этот удар стоил этих денег. Только одного я никак не пойму: зачем обманывать людей, если вы настолько одарённо играете? Вы могли бы собирать призовые пачками».
Он снова надел шапку и потопал прочь, не дожидаясь моего ответа. Я стоял как громом поражённый. Что, скажите на милость, сейчас произошло? Игра сложилась совсем не так, как я опасался. С первого мгновения я чувствовал себя превосходно, словно проделывал это уже тысячу раз. Даже внутреннее напряжение, когда я устанавливал Краак перед самым ударом, казалось мне приятным. Вопреки ожиданиям, мне было весело! А потом этот удачный удар — великолепно! Убедившись, что за мной больше никто не наблюдает, я несколько раз непринуждённо взмахнул клёпером в воздухе. Ву-уш! Ву-уш! Ву-уш! Да это же совсем просто, правда? Я ухмыльнулся. Я и впрямь выиграл. Невероятно.
Со смешанными чувствами я отправился в обратный путь. Но куда, собственно? Я порылся в плаще и выудил адрес маяка, записанный для меня доктором де Бонгом. По карте острова я установил, что смогу добраться до этого маяка в карете и после недолгой прогулки менее чем за час. Сам маяк находился неподалёку от Музея эйдернорнской культуры, который тоже значился в моём списке достопримечательностей. Я мог убить двух зайцев одним выстрелом: сперва велеть отвезти себя к музею, а затем пешком отправиться осматривать маяк.
Сказано — сделано. Я отнёс свой клёпер обратно в гостиничный номер, где два гумдуделя своим флейтением поднимали такой шум, что мне казалось, будто я помешал интимной размолвке. От гостиницы я взял первый попавшийся конный экипаж. На этот раз с козел мне открывался лучший вид. Кроме того, я сел там, чтобы снова не увязнуть в кабине в неприятном разговоре с попутчиками. Зато я оживлённо беседовал с разговорчивым кучером — опять лягушлингом, столь же хорошо осведомлённым и умным современником, как его коллега в Кляйн-Хафинге, и говорившим на безупречном замонийском. Он полагал, что ремонтные работы на «Квопеде» быстро продвигаются и корабль, вероятно, скоро вновь будет годен к плаванию. Тогда я наконец смогу отправить тебе письма, дорогой Хахмед! Или, если меня всё-таки одолеет островная тоска, поспешно покинуть Эйдернорн. Окрылённый этой доброй вестью, я в превосходном настроении прибыл к Музею эйдернорнской культуры.
Всё музейное здание, как поведал мне эйдернорнский путеводитель, было высечено в виде громадной скульптуры из застывшего чёрного лавового потока и с тех пор считается архитектурным чудом и одной из самых популярных достопримечательностей острова. Давным-давно оно служило летней резиденцией страдающему манией величия островному князю Индолтеппу Аану Третьему, поэтому находится под охраной как памятник и с тех пор почти не изменилось. В нём два этажа и полуподвал; по сторонам его стоят четыре пристройки, увенчанные куполами. Узкие высокие окна, пропускающие лишь немного света по желанию светобоязливого властителя, ныне помогают защищать чувствительные экспонаты.
Простая табличка над главным входом с надписью «МУЗЕЙ ЭЙДЕРНОРНСКОЙ КУЛЬТУРЫ» сулила мне ухоженную скуку, пока я поднимался по лестнице. По правде говоря, я принадлежу к идеальной целевой аудитории провинциальных музеев с разнородными экспонатами. С таким же напряжённым ожиданием я, вероятно, вошёл бы и на выставку средневековой урологии или неиспользованных ластиков династии Заан.
Хахмед, ты знаешь мою извращённую страсть к самонаказанию, из-за которой мне почти принципиально невозможно оставить неисследованным музей с разнородной экспозицией. Мою зависимость питает сама музейность. Я имею в виду ту неодолимую смесь научно выверенной дидактики, ухоженной вневременности и бюрократически организованной отрешённости от мира, какую встретишь лишь в зданиях, где хранятся собрания выпиленных лобзиком изделий позднего замонийского Средневековья или окаменевшие образцы стула саблезубых тигров. А если там ещё и специальная выставка флоринтийской узелковой письменности, я в раю.
Не без усилия я распахнул тяжёлую входную дверь из массивной латуни. «Вот это приключение!» — подумал я. Быть может, я до смерти соскучусь на специальной выставке по разведению устриц! Я и не подозревал, что высказал почти пророческое предсказание, которое всё-таки сбылось наполовину, — но не стану забегать вперёд.
Я не испытываю особого рвения постоянно выписывать целиком глистоподобное название этого музея. Поэтому впредь, как и в случае с САФЮАТ, буду пользоваться сокращением МУФЮЭЙКУ: своим причудливым чередованием гласных оно типографически превосходно передаёт необычный характер этого образовательного заведения и даёт представление о том, что ждёт посетителя в его многочисленных отделах, залах и витринах. А именно: по большей части произвольное собрание диковинных вещей, которые вообще-то друг к другу не относятся и под одной крышей тоже не обретают никакого глубокого смысла. Но разве это не лучшее определение почти всякого музея?
Уже покупка входного билета у кассирши как будто подтверждала мои самые смелые ожидания. Предлагался чрезвычайно сложный выбор билетов, но я быстро решил — лишь бы положить конец старушечьей канители — взять самый дорогой: абонемент со всеми прелестями. Недешёвое удовольствие! Буклет с планом музея, по-видимому, был напечатан на материале из тех времён, когда бумага ещё оставалась несбыточной мечтой нескольких безумных алхимиков. Папирус? Я почти боялся его разворачивать: таким лёгким и хрупким он лежал в руке, что под пальцами мог рассыпаться в пыль. Затем я прикрепил к плащу ещё и вырубленного из золотой жести пляжебега, обозначавшего меня как привилегированного владельца абонемента. С ним мне в этом здании было дозволено всюду, если только на двери не значилось «Только для персонала» или «Занято!».
Уже в фойе пахло мастикой для пола, средствами по уходу за деревом и формальдегидом — обычными
Они либо молча и неподвижно стояли по углам комнат, словно сами были музейными экспонатами, либо улиточным шагом перемещались из отдела в отдел, не оставляя, впрочем, слизистого следа. Здесь уже не было мирского хаоса, здесь властвовали не законы природы, а непостижимый внутренний распорядок. Великолепно! В хорошо управляемых музеях я всегда чувствую себя столь уверенно, защищённо и на своём месте, как проштемпелёванный служебный бланк в картотеке; столь сохранно и долговечно, как безупречно законсервированный энтомологический препарат; и столь надёжно охраняемым, как дорогая картина маслом. Да и что вообще может случиться в музее? Даже свет и танцующая пыль обладали здесь иным качеством: дневной свет проникал сквозь высокие узкие окна косо отсечёнными полосами, которые по длине, ширине и углу падения, казалось, все соответствовали некоей установленной музейной норме. Пыль в них танцевала значительно медленнее обычной домашней пыли и столь искусно, будто получила классическое балетное образование. Но сильнее всего меня поразило полное исчезновение вездесущих на Эйдернорне шумов ветра. Даже в самых защищённых местах обычно всё ещё слышится тонкое шуршание или посвистывание, но здесь царила почти жуткая тишина, если не считать обычных музейных звуков: скрипа половиц, покашливания посетителей, собственного сердцебиения, шума крови в ушах и пищеварительных звуков персонала. Великолепно! Я начал чувствовать себя как дома. По-настоящему разочаровывало лишь то, что меня не заставили надеть войлочные тапочки.
В фойе, со вкусом оклеенном рыбными обоями прошлого столетия, висела мрачная картина маслом: толстый тритонец с меланхолическим выражением лица в чёрной мантии непринуждённо привалился к классицистической колонне, на которой лежала большая причудливая раковина.
Изучая латунную табличку под ней, я слегка вздрогнул. Там было написано:
Профессор доктор Флодориан де Бонг,
основатель Музея
эйдернорнской культуры
А ещё:
Картина Ольбертины де Бонг
Китовый жир на парусиновом холсте
Вот это да! Завтра непременно надо спросить моего доктора, нет ли здесь родственных связей. Или просто на острове каждого второго тритонца зовут де Бонг — как и автора моего путеводителя. Навязчиво возникающие вслед за тем вопросы кровосмешения и душевных болезней я, разумеется, подавлю! Мне всегда ужасно нравится, когда судьба вывязывает между вещами и событиями такие невидимые сетчатые структуры. Это даёт мне щекочущее чувство, будто я часть великого целого или даже тайного замысла, что, конечно, чепуха. Но ничего не могу с собой поделать: я ведь безвольный раб своей неугомонной фантазии. Присутствие де Бонгов создало у меня иллюзию, будто музей приветствует меня как старого знакомого, отлично связанного с культурной элитой острова, и потому в первый отдел я смог войти уже чуть спокойнее и с большими ожиданиями. Может, там даже найдётся над чем посмеяться, если смотреть на всё отстранённо. Итак, в зал!
гласило над дверью. Ха-ха! — Это и впрямь оказалась предсказанная мною пророческая специальная выставка по разведению моллюсков, без которой, по-видимому, не обходится ни один замонийский прибрежный или островной музей. Весь первый зал был посвящён самому скучному, замкнутому и аутичному созданию всей нашей планеты. Но какое отношение это имело к эйдернорнской культуре?
Куда большее, чем я думал, мой дорогой Хахмед! Ибо, как я с облегчением заметил при втором взгляде, речь шла не об обычных устрицах. О нет! А о единственной в своём роде устричноподобной породе моллюсков, которая процветает лишь на немногих банках у южного побережья Эйдернорна и, вероятно, нигде больше во всём подводном мире: о легендарной эйдернорнской падпараджа-ракушке.
Она не производит, подобно обыкновенной устрице, в редких случаях жемчужин, а вместо этого создаёт редкую разновидность драгоценного минерала: уникальный по цвету и прозрачности сапфир падпараджа, способный достигать астрономических цен на замонийских биржах драгоценных камней и на чёрном рынке. Выставка представляет собой тщательно документированную попытку объяснить, как это гибридное чудо биологии и геологии возникает на морском дне. Для этого служат любовно выполненные диорамы, точные акварели, медные гравюры и ксилографии, а также статистические таблицы, конхологические тексты и даже модель раковины в натуральную величину вместе с сапфиром падпараджа. Вероятно, он изготовлен из окрашенного стекла, иначе незащищённый экспонат стоил бы целое состояние. Однако выставка оставляет открытым небезразличный вопрос: как сапфир может возникать внутри ракушки? Об этом учёные и алхимики до сих пор спорят.
Благодаря своему прежнему равнодушию к морепродуктам я был изумлён, узнав, что у южного побережья Эйдернорна находятся три большие банки падпараджа-ракушек — Эйдербанк Один, Эйдербанк Два и Эйдербанк Три, — доступные, как и промысловые угодья глубоководных рыб, только профессиональным ныряльщикам; на них эти вожделенные раковинные моллюски не только растут сами собой, но при наличии нужных знаний и сноровки могут и разводиться. Я узнал ещё немало, однако почти все научные подробности успел снова забыть, едва переступил порог следующего отдела. Ты, мой дорогой Хахмед, разумеется, без труда рассортировал бы и навеки сохранил эти сведения в своих поразительных трёх мозгах, но пористая губка в моём черепе устроена иначе — как сито, сквозь которое безвозвратно проваливается всё, что не нужно для текущей литературной работы. Я способен запоминать лишь вещи, полезные для моего труда, — числа, даты и научные факты редко к ним относятся. Но всё же от этой выставки во мне осталось сознание того, что именно падпараджа-ракушки ответственны за необычайно большое число баснословно богатых людей, а значит, и за исключительное количество хорошо сохранившихся маяков на Эйдернорне. Довольно солидное культурное и социальное достижение для аутичного моллюска без мозга и нервной системы, не так ли? Среди денежной аристократии разводчиков моллюсков издревле считалось символом статуса быть покровителем, спонсором или даже строителем маяка. И вот истинная причина разнообразия и образцового состояния эйдернорнских маяков: почти у каждого есть вонючебогатый меценат, который надёжно оплачивает уход и содержание, преимущественно средствами от разведения моллюсков.
На табло с золотыми табличками, висящем на торцевой стене выставки, я мог прочесть, какой богатый эйдернорнский денежный мешок содержит какой маяк: Железная башня принадлежит
Особо подчёркивается, что ни один из меценатов не вправе считать башню своей собственностью. Спонсоры становятся не арендаторами, а лишь покровителями маяков. И никакой власти над смотрителями маяков у них нет: вмешиваться в их дела им никогда не дозволяется. Своим меценатством они могут лишь немного покрасоваться на людях, но этого стимула им вполне достаточно, ибо на Эйдернорне по-настоящему добился общественного успеха только тот, кто способен содержать собственный маяк. Спонсоры маяков — новая островная знать. Если бы ты, дорогой Хахмед, принялся искать истинного виновника ночного светового представления над Эйдернорном, то обнаружил бы его глубоко на океанском дне — в облике ракушки, способной заключать в себе нелепо драгоценный самоцвет.
Да, это и впрямь была выставка о разведении ракушек, но она вовсе не навеяла на меня смертельную скуку. Напротив, она меня прямо-таки вдохновила. Разве не материал для великого романа? Для ещё ненаписанного романа о ракушках — о финансовой элите Эйдернорна, её внутренних распрях, интригах, триумфах и поражениях? Остров тысячи маяков — разве не хорошее название, Хахмед?
С выставки о ракушках я попал в длинный коридор, стены которого были увешаны островными картами в рамках. С одного взгляда я понял, что на протяжении истории Эйдернорн не раз менял и свои очертания, и береговую линию. Вероятно, это связано с тектоническими сдвигами, понижением и повышением уровня моря или развитием картографии — со всем тем, что не входит в круг моих научных интересов. Я просто люблю разглядывать карты ради красоты топографических абстракций, не имея ни малейшего понятия, как определяют долготу и широту, измеряют глубину моря или высоту вершины.
— так называлась выставка, ожидавшая меня в следующем зале. Вот это, дорогой Хахмед, уже звучало куда интереснее. А огромная пасть чернильной акулы, полная острых как бритвы чёрных зубов, над дверью сулила напряжение, приключения и мурашки по коже. «Угрожающие жизни опасности вокруг Эйдернорна и их влияние на островную культуру» — гласил подзаголовок. Великолепно! Настроение моё заметно улучшилось.
Это было интересно: как развивается культура народа, который не только окружён влажной стихией и её опасными обитателями, но ещё и регулярно подвергается угрозе штормов, вулканов и смертоносных эпидемий? Как это влияет на манеры, народный характер, ремёсла, искусство и всё прочее?
Поверь мне, дражайший Хахмед: после посещения этой выставки даже ты перестал бы считать Эйдернорн скучным оздоровительным курортом и признал бы его местом мечты для искателей приключений, экстремалов и прочих людей, которым жизнь не мила. Большинство представленных угроз, к счастью, ныне принадлежат прошлому, но и нынешних рисков остаётся достаточно, чтобы внушить глубочайшее уважение к этому острову даже самому бесстрашному существу.
Прежде всего здесь были опасности влажной стихии, представленные на картинах маслом, акварелях и медных гравюрах, а также в виде чучел или более-менее искусных скульптур из гипса, дерева, бронзы, мрамора и стекла. Чернильные акулы — те самые, с чёрными зубастыми пастями, — рифовые мурены, лавомедузы, осьминоги, водоворотокракены, ядовитые морские змеи и кровососущие гигантские морские звёзды — зал собрал гнетущий зверинец чудовищ, с которыми я не желал бы встретиться ни в их жидкой стихии, ни где-либо ещё. Водоворотокракен, например, таится прямо под поверхностью моря и обладает воронкообразным хоботом-присоской размером с односемейный дом, которым способен заглотить рыбацкую лодку вместе с экипажем.
Однако вовсе не обязательно заходить в воду, чтобы столкнуться с опасностями эйдернорнского побережья: они охотно выходят и на сушу, чтобы сеять страх и ужас. Например, крошечные чернильные осьминоги (Vampyropoda oxida), которые даже мёртвыми настолько ядовиты, что всякий, кто босиком наступит на их скрытые в песке трупики, тут же падает замертво. Можно ещё успеть изумлённо воскликнуть: «Эй, люди, я только что на что-то наступил, это…» — и всё! Расплавление мозга, отказ почек, остановка сердца — экзитус! Или камнекрабы, что лежат в иле и выглядят безобидно, как камни, однако запросто могут откусить вам руку или хотя бы несколько пальцев, если вы вздумаете их поднять! Мнимо засохшие морские звёзды вдруг оживают и прокалывают тысячью ядовитых игл всё, до чего дотянутся. Уколы не смертельны, но от них на много часов теряешь сознание, а если при таком происшествии ты один, остальное довершит возвращающийся прилив.
Как только вода доходит до колен, на эйдернорнском пляже и сегодня следует в любую минуту ожидать скатов-шипохвостов. У них имеется три хвоста с жалами, содержащими три яда различного действия: они могут по выбору а) парализовать, б) разрушить нервную систему или в) убить. Кому повезёт, тот после укола всего лишь до конца жизни будет страдать судорогами и расстройствами речи. Не менее ядовитые «Невидимые морские пауки» из-за своих стеклянных тел так прозрачны, что в воде их не разглядеть. Эйдернорнские нонеллы, крошечные отмельные черви, практически повсюду могут заползти и отложить там яйца, из которых потом… ах, лучше избавлю и тебя, и себя от подробностей! Вообще-то знать этого совсем не хочется.
Для изображения опасных хищников глубоких вод ограничились тремя большими, впечатляюще написанными стендами и подборкой известных агрессивных видов акул, разновидностей мурен, ядовитых медуз и гигантских осьминогов, которых можно встретить и в водах у большинства побережий Замонии. Отдельно на выставке упомянут бельфегатор — яйцекладущее земноводное пресловутой свирепости. В виде уменьшенной бронзовой скульптуры он не произвёл на меня особенно устрашающего впечатления. Однако указание, что бельфегатор на Эйдернорне порой выходит на сушу, чтобы высиживать яйца, показалось мне уже довольно тревожным: выходит, недостаточно просто не купаться в море, чтобы с ним не встретиться.
Но самой коварной опасностью в эйдернорнских водах, похоже, является не бельфегатор, не какой-нибудь вид акул и не разновидность ядовитых медуз, а на первый взгляд совершенно безобидная рыба, похожая на забавный мячик и не вырастающая больше медовой дыни. Это «рыба-обратноед», которую матросы, рыбаки и большинство эйдернорнцев менее изысканно называют «блеворыбой». Её опасность связана с уникальной для замонийской фауны пищеварительной системой. Стоит ей раскрыть свой невзрачный маленький рот с необычайно растяжимыми губами, как она обнажает внушительный хищный частокол зубов, которым может заглотить рыбу втрое
Столетиями эйдернорнцы мучительно умирали от таких ядовитых трупов, пока один врач и рыбак-любитель — носивший, как сообщал стенд, фамилию де Бонг, но уже двести лет как покойный — не разработал метод глазной диагностики, позволяющий отличить эти ядовитые трупы от съедобной рыбы: их радужка окрашивается в ядовито-зелёный цвет. Ныне этим способом распознавания владеет на Эйдернорне всякий рыбак и удильщик. Это похоже на опытных грибников, дражайший Хахмед, которые по нескольким неприметным пластинкам отличают обыкновенный шампиньон от смертельного демоногриба. И всё же время от времени какой-нибудь турист гарпунит обратно переваренный блеворыбой труп, жарит его у костра, а затем умирает от него в страшных мучениях.
Что же делать, дорогой Хахмед, когда всё так опасно? Просто не заходить в воду! На Эйдернорне это одна из многих простых мер предосторожности, которые можно принять. Говорят, немало коренных эйдернорнцев ни разу в жизни не плавали. «Жить спиной к морю» — как уже было сказано, эйдернорнское присловье. Но трусливая осторожность не даёт достаточной защиты от опасностей. Беды могут выходить из воды на сушу, проникая далеко в глубь острова. И не только в облике бельфегаторов и всякой мелюзги, о нет, дорогой Хахмед! Я говорю о мародёрствующих пиратских ордах, рифовых каннибалах и циклопах Демоновой скалы, ищущих пропитания. О воинственных жителях далёких островов с захватническими устремлениями. Или о гигантских кочующих крабах, способных вырасти крупнее коров, что впечатляюще показывает натуральная модель на выставке.
Я говорю о ползучих гигантских губках, которые пожирают целых овец, но оставляют шерсть. И о поразительно многочисленных земноводных тварях с неприятными повадками — например, о кровососущей рыбе-летучей мыши, которая умеет не только плавать, но и летать, по странному совпадению лишь ночью. Что ещё? Ах да: душащие водоросли. Иловые пиявки, присасывающиеся, словно клещи. И, наконец, огромные плавающие морозокрысы северного побережья, которые выходят на сушу лишь тогда, когда чрезвычайно голодны.
То изумляясь, то содрогаясь, я переходил от картины к картине, от экспоната к экспонату, от стенда к стенду, внимательно читал пояснения под пронзительные крики ужаса других посетителей и испуганный плач детей. И вдруг мне самому стало несколько не по себе. Это была лишь лёгкая тошнота, быстро прошедшая, которую я отнёс на счёт чтения описания блеворыбы. Меня слегка мутило, я с кислым привкусом отрыгнул, но затем мои желудочные соки быстро успокоились.
В следующем выставочном зале речь шла о геологических и метеорологических опасностях: погодных явлениях и природных катастрофах, приливных волнах и извержениях вулканов, землетрясениях и смерчах, водяных смерчах и ледяных грозах. На постаменте стоял вылепленный из гипса торнадо, из которого торчали овцы, дома и многое другое, что он увлекает за собой, — даже половина кашалота. Я с благоговейным ужасом разглядывал устрашающую гигантскую картину приливной волны, занимавшую целую стену зала: на ней была запечатлена исторически засвидетельствованная волна-монстр, некогда неподалёку от Эйдернорна утащившая в океанскую пучину половину замонийского торгового флота. Там были раскрашенные миниатюры трёх вулканических конусов Эйдернорна, из которых валил настоящий водяной пар, пахнувший серой — совсем как в природе и немного омерзительно. Бурлящая лава под моими ногами — вот она опять! Прежде я и понятия почти не имел о подводных водоворотах, жестоких всасывающих течениях и ледяных волнах. Об отмельных зыбучих песках, гигантском граде, Прыгающих огнях Святого Эльма и подземных потоках лавы. О Чёрной Воде, дюнной песчаной буре и мгновенном морозе. Откуда бы? Да, на Эйдернорне практически в любое время суток и года тебя может застигнуть какое-нибудь коварное природное явление и самым живописным образом прикончить — даже во сне, в собственной постели. При мгновенном морозе во время прогулки по отмели тебя могут внезапно окутать ледяные туманные облака, за считаные секунды замораживающие всё живое до шоковой неподвижности, так что ты погибаешь прямо на ходу! И поныне порой находят жуткие ледяные скульптуры глубоко промёрзших путников, недостаточно серьёзно отнёсшихся к официальным предупреждениям о мгновенном морозе.
Третий отдел выставки, посвящённый смертельно опасным болезням, эпидемиям, коварным микроорганизмам и прочим столь же неаппетитным темам, я в буквальном смысле пролетел. Подобно пляжебегу с поднятыми крыльями, я пронёсся по маршруту между экспонатами, развевая плащом, и лишь справа и слева бросал робкие, мимолётные взгляды на картины, диорамы и модели. Но и этого с лихвой хватило, чтобы снабдить мои ипохондрические фантазии материалом на долгие годы.
И это называется курортом!
Я как раз задавался вопросом, отчего эйдернорнцы столь откровенно выставляют напоказ опасности своего острова, когда вошёл в следующий зал, где наконец-то находились хорошие новости.
— гласила надпись над этой дверью. Слава Орму! Ведь со временем изобретательные эйдернорнцы нашли средства против большинства этих напастей — например, в виде простых мер предосторожности: никогда не купаться ночью! На отмели всегда носить крепкие сапоги! По вечерам вешать на окна сети от летучих рыб! Или с помощью противоядий и вакцин. Они изготавливают пропитывающие мази, способные отпугнуть даже акул и медуз, устанавливают действенные защитные барьеры в виде дамб и подводных сетей. Эйдернорнские громоотводы — лучшие во всей Замонии, а правила пожарной безопасности там образцовые. Жители острова ещё издавна защищались драконовскими юридическими мерами, такими как эйдернорнская пиратская инквизиция. В конце концов эйдернорнцы изобрели лекарство почти от всякой чумы: всех трупноядных тюленей к тому времени перебили и сожгли. Последних гигантских крабов двести лет назад безжалостно истребили сетями, ядами и копьями. Да, ты, конечно, прав, дражайший Хахмед: поначалу все эти методы могут показаться бессердечными и экологически бесчувственными. Но, содрогаясь, полюбовавшись в этом музее на последнее чучело вида Carcinus gigantea, я понял,
Популяцию летучих рыб тоже настолько сократили отравленными приманками, что теперь лишь раз в кои-то веки кого-нибудь кусает одна из последних существующих рыб-вампиров. Это просто невезение, а ныне имеются действенные лекарства, которые за несколько недель снимают галлюцинации и боль. Всё же рекомендуется держать окна ночью закрытыми.
Не хотел бы я оказаться пиратом или циклопом Демонова ущелья, которому нынче придёт в голову напасть на Эйдернорн со своими приспешниками! Остров располагает боеспособными охранными отрядами из береговых гномов и утёсных великанов, которых в любое время можно поднять по тревоге с помощью изощрённой системы сигналов и штормовых колоколов. Эти подтянутые, не слишком церемонные парни размещены в стратегически важных точках острова и вооружены до зубов новейшей военной техникой — даже гигантскими арбалетами для чудовищной живности и огнемётами против морозокрыс. Эти закалённые ребята справились бы даже с вторжением циклопов Демонова ущелья — и уже не раз это доказывали. Флибустьеры здесь теперь встречаются только в лице переодетых продавцов в Косом Ряду, которые в сувенирных лавках всучивают детям резиновые сабли.
Воды вокруг Эйдернорна сегодня настолько опустошены выловом, что опасные хищные рыбы там почти не показываются. А если всё же такое случается и они откусывают какому-нибудь туристу ногу, то это всего лишь знаменитое исключение, подтверждающее правило. Даже против самой непредсказуемой погоды теперь существует множество испытанных предупредительных и защитных мер: от зачастую ненадёжных предсказаний гумдуделей и точных барометрических и метеорологических измерений до штормовых подвалов, прочных металлических зонтов и особой защитной одежды вроде градовых шлемов или кольчуг для упряжных лошадей. Да, этой теме
посвящён даже отдельный выставочный зал. На первый взгляд я подумал, что это обязательное для провинциального музея помещение с ржавыми рыцарскими доспехами, но здесь представлены так называемые «градозащитные костюмы». Ну и одеяния, друг мой! Достаточно вообразить, что люди действительно в таком разгуливали, — и уже хочется смеяться. На Эйдернорне по необъяснимым причинам целое столетие каждый день шёл град, при непрерывных грозах и градинах величиной с кокосовые орехи и арбузы. Иногда град на улицах лежал так высоко, что приходилось брести по нему по колено. Любой другой народ сломился бы под этой бомбардировкой, эмигрировал бы и оставил проклятый остров беспощадной погоде. Но только не выносливые эйдернорнцы! Только не они, о нет! Это лишь удвоило их упрямство и пробудило честолюбие. Они развили небывалую в истории замонийского костюма изобретательность в области градозащитной одежды и чрезвычайно прочных головных уборов, которая затмевает даже нашу моду Линдурмфеста, мой дорогой! Вот, например, доспехи из листового железа, толстого войлока и дерева, отдалённо напоминающие рыцарские латы и столь же неудобные в носке. Двигаться в них можно было не лучше, чем пострадавшему, закованному в гипс. Но в эйдернорнских градовых шлемах, защитных панцирях и железных зонтах можно было бы пережить даже побиение камнями со стороны фундаменталистских молчальников-монахов. Они накрывали свои рыбацкие лодки жестяными крышами, ковали кольчуги для пахотных кляч и верховых лошадей, строили кареты из железа и стали. Хрупкие вещи — яйца, стеклянные сосуды или маленьких детей — во время града перевозили по округе в прочных деревянных и железных бочках либо ящиках на колёсах, похожих на маленькие передвижные крепости. Гротескные градовые шлемы особенно привлекали внимание присутствующих детей, что я с удовольствием отметил.
Некоторые шлемы и впрямь напомнили мне защитные каски от камнепадов с Линдурмфеста, но эйдернорнские головные уборы не были такими же индивидуальными, искусно изготовленными и богато украшенными, как наши. Классический градовый шлем — это, собственно, всего лишь маленькая деревянная крыша из плавучей древесины, которую завязывают верёвкой под подбородком. Иногда годилась и крышка от бочонка с огурцами. Должно быть, довольно идиотски выглядел человек, разгуливающий с таким грубо сколоченным скворечником на голове, но как минимум два столетия это было привычной частью повседневного пейзажа. Градовые ливни сохранились у эйдернорнцев и поныне, однако давно перестали быть опасными для жизни. Тебя, возможно, изрядно отлупят, но всё-таки не сразу забьют камнями.
Кстати, нет совершенно никакого объяснения тому, почему градины утратили свои смертоносные размеры. Температуры и погодные условия на Эйдернорне, вокруг и над ним за последние столетия почти не изменились, так что это метеорологическая загадка. Как бы то ни было, градовые шлемы постепенно вышли из моды, и теперь их носят лишь очень старые рыбаки в сильное ненастье на море. Кроме того, они используются в фольклорных представлениях, на школьных праздниках или детских днях рождения. Конфликт между профилактической защитой от града и модным видом составляет тему известного народного театрального фарса «Де Хаахельхельм», который на Эйдернорне пользуется почти культовым почитанием и имеет верную постоянную публику. Уже более трёхсот лет его без изменений играют в Театре пляжебегов; это история об эйдернорнском овцеводе, который хочет посвататься к дочери соседа, но слишком тщеславен, чтобы надеть для этого градовый шлем. Когда он произносит центральную реплику своего диалога: «Ebber dameet kiek ik doch uit wie een Spakken!» («Но в этом же я выгляжу полным идиотом!»), публика неизменно приходит в бурный восторг, хотя знает её наизусть и громко произносит вместе с ним. Когда он в густой град отправляется, конечно же без градового шлема, сделать предложение любимой, овцевода убивает градина размером с дыню. Сцена, в которой актёра на сцене убивает искусственная ледяная глыба из выкрашенной в белый цвет пемзы, — кульминация фарса, и зрители всякий раз награждают её долгими аплодисментами. Во время спектакля они носят картонные градовые шлемы, бросают на сцену рисовые зёрна или сваренные вкрутую яйца, символизирующие град, в финале зажигают бенгальские огни, а после представления пьют в окрестных кабаках эйдернорнский хаахельшнапс, дистиллированный из талой воды градин. Во всяком случае, так сказано на информационной табличке под выставленным театральным плакатом «Де Хаахельхельм», сильно пожелтевшим от времени. Так что нельзя утверждать, будто у эйдернорнцев нет театральной культуры. Но и этим специальная выставка ещё не заканчивалась. Последний зал,
озаглавленный, посвящён всем опасностям, которые якобы существуют лишь в воображении. Имеются в виду сверхъестественные существа и явления: духи-клабатеры, волновые ведьмы, огни Святого Эльма, демонические русалки, Поющий Туман, люди-акулы, кракен-призраки и всё прочее,
Этот отдел, очевидно, устроен для юной аудитории МУФЮЭЙКУ, но картины и макеты, иллюстрации из сказочных книг и сборников легенд, отчасти превышающие человеческий рост скульптуры земноводных существ с рыбьими головами и плавниковыми лапами, бронзовые бюсты морских ведьм с водорослевыми волосами и щупальчатыми руками и тому подобное способны внушить страх и взрослому. Или это только мне так кажется?
Я всегда питал слабость к искусству, которое показывает мне то, чего я собственными глазами не способен увидеть. Эта наивная любознательность ко всему сокрытому почти не уменьшилась с детства; вероятно, в своём умственном развитии я где-то застрял. Поэтому рисунки, картины и скульптуры, посвящённые богатейшему эйдернорнскому миру сказок и легенд, увлекли меня ещё гораздо сильнее, чем все те реалистично написанные, чучельные или законсервированные мурены, акулы и медузы, которыми я любовался прежде. И это совсем не то, что безвкусные масляные мазилки из мастерских Косого Ряда, которые всучивают туристам. Здесь перед нами подлинная островная культура, настоящий некоммерческий фольклор. Какими бы грубыми или детскими ни были некоторые экспонаты, они завораживают. Видел ли я прежде изображения сверхъестественного, которые казались мне столь искренними? Во всяком случае, не припомню. Неужели вера в водяных духов и отмельных демонов — неизбежное позднее последствие того, что с рождения дышишь солёным воздухом и даже во сне слышишь шум моря? Я и понятия не имел, насколько разнообразным и богатым формами может быть население духов и демонов, вынужденное скрываться на столь ограниченном и скудном клочке суши. Морские девы и водяные проказники, духи кораблекрушений и теченники, якорные демоны, октогасты и бекахэсты. Нёкены и келпи, сциллы и харибдины. Мелюзины, родниковые нимфы, солёные салмакиды, зелёные гномы морской пены и мародёрствующие матросские призраки. Женщины-клабавтеры, волновые шраты, отмельные гномы, пляжные сильфы и сетяные никсы, нептунавты и илистые сирены. Эйдернорнцы мнят своих стихийных духов повсюду: в пенных гребнях волн, в дюнной траве, в пляжном овсе, в туманных банках над отмелью. Под опрокинутыми рыбацкими лодками в гавани. В соломе камышовых крыш и в дымоходах. За печью, под диваном, на чердаке и под лестницей в подвал. Отдельный отдел выставки под названием
содержал документы, акварели, картины маслом и другие рисунки, посвящённые одному-единственному существу, занимающему в эйдернорнской мифологии совершенно особое место. Вот оно что — это было то самое имя, одно упоминание которого в руководстве для кракенфикеров напугало меня одним звучанием своих слогов! Квакваппа — морской демон, который, как утверждают, соединяет в себе всех опасных животных водного мира: от акулы-змеи и ядовитой огурены до лавомедузы. Чудовищное земноводное с ногами и щупальцами, плавниками, когтями и шипами, составленное из всевозможных морских тварей, полиморфное существо, которое, по слухам, однажды поднялось из глубин Замонийского океана и больше никогда не уходило.
Мнения о её облике расходятся чрезвычайно сильно, чем и объясняется множество разнообразных изображений Квакваппы. То её представляют чем-то вроде морской змеи на крабьих ногах с акульей головой, то скатом с ногами морского паука, то осьминогом с ядовитыми шипами и так далее. На каждом изображении она по-своему ужасна.
На одной стене висит научная работа о Квакваппе, пытающаяся доказать, что с появлением этого демона в эйдернорнской мифологии — примерно в конце замонийского Средневековья — страх перед морем обрёл новое качество. Изначально мореходы чувствовали себя в достаточной безопасности от опасных водных тварей, пока находились на борту большого исправного корабля. Ни акула, ни осьминог, ни ядовитая медуза не могли собственными силами взобраться по борту судна — по-настоящему бояться этих животных приходилось лишь тогда, когда оказывался в воде или корабль шёл ко дну.
Легенда же утверждает, будто Квакваппа вполне способна взбираться по бортам кораблей, открывать люки и двери кают и пожирать спящих моряков в их гамаках живьём. Сходятся также и в том, что корабль, который посетила Квакваппа, обречён на гибель вместе со всеми на борту. Ибо, как показывает опыт, демон возвращается к одному и тому же судну до тех пор, пока оно совершенно не обезлюдеет.
Говорят, в те времена к эйдернорнскому берегу прибивало множество безлюдных кораблей-призраков с прогнившими парусами, покинутых командами. Никогда не находили ни следов борьбы, ни раненых, ни трупов, ни скелетов — ничего, что указывало бы на пиратов или эпидемии.
Якобы Квакваппа всегда приходит ночью, убивает своих жертв во сне, а затем съедает их с головы до ног, с кожей, волосами, костями и ногтями, не оставляя ни следа. А теперь, мой дорогой Хахмед, начинается моя любимая часть мифа о Квакваппе: если корабль в открытом море подвергся нападению Квакваппы и команда пытается спастись от неё, добравшись до суши, то, как утверждают, всякий раз происходит одно и то же: демон не только каждую ночь возвращается и съедает ещё нескольких матросов, пока корабль не войдёт в гавань, — о нет, этого ему недостаточно, он преследует команду даже на суше! Даже если матросы, юнги и капитаны укроются в своих домах, Квакваппа рано или поздно найдёт и съест их всех. Если Квакваппа однажды прокляла корабль, вся команда обречена на смерть — без исключения.
Вот так штука, подумал я за этим чтением, должно быть, это особенно неприятный и честолюбивый морской демон, раз он столь последовательно и безжалостно доводит свои разбойничьи вылазки до конца!
Но откуда, спросишь ты, берутся все эти противоречивые описания и изображения Квакваппы, если она приходит только ночью и никто не выживает после встречи с нею? Что ж, некоторые ныряльщики якобы видели её собственными глазами. Глубоко под водой, особенно часто в местах скопления падпарадшамидий у побережья. Как ни странно, Квакваппа, по-видимому, не интересуется ныряльщиками за ракушками и по неизвестным причинам щадит их. Есть даже ныряльщики, которые рассказывали, что Квакваппа их спасала — когда у них кончался воздух или на них нападали акулы либо гигантские осьминоги. Некоторые береговые гномы видели, как она ночью выбиралась из воды и бродила по суше. (К слову, Квакваппа, как утверждают, вообще щадит этот вид.) Имеется немало рассказов и рисунков детей, которым она якобы встречалась в сумерках, когда они играли на пляже. Им Квакваппа тоже никогда не причиняла вреда.
Ну да, дорогой Хахмед: ныряльщики за ракушками с недостатком кислорода, переутомлённые береговые гномы в ночной смене, дети с богатым воображением — не самые, согласись, идеальные
Покинув зал, я обнаружил, что дошёл до конца нижнего этажа и, стало быть, осмотрел, вероятно, лишь половину музея. Время пролетело незаметно, и я многое узнал об этом безумном острове. Поднимаясь по лестнице на следующий этаж, я даже испытывал нечто вроде щекочущего предвкушения. Что же ждало меня наверху?
Но посреди лестницы меня снова настигла тошнота, и на этот раз она была сильнее. Мне пришлось ухватиться за перила и ненадолго остановиться, чтобы не пошатнуться. Не съел ли я чего-нибудь неподходящего? Или виной был спёртый воздух этого герметически запечатанного здания из древнего вулканического камня? В подобных условиях вполне можно было заработать некоторую клаустрофобию. Но затем мне вдруг стало лучше, и я решительно поднялся на следующий этаж.
Уже первый выставочный зал на этом этаже, казалось, таил в себе нечто особенное. Ведь на табличке над дверью значилась особенно многообещающая тема:
Башни, ну конечно, башни — я едва не забыл о них! Главная достопримечательность острова. Естественно, музей должен был посвятить им целый отдел. Я вошёл в зал, исполненный радостных ожиданий.
Но какой же это «зал»! Представь себе, пожалуйста, всю громадность моего разочарования, дражайший Хахмед, когда я обнаружил, что это помещение относится к числу самых маленьких в музее и в нём вообще нет ни единого изображения маяков! Ни старинных гравюр, ни масляных картин, ни бронзовых, гипсовых или каких-либо иных моделей — ничего подобного. Да, собственно, только теперь я осознал, что до сих пор не видел на всём острове ни одного изображения маяка. Ни единого! Даже в виде пресс-папье в сувенирной лавке. Даже на одной из масляных мазилок из Косого Ряда. Даже стилизованного на почтовой бумаге. Разве это не странно? Здесь, в музее, висят лишь официальные документы, газетные статьи и несколько архитектурных планов дюжины башен. Строительные чертежи и разрезы! Можно ли вообразить что-нибудь неинтереснее чертежа фундамента маяка?
Ну да, есть ещё несколько старых договоров аренды в рамках. Старая чугунная печь-буржуйка, какая, по слухам, используется в большинстве маяков. Отслужившая сигнальная лампа с хрустальными линзами. Под стеклянным колпаком лежит одна из ничем не примечательных цепочек смотрителя маяка — с морской звездой, ракушкой и розой ветров. Ха! Вот и вся выставка! Я чувствовал себя обманутым.
Наконец я прочёл разочаровывающее, но вполне убедительное объяснение этой неудачной коллекции. Оно было написано на маленькой неприметной табличке возле одного из чертежей: смотрителям маяков принадлежат авторские права на их маяки. И они принципиально отказываются разрешать изображать их в коммерческих или каких-либо иных целях. Вот и всё! Они хотят избежать того, чтобы их жилища эксплуатировались ради наживы.
Единственный маяк, чьё изображение они дозволяют, носит название «Чёрная свеча». По сведениям музея, это был самый первый маяк Эйдернорна, но он имеет природное происхождение. Это вулканическая игла, очень высокая и тонкая труба из застывшей лавы; на Эйдернорне таких несколько. Ещё несколько столетий назад эта была столь активна, что постоянно выбрасывала небольшие порции лавы, отчего издали и с моря походила на чёрную свечу. Ранние мореплаватели использовали её как ночной ориентир, и предполагают, что именно это дало толчок к строительству на Эйдернорне искусственных маяков. Кроме того, Чёрная свеча, как говорят, вдохновила эйдернорнцев на создание лавовых свечей.
Однако изображение маяка смехотворно мало, поскольку это почтовая марка — разумеется, единственная эйдернорнская марка, увековечившая маяк. Я быстро сделал с неё набросок.
Неужели именно на Эйдернорне фарология пребывает в удручающе запущенном состоянии? Покинув эту экспозицию, я в этом отношении знал немногим больше, чем до входа, и приготовился к новым разочарованиям. Быть может, музей и вправду уже исчерпал свой порох на первом этаже.
В следующем зале были выставлены главным образом чучела животных. Таксидермия — достойное ремесло, к которому я отношусь с полным уважением. Но набивать мёртвых животных опилками и вставлять им стеклянные глаза, чтобы они казались живыми, — всё-таки несколько чудаковато, если не сказать нелепо и мрачно, верно? На табличке у входа я прочёл, что это выставка о
острове, и со смешанными чувствами вошёл в вытянутый зал, где пахло затхлостью. Он щедро уставлен стеклянными витринами, выставочными шкафами, картинами и диорамами, изображающими всех животных, которые лишь временно существовали на Эйдернорне. Так много? Боже мой, да здесь вымирание шло устрашающе бойко. Немногие окна затемнены столь тщательно, что дневной свет почти не проникает внутрь — словно пытаются что-то скрыть. Тут есть стеклянные ящики с диковинными насекомыми, каких я прежде не видел; признаюсь, я несказанно рад, что мне больше не придётся с ними встречаться. Препарированные земноводные в герметичных бутылках, крохотные и более крупные пресмыкающиеся, скорпионы длиной в руку и причудливые пауки, у которых ног значительно больше восьми, — к счастью, заключённые в янтарь. Чучела представлены множеством родов и во всех размерах: одни покрыты перьями, другие шерстью, третьи чешуёй, а некоторые — всем сразу. Я записал несколько названий: ксиламандра, норкимо, лавогротный дятел, илохлюпень, ракушечная мышь, морезелёная мунка, чёрный альбинос, ледяная кошка, липкая клунта, аккордеонный червь, воробьепаук, медный краб, летучая лягушка, дюнный соболь, хладнокровный кармуффель, десятитысяченожка, клещестрекоза, октожук и карликовый нарвал.
Особое впечатление произвела на меня небольшая картина маслом, изображавшая снежного конька, который, по слухам, уже довольно давно вымер. Эти изящные гибридные зверьки бабочки и морского конька состояли преимущественно из ледяных и снежных кристаллов, отчего были особенно уязвимы перед климатическими переменами в атмосфере острова.
Тема выставки наводила на размышления: причиной вымирания многих этих животных стали не только естественная конкуренция видов и беспощадная охота на смертоносные виды, но и постоянно растущее население и окультуривание острова. Однако меня насторожила табличка, прилепленная по меньшей мере к половине чучел, картин или диорам. На ней было написано, словно это служило достаточным объяснением: «Причина
Вот, значит, как можно упростить дело, если не слишком хочется тщательно исследовать собственное экологическое неблаговидное поведение. Или посетителю предлагают поверить, будто всех этих несчастных созданий истребила Квакваппа? Во всяком случае, число животных, которые на этом сравнительно небольшом острове сперва стремительно распространялись, а затем столь же быстро исчезали, крайне необычно и поразительно. Можно предположить, что на Эйдернорне действует естественный отбор, куда более радикальный, чем во всех прочих уголках Замонии. С этим островком и его условиями жизни следует поскорее поладить — иначе завезённая форма существования здесь очень скоро вылетит в окно. Я уже испытываю это на собственной шкуре. Стоя посреди этого навевающего меланхолию выставочного зала, над которым на проволоках парил давно вымерший утёсный гриф, я вдруг почувствовал себя очень беззащитным и уязвимым.
По крайней мере, они не пытались полностью замолчать тот факт, что исчезновение некоторых видов нередко объясняется попросту тем, что эйдернорнцы считали их вредителями или слишком часто включали в своё меню. Примером тому может служить беспощадная честность, с которой на этой выставке документировано истребление эйдернорнской солончаковой кваквы.
Кваква — или, вернее, была, наряду с пляжебегом ещё одной диковинной пернатой обитательницей этого острова с необычным, не свойственным птицам поведением. Она совершенно не боялась других живых существ, что, несомненно, стало одной из причин сокращения её численности. Но прежде всего дело было в том, что она принадлежала к самым любимым кушаньям эйдернорнского населения: говорят, её мясо и внутренности отличались превосходным вкусом. «Идёт как кваква», — до сих пор говорят здесь, желая подчеркнуть вкусность чего-либо. Её почти самоубийственная доверчивость слишком облегчала поимку кваквы. Достаточно было хоть сколько-нибудь убедительно подражать утиному гоготанью кваквы, а потом накинуть ей мешок на голову, когда она, крякая, ковыляла навстречу, чтобы спариться с мнимой другой кваквой. Внезапная темнота тотчас погружала птицу в транс — кваква полагала, что солнце село и настало время спать. Так она впадала в гипнотическую полудрёму и без сопротивления позволяла проделывать с собой почти всё, что только можно проделать с кваквой. Вероятно, потому, что считала это сном. Но поистине окончательной причиной вымирания кваквы стало изобретение кваквопресса. В музее прямо рядом с чучелом кваквы стоит экземпляр этого ныне уже весьма редкого кухонного инструмента.
Чтобы не затягивать, дорогой мой Хахмед, я попросту переписал для тебя пояснительный текст с выставочной таблички, ибо лучше и сам не сформулировал бы:
Эйдернорнский кваквопресс — изобретённая Пиитом Обельгутом в городе Норнинг (Восточный Эйдернорн) утварь для гастрономических целей. Кваква, яйцекладущее пернатое животное из семейства уток, до своего вымирания жившее и гнездившееся в солончаках южного побережья Эйдернорна, питалась главным образом солоноводными водорослями и морской соляной травой, отчего её мясо имело сильно пересоленный вкус и было почти несъедобно. Поэтому даже после заселения Эйдернорна она веками естественным образом оставалась невредима от сокращения численности или тем более истребления. В ту пору на острове без помех жили десятки тысяч квакв, и они были такой же привычной частью повседневной картины, как пляжебеги. Даже их яиц никто не трогал, поскольку и они отличались чрезвычайной солёностью. Всё радикально изменилось с изобретением Обельгута — кваквопресса, при помощи которого одним-единственным движением руки можно было полностью отжать квакву, извлекая из неё все телесные жидкости, а вместе с ними и по большей части избыточную солёную воду. Благодаря этому мясо кваквы стало не просто съедобным, но даже необычайно деликатесным и в конце концов превратилось в любимое блюдо большинства эйдернорнцев. Пользоваться кваквопрессом было проще простого: живую квакву — она непременно должна была быть живой из-за свёртывания крови — помещали в массивный кухонный прибор из чугуна и затем энергично приводили в действие выжимной механизм, отчего животное за считаные секунды оказывалось полностью отжатым. Последним звуком, который кваква издавала в кваквопрессе, как сообщают многочисленные исторические источники, было удивлённое «Квак!».
Рискуя прослыть бесчувственным, дорогой мой Хахмед, должен признаться: над последней фразой в этом зале, в остальном исполненном благоговейной тишины, я рассмеялся так бессердечно, что присутствовавшая там закутанная музейная служительница укоризненно сверкнула на меня янтарными глазами. И кара за мой бестактный смех последовала незамедлительно — в виде очередного бунта моих желудочных соков. Отрыжка, которую я испустил, была ещё громче и непочтительнее моего дурацкого хохота, и я никому не мог бы поставить в вину подозрение, будто я вошёл в музей в состоянии полного опьянения. Пристыженный, я перешёл в следующий выставочный зал под инквизиторским взглядом норнингки.
было написано над следующей межкомнатной дверью. Это показалось мне интереснее вымершей птицы. Мой литературный крёстный Данцелот настоятельно советовал мне эту не слишком популярную эйдернорнскую достопримечательность, а то, что доктор де Бонг, напротив, настоятельно отговаривал меня от её осмотра, лишь ещё сильнее разжигало мой интерес. Ничто не вызывает такого любопытства, как предмет, о котором существуют противоречивые мнения. И само название: Город без дверей — звучало как заглавие сенсационного фантастического романа или как метафора муравейника либо пчелиного улья. Целого города без дверей я ещё нигде не видел. Даже ни одного-единственного дома без дверей. Дом с дверями, но без ручек, — да, такой я уже видел! Это была психушка, куда поместили одного знакомого писателя после нервного срыва («временно», — говорили тогда врачи, а потом мы больше никогда о нём не слышали). Совсем другая тема.
Этот вновь довольно маленький зал освещён ещё скуднее, чем зал с чучелами животных. Окон в нём вовсе нет, свет дают лишь несколько свечей. Здесь стоят несколько запылённых стеклянных витрин, на стенах висит с полдюжины картин, а ещё имеется небольшая геологическая модель из глины или гипса. Смотреть тут было почти не на что, и смотрителя не было. Тексты на табличках я при этом скверном освещении разбирал с великим трудом, с помощью монокля. На старинных медных гравюрах мне удалось различить нечто похожее на губку исполинских размеров. Продырявленная скала? Мыс или полуостров, далеко выдающийся в море? На нескольких картинах он отчасти окутан туманом, отчего выглядит ещё загадочнее. И это должно быть городом? Дверей я и вправду не увидел. Под стеклом лежало ещё несколько образцов породы — чёрные куски лавы, обросшие окаменевшими ракушками и, вероятно, отколотые от первоначальной скалы. С полдюжины милых акварелей со светящимися плесневыми грибами, якобы растущими там. И упомянутая гипсовая модель — трёхмерное воспроизведение продырявленного мыса, выкрашенное чёрной краской.
Сначала маяки, о которых возмутительно мало сведений, потом необъяснимо вымершие животные, а теперь вот это: не музей, а сплошная загадка!
Разумеется, это лишь сильнее разжигает моё любопытство, мой лучший Хахмед! Я твёрдо решил как можно скорее рассмотреть эту загадочную достопримечательность под лупой. Уже в третий раз я покинул один из выставочных залов злой и разочарованный.
Дверь в следующий зал была снабжена надписью
гласившей. Здесь речь шла о курьёзной форме эйдернорнской литературы, которую, пожалуй, не совсем неверно переводят на высокозамонийский как «поэзия плавника». В прежние времена плавник лишь переделывали в орудия или строительный материал, но по мере того, как остров становился культурнее, его обработка делалась всё тоньше и изобретательнее. Ремесленники превращались в мастеров художественного ремесла, мастера художественного ремесла — в художников. Уже в начале эйдернорнского Средневековья местные столяры обычно бережно реставрировали обломки кораблекрушений, затем вырезали на них афоризмы и стихи и, наконец, украшали всё орнаментами и виньетками, покрывали корабельным лаком или золотили. Нет ни одного эйдернорнского дома без плавниковой скрижали на стене!
Ты совершенно справедливо предполагаешь, дорогой Хахмед, что перед нами не высокая литература, а фольклор. Но плавниковая скрижаль даёт увлечённому исследователю острова уникальное представление о складе ума эйдернорнцев, их мышлении и истории, об их приземлённой философии и порой косоватом юморе. На стенах висит не менее сотни таких отреставрированных обломков, и некоторые мне удалось перевести с их грубого островного диалекта на высокозамонийский.
Например, на палубной доске, обтёсанной в овал и обрамлённой затейливо нарисованными ракушками и морскими звёздами, написано:
Кто чайку в темноте щипать собрался,
пусть не забудет градовый шлем.
То, что на первый взгляд кажется советом душевнобольного, в действительности есть весьма практичная эйдернорнская житейская мудрость, способная уберечь от вреда здоровью. Ведь каждый эйдернорнец знает: «щипать чайку в темноте» — принятое на этом острове иносказание для того, чтобы после работы вечерком выпить лишнего. А почему на Эйдернорне лучше надеть градовый шлем, когда, мертвецки пьяный, ковыляешь домой сквозь бурю и темноту, мне тебе объяснять уже не нужно, дорогой Хахмед!
На искусно резном лопастном весле было написано:
Устрицу нельзя открыть
макарониной.
Мудрые слова, без сомнения! Здесь говорится о знаменитой соразмерности средств. Иными словами, это разновидность мудрости о том, что на грубый чурбак нужен грубый клин. Простая и вечная житейская истина.
Одна из дощечек содержала пророчество, от которого меня в самом буквальном смысле пробрала дрожь:
Когда море слишком согреется,
морозокрысы выйдут на сушу.
Лучше колыбельной детям не придумаешь, если хочешь травмировать их на всю жизнь. Я снова вспомнил, что непременно хочу съездить на северное побережье: говорят, оттуда можно наблюдать в море морозокрыс — с безопасного расстояния, с утёсов, в подзорную трубу.
Следующая плавниковая скрижаль выделялась уже необычайными размерами. Это была расписанная переплетёнными мотивами осьминогов и морских водорослей дверь капитанской каюты, целиком — с петлями и дверной ручкой — исписанная стихотворением:
Море ста бурь
Край тысячи башен
Там я родился
На острове Эйдернорн.
Где дуют сильнейшие ветры
И пасётся больше всего овец,
Там наследовать мне
И там же умереть суждено!
Ну да, скорее местный патриотизм в виршах, нежели высокая поэзия, однако исторически это довольно легко датировать. Эта плавниковая скрижаль должна происходить из времени, когда маяки уже были построены, ибо преувеличение насчёт тысячи маяков появилось лишь в последние десятилетия.
Следующий выставочный зал был посвящён
В этой области я уже был специалистом — ведь, как ты знаешь, я успел исследовать её в натуре. Поэтому прекрасные медные гравюры с чудовищными мавзолеями, могильными столбами и причудливыми надгробиями не сообщили мне слишком многого нового. Больше всего меня заинтересовал предмет посреди зала. Это была модель Говорящих надгробий, которые я уже видел на эйдернорнском островном кладбище, уменьшенная, на глаз, на четверть и установленная на постаменте. Кроме меня в зале не было посетителей; лишь закутанная и похожая на мёртвую норнская смотрительница стояла в углу. Когда я приблизился к экспонату, музейная служащая, словно по неслышной команде, подошла к рукоятке на стене и принялась крутить её, как колесо шарманки. Однако музыки не раздалось: вместо этого в потолке открылось окно, и широкий луч ослепительного дневного света упал на миниатюру Говорящих надгробий.
Всё это произошло так неожиданно и внушительно, что я в страхе
«Говорящие надгробия!» — ошеломлённо воскликнул я, голосом маленького ребёнка. Ну конечно: это был их язык знаков, их способ общения. Камни говорили лишь при таком освещении, которое создавали облака над Эйдернорном. Закутанная служащая издала скрипучий звук — то ли злорадный смех, то ли проклятие, — и в распахнутый потолочный люк с гулом ворвался порыв ветра. Он подхватил мой плащ и надул его, как парус. Внезапно я ощутил запах моря, его устрашающей и монументальной гнили. Я вспомнил случай в мастерской Мануоло де Бонга, когда ветер распахнул дверь и заставил клёперы загреметь. Одновременно мне пришлось бороться с плащом, который вёл себя как живое существо, приглашающее меня пуститься в пляску святого Витта. Я спотыкался, бранился и кружился, отчаянно пытаясь усмирить проклятую одежду. Затем всё внезапно прекратилось: гул, ветер и запах моря. Музейная служительница закрыла люк. В зале воцарилась полная тишина, и норнка снова стояла на прежнем месте. Произошло ли вообще что-нибудь? Или я всё это лишь вообразил? От закутанной служащей я наверняка не получил бы толкового ответа, поэтому, всё ещё ошеломлённый и поправляя плащ, прочёл текст на постаменте:
Говорящие надгробия Эйдернорна
Глиняная модель, масштаб 1:10.
Место находки: эйдернорнское островное кладбище.
Происхождение и возраст неизвестны.
Если в полдень при определённых метеорологических условиях дневной свет падает на камни, иногда можно наблюдать оптическое явление. Надписи на камнях, по-видимому, необъяснимым образом начинают двигаться и общаться со зрителем посредством своего рода языка знаков. Поэтому в народе их называют Говорящими надгробиями или, на эйдернорнском диалекте, Пратящими Приелями.
Тут я понял: я осматривал надгробия в неподходящее время дня, при неверном освещении и неправильной погоде, потому они и не разговаривали со мной. Здесь, в музее, это, очевидно, работало даже на модели. На этот раз я пришёл вовремя.
У меня слегка кружилась голова — вероятно, от той дикой пляски с плащом, — поэтому я в довольно скверном самочувствии покинул зал и вышел в соседний коридор, где снова было больше посетителей.
Но там моё недомогание ещё усилилось. Ноги у меня задрожали, в желудке опять стало муторно, на этот раз сильнее прежнего. Да что же со мной такое? Обезвоживание? Я давно был на ногах, уже отыграл партию в кракенфик и долго ничего не пил. Неужели надвигался коллапс кровообращения? Обморок? Я едва не забыл, что вообще-то являюсь пациентом. Быть может, я переборщил с физическими нагрузками — на этом острове всё было ужасно утомительно! Это кто-то смеялся? Надо мной? Неужели остаточное действие моего опьянения дюнным вином? Ураганного хлеба? И того и другого вместе? Или просто то самое обычное недомогание, которое мне уже не раз доводилось испытывать в музеях и наблюдать у других посетителей? Я называю это «музейным шатанием» — временным состоянием утраты самоконтроля и ориентации, которое может настичь человека в больших лабиринтообразных музеях от переизбытка впечатлений. Да, мой дорогой друг, такое бывает, это болезнь цивилизации! Людей в состоянии музейного шатания узнаёшь по тому, что движутся они неуверенно и пошатываясь. По испарине на лбу и по тому, что они не замечают даже самых великолепных картин на стенах, с застывшим взглядом ища выход. Я полагаю, что физическое и психическое воздействие культуры вообще недооценивают и что её передозировка вполне способна вызвать токсические последствия — вплоть до отравления культурой.
Но тут меня затошнило уже по-настоящему! Я пошатнулся, налетел на стену и хотел как можно непринуждённее сказать: «Опля!», чтобы замять неловкость, однако из меня вышло совсем другое. А именно мой завтрак! К собственному своему изумлению и к изумлению прочих посетителей я, хрипя, изверг его на непокрытый, натёртый до блеска паркетный пол. Малыш-молчлинг, державший мать за руку, уставился на меня в ужасе и заплакал.
Я, пошатываясь, бежал к ближайшим уборным, пока на меня не обратили внимания ещё больше людей или, чего доброго, музейные норны. Лишь когда я прополоскал там рот свежей питьевой водой и увидел в зеркале свой стеклянный взгляд, до меня дошло, что произошло: предсказание доктора де Бонга сбылось! Ну да, морская болезнь всё-таки меня настигла. В точности как предвидел стихотворствующий доктор, мой лучший Хахмед! Какое там музейное шатание! Чепуха! Это была месть морских богов, от которой никому не уйти. Она пришла поздно, зато с неотвратимостью налоговой доплаты. Рано или поздно она настигает каждого: одного прямо на палубе «Квопеда» а меня — несколькими днями позже на паркете Музея эйдернорнской культуры. Я искренне пожалел того, кому придётся это убрать, но теперь уже ничего нельзя было изменить. А мой наузеальный пакет совершенно бесполезно лежал в гостиничном номере.
И всё же я отнёсся к этому происшествию довольно легко, почти с весёлой невозмутимостью. Вероятно, потому, что за рвотой всегда следует состояние духовного и телесного облегчения и избавления. Я чувствовал себя очищенным, избавленным от шлаков и освобождённым. Я принёс морским богам свою жертву и очистился, освободившись от их проклятия, — жизнь продолжалась. Я ещё раз умыл лицо и снова вышел в коридор.
С этого мгновения я рассеянно и без всякой ориентации бродил по остальным залам. На оставшиеся экспонаты и сокровища эйдернорнской культуры я смотрел словно сквозь завесу, они стали мне совершенно безразличны: мне хотелось только на свежий воздух, и я ориентировался по указателям:
Готово! Наконец-то я вышел наружу.
Стоило мне снова оказаться снаружи, в ледяном эйдернорнском воздухе, и приняться размеренно глубоко дышать, как он вновь явил свою чудодейственную силу. Моё состояние быстро улучшилось, кровообращение стабилизировалось, и я даже ощутил самый настоящий зверский голод. Поэтому я решил отложить намеченное на сегодня посещение маяка до завтра и направился в Эйдергард, чтобы съесть чего-нибудь
Когда я добрался до городской окраины, то угодил на одно из многочисленных пляжных празднеств, которые на Эйдернорне с беспощадной регулярностью устраивают главным образом для островных гостей. Это было так называемое «Пляжебеговое гулянье», посвящённое этим крикливым недоптицам, которые своим воплем так упорно отравляют мне прогулки. Там стояли ларьки с пляжебеговым пивом и пляжебеговым вином, пляжебеговым кофе, пляжебеговым лимонадом и пляжебеговым пирогом, пляжебеговой картошкой на гриле, пляжебеговыми жареными колбасками и пляжебеговыми рыбными булочками. Имелся тир, где надо было неуклюжими мячами бросать в вырезанных из дерева пляжебегов, и пляжебеговая лотерея, в которой можно было выиграть вязаные шерстяные шапки-пляжебеги. Не слишком убедительно наряженные пляжебегами жонглёры, ковылявшие на ходулях, пугали посетителей плохо сымитированным пляжебеговым криком и лихорадочным хлопаньем крыльев. Они изо всех сил старались травмировать на всю дальнейшую жизнь не только маленьких гостей, но и меня. От них мне этой ночью наверняка будут сниться кошмары. И, конечно, повсюду стаями расхаживали и настоящие, взятые под охрану природы поганые птицы. Они вели себя как и подобает вдрызг пьяным почётным гостям, которым всё позволено: каркали и верещали, обжирались остатками еды, пили пиво и вино из луж и полупустых стаканов, а потом с хрипом блевали в прибой. О-ТВРА-ТИ-ТЕЛЬ-НО! Похоже, у этих животных вовсе не осталось природных инстинктов. Однако зверский голод позволил мне и при столь неаппетитных обстоятельствах впихнуть в себя несколько хрустящих пляжебеговых жареных колбасок.
У кромки моря под распевание традиционных эйдернорнских песен сжигали чудовищный пляжебеговый фетиш — архаическое зрелище, которое долго меня завораживало. Гигантскую птицу, кое-как сляпанную из папье-маше, высушенного пляжного овса и пляжебеговых перьев, облили горючей жидкостью и подожгли. Пока истукан при сгорании извергал шлейф смоляно-чёрного дыма, опасно потрескивал и зверски вонял, хор береговых гномов распевал меланхоличный фольклор на языке, изобилующем необычными каркающими звуками, которого я прежде никогда не слышал. Если они так почитали эту нелетающую птицу, зачем тогда сжигали её изображение? Смысл многих народных обычаев часто неизвестен даже тем, кто их соблюдает, мой дорогой Хахмед. Зачем эйдернорнцы сжигают огромных картонных птиц? Зачем драконгорцы празднуют Хамулимепп? Зачем горные друиды с пением прыгают в Демоново ущелье?
Жизнь коротка
А искусство вечно
Оно машет и шлёт привет
Седьмое письмо
События нынешнего дня, мой лучший друг Хахмед, превзошли всё, что до сих пор случалось со мной на этом чудесном острове. У меня было запланировано два дела: во-первых, осмотр особенно рекомендованного доктором де Бонгом маяка («Вас ждёт сюрприз», — пообещал он), а во-вторых, очередная партия в кракенфик с его братом Боханном, которую я ни в коем случае не хотел пропустить — ещё и потому, что мне необходимо было восстановить свою подпорченную кракенфикерскую честь. Поэтому я намеревался явиться в назначенное время.
Ещё по дороге к маяку — сперва в карете, а затем немного пешком — меня вновь настигла нелепая мысль, которая в последнее время уже не раз занимала меня. Всякий раз, когда я совершаю ошибку и поднимаю взгляд к эйдернорнскому облачному небу, во мне крепнет подозрение, что вижу там не множество облаков, непрестанно возникающих и меняющих своё расположение, а одно существо, всего лишь меняющее свой облик! Понимаешь, что я имею в виду, Хахмед? Я никак не могу отделаться от безумной мысли, что это вовсе не бесконечный поток образующихся и вновь рассеивающихся паровых образований, а единая биологическая масса, наподобие грибной колонии или гигантской губки. Эта огромная туча торчит наверху, словно живой организм, дикий и непредсказуемый зверь. Как акула, непрестанно кружащая возле своей жертвы, как тигр на опушке джунглей, подстерегающий деревню. Разумный хищник, который порой отступает и по нескольку дней не показывается. Но снова и снова возвращается, чтобы терроризировать остров.
Я знаю, что это чепуха: облака, не рассеивающиеся сотни или тысячи лет, потому что они — некая разновидность живых существ, — совершенно нелепо! Но ведь есть определённые признаки, которые, как мне всё время кажется, я различаю: бородавки или шрамы. Определённые узоры. Вечно один и тот же завиток, который, кажется, всегда находится на одном и том же месте, как родинка или татуировка. И да, я уже знаю, что ты охотно сказал бы мне сейчас, мой разносторонне образованный друг: что я разбираюсь в естественных науках примерно столько же, сколько курица — в лае. Что облака — не более чем мимолётные туманы и никогда не могут обрести твёрдую форму или тем более превратиться в органическую субстанцию. И что для тебя загадка, как я вообще сумел прожить жизнь с таким детским представлением о мире. Но что мне делать? Недавно я увидел в витрине художественной мастерской на Косом Ряду одну из тех популярных у туристов эйдернорнских картин маслом, где большой парусник многорукий кракен тащит на морское дно. Я просто не мог иначе и вынужден был навязчиво перевернуть эту картину в воображении вверх ногами. И тогда внезапно показалось, будто облачный кракен тянет корабль ввысь, к небу. Для меня это обрело совершенно новый и ужасающий смысл. Я беспомощно отдан во власть своей болезненной фантазии. В последнее время я спрашиваю себя, не могут ли эти взвинченные представления быть также следствием недостатка общения и постепенно нарастающего одиночества на этом проклятом острове. Я, конечно, использую всякую возможность побеседовать с жителями, гостиничным персоналом, владельцами лавок и служащими санатория, но это, разумеется, всегда лишь поверхностные разговоры. Так продолжаться всё время моего пребывания не может — мне срочно требуется более содержательное интеллектуальное общение.
Поэтому я и хотел сегодня непременно снова посетить маяк и завязать разговор с его смотрителем. Неважно, каким чудаком он окажется. Мне было всё равно, даже если меня опять отошьют. Тогда я попробую у следующего маяка и у следующего за ним — до тех пор, пока кто-нибудь не откроет дверь, — так я, по крайней мере, решил. Ещё сто десять возможностей получить от ворот поворот! Я сделан из жилистого драконьего мяса, как ты знаешь. Вероятно, проникнуть в башни считается невозможным только потому, что ещё никто не попытался сделать это как следует.
Выйдя из кареты и прежде чем пуститься в пеший путь, я вспомнил о своём научном долге и провёл ещё одно измерение
Когда я перевалил через третий дюнный гребень, вдали уже было видно серое море. А дальше к северо-востоку — нечто, заметно выступавшее из береговой линии и способное быть только маяком. Почему я вдруг так разволновался? Из-за обещания доктора де Бонга? «Вас в любом случае ждёт сюрприз!» Он уже дважды предрекал мне это. Что же это могло быть? И как после столь напыщенного объявления меня вообще ещё могло что-нибудь удивить? Чем ближе я подходил, тем беспокойнее становился. Издалека эта штука почему-то совсем не походила на строение, скорее на гору. Неужели это и вправду маяк? С каждым шагом видимость улучшалась, очертания становились всё яснее. И тут я резко остановился. Потому что это зрелище пронзило мне сердце! Я знал этот объект! Ну конечно! Я пошёл немного быстрее. Это была скала? Крепость? Постой-ка, ведь это же… Нет, совершенно невозможно! Моя болезненная фантазия снова сыграла со мной шутку. Вдруг мне стало страшно. Я опять остановился. Неужели тоска по дому способна вырасти в настоящую болезнь? В душевное помрачение, даже в мозговой недуг? Может ли человек от своих желаний начать галлюцинировать и воображать именно то, чего жаждет сильнее всего? Как потерпевшие кораблекрушение в открытом море грезят о спасательных парусниках? Или заблудившиеся в пустыне — об оазисах? Ибо то, что я увидел, мой дорогой Хахмед, было в самом деле не чем иным, как — Линдурмфест! Моей родиной. Моим городом. Моей скалой. Моим домом! Я шёл дальше, нет, теперь уже брёл, пошатываясь. Ведь это был мираж, верно? Между мной и этой скалой на плоскогорье Дулл лежали океан и половина континента. Я остановился и потёр покрытые коркой глаза. Это было нарушение зрения, вызванное солью в воздухе. Так ведь? Нет! Да! Нет! Я взглянул ещё раз. Подошёл примерно на десять шагов, снова остановился. И опять потёр глаза.
«Вас в любом случае ждёт сюрприз!»
Но это не было сюрпризом. Это было невозможностью! И не иллюзией: эта штука была совершенно осязаемой. Это был Линдурмфест! Здесь и сейчас, на пляже Эйдернорна! Исхлёстанный ветром, окружённый стаями чаек и самое большее в ста шагах от меня.
Чтобы разрешить эту загадку, мой дорогой друг: это и впрямь был Линдурмфест, но уменьшенная его версия. Настоящий Линдурмфест всё-таки достигает целого километра в высоту и ни с чем не спутаешь! Я не особенно силён в оценках на глаз, но, думаю, эта штука была уменьшенной до размеров среднего маяка копией Линдурмфеста. То есть всё ещё поразительно большой для миниатюры, не правда ли? Эйдернорнский маяк в форме скалы моей родины — а я даже не подозревал о его существовании. Невероятно, верно? Да, это и вправду был сюрприз. Возможно, лучше назвать это потрясением? Ибо теперь произошло нечто, что, вероятно, никогда не случилось бы, знай я об этом заранее: я начал реветь! И как! Чувство родины на чужбине, моё расстроенное состояние, неожиданность — всё это в тот миг сошлось и превратило меня в маленького всхлипывающего ребёнка. Я едва мог снова успокоиться. Этот взрыв чувств длился почти так же долго, как моя аллергическая реакция в санатории. Всякий раз, когда мне удавалось хоть немного взять себя в руки, новая волна растроганности вновь захлёстывала меня, пока наконец не иссякли мои запасы слёз. Тогда я основательно высморкался в носовой платок, одним рывком собрался и решительно зашагал к башне. Там я прочёл табличку над массивной деревянной входной дверью: «Небельштранд-вег, 16».
Это был именно тот адрес, который назвал доктор де Бонг. Понятия не имею, где здесь находились соседние дома и где располагались здания по Небельштранд-вег, 15 и 17. На много километров вокруг я не мог различить ни единой другой постройки. Эмоциональное напряжение вдруг спало с меня, ревение оказало своё успокоительное действие, я снова расслабился и чувствовал себя готовым ко всему.
Без преувеличения, мой лучший друг Хахмед: это была настолько точная архитектурная копия крепости, что, изумлённо обходя маяк кругом и разглядывая все подробности, я едва мог постичь эту верность деталям. Вон там, на самой вершине, — уменьшенная копия дома Данцелота, жилища моего поэтического крёстного отца, где прошла значительная часть моего детства. А там, посередине, — зубцы стены Линдурмской улицы, с которых мы с товарищами по играм каждую осень запускали бумажных змеев. А выше, почти под самой верхушкой, — парапет, с которого я развеял прах Данцелота по всем сторонам света. Чёрт возьми, у меня снова навернулись слёзы на глаза!! Кто-то в точном масштабе воссоздал мою жизнь, место моего детства и юности.
Я вспомнил о своём намерении. Сейчас или никогда! Я хотел стать первым чужаком, которому позволят войти в один из эйдернорнских маяков. Я смахнул последние слёзы и подобрал свой плащ. Я был полон дикой решимости! Трижды обойдя башню кругом, я направился к входной двери и позвонил в железный колокольчик. Бинь-бон!
Ни ответа, ни звука. Я позвонил во второй раз. Бон-бинь! Опять никакой реакции. Я сделал вежливую паузу и приготовился позвонить в третий раз.
— Уходите! — прохрипел сверху голос, прежде чем я успел снова тронуть колокольчик. Это показалось мне до странности знакомым: типичное гостеприимство эйдернорнских смотрителей маяков. Но на этот раз я твёрдо решил не дать ни впечатлить, ни отпугнуть себя этим.
— Меня прислал доктор де Бонг, — крикнул я твёрдым голосом. — Я приехал издалека. С Линдурмфеста.
Молчание. Очень долгое молчание. Затем приказ: — Повторите!
— Э-э… Меня прислал доктор де Бонг.
— Не это! Другое. — Голос звучал одновременно властно и дрожаще.
— Э-э… Я… я приехал с Линдурмфеста.
Молчание. Затем чуть тише и нерешительнее: — Как… вас зовут?
Это было легко: — Меня зовут Мифорез. Хильдегунст фон Мифорез.
Ещё более долгая пауза. Затем: — Как зовут вашего поэтического крёстного отца?
Как это? Он хотел узнать имя моего поэтического крёстного отца 8 ? Это теперь был допрос? Кто на
Едва я произнёс это, как услышал механические звуки. Щелчок, клацанье и ржавый скрежет. Затем входная дверь со скрипом распахнулась. Маяк с дверной механикой, вот это да! Стали видны тёмный коридор и лестница наверх. Снова тот же голос, на сей раз изнутри башни: — Закройте дверь и поднимайтесь! Вытрите ноги!
Я едва мог поверить своему счастью: мне разрешили войти в маяк! Уже со второй попытки. Неужели всё так просто? Я торопливо вытер ноги о толстый коврик, проскользнул внутрь и закрыл за собой дверь. По винтовой лестнице я поднимался степенно и бесшумно, чтобы не показаться буйным незваным гостем с дурными манерами. Лестница была добротная, каменная, с низкими и широкими ступенями. Тот, кто её спроектировал, явно кое-что понимал. А именно: лестница, которой пользуешься по нескольку раз в день, не должна быть крутой или опасной — она должна быть удобной и надёжной. На такой лестнице можно было состариться. И было там ещё кое-что приятное — в воздухе витал знакомый запах. Слегка кисловатый и затхлый, как старый хлеб. Что он мне напоминал? Почему казался приятным? С колотящимся сердцем я поднимался всё выше, пока не достиг жилого этажа. Там я всё тем же сдержанным и размеренным шагом вошёл через открытую дверь в восьмиугольную комнату. В ней было четыре высоких узких окна, пропускавших совсем немного света. У большинства из восьми стен стояли простые деревянные полки с книгами и бумажными свитками, старыми картами и письменными принадлежностями, а также несколько грубоватых комодов с выдвижными ящиками. Два длинных массивных рабочих стола и большой письменный стол, все заваленные толстыми фолиантами и стопками бумаги; перед ними — два крепких дубовых стула. Тут и там в полумраке я различал очертания старомодных оптических, навигационных и измерительных приборов: телескопов, микроскопов и секстантов. Но попадались и предметы, о назначении которых я не имел ни малейшего понятия. Посреди комнаты стоял массивный письменный стол из тёмного, богато украшенного резьбой дерева, а за ним сидела грузная фигура, которую в тусклом свете я пока не мог толком разглядеть. Она тяжело дышала.
И тут я внезапно понял, чем здесь так знакомо пахло: Данцелотом, моим поэтическим крёстным! Или, вернее сказать: так пахнут помещения, где обитают очень старые драконгорцы. Это был запах кабинета Данцелота. Не особенно соблазнительный, но и не неприятный — действительно, словно старый хлеб на закваске, который потихоньку плесневеет, с примесью выдохшегося кофе. Робея и одновременно набираясь храбрости, я приблизился на два-три шага. Фигура за письменным столом тоже пошевелилась. Она отчётливо застонала и, казалось, лишь с великим трудом выпрямлялась. Теперь я мог рассмотреть её лучше.
— Д… добрый день! — почтительно пролепетал я и тут же снова лишился дара речи.
Потому что это был драконгорец! Да, вне всякого сомнения, там сидел мой соплеменник, житель Линдурмфеста. И не только это, мой лучший Хахмед, — я даже знал его имя! Его изображение, искусно выгравированный на меди портрет, сколько я себя помню, висело за письменным столом моего поэтического крёстного Данцелота фон Слоговерта. Пока он разглагольствовал и поучал, я от скуки так часто его разглядывал, что это лицо стало мне почти таким же знакомым, как лицо самого Данцелота. И хотя лично я с этим дракогорцем никогда не встречался, я без всякого сомнения знал, кто сидит передо мной: не кто иной, как Грифиус фон Одоструг, самый знаменитый классический писатель Замонии! Одоструг, легендарный автор романа «Рыцарь Хемпель», величайшего классического произведения литературы Линдурмфеста.
Он был поэтическим крёстным моего поэтического крёстного. Живое ископаемое, да что там — сама коренная порода замонийской литературы, её основание. Должно быть, он был самым старым драконгорцем, какого я когда-либо встречал. Вероятно, вообще самым старым из ныне живущих представителей моего рода. А ведь ещё минуту назад я поставил бы всё своё состояние на то, что Одоструг уже давно мёртв и похоронен.
— Здравствуй, Хильдегунст! — сказал Грифиус душераздирающе надтреснутым голосом. — Как хорошо, что ты наконец пришёл. Я жду тебя уже довольно давно.
Вообще-то это был самый подходящий миг для обморока. Но я сохранил удивительное самообладание.
— Ты… ты ждал меня? — только и пролепетал я, пока глаза понемногу привыкали к рассеянному освещению. Особенно меня поразило картографическое разнообразие этой комнаты: сухопутные, морские и небесные карты всех видов висели на стенах и деревянных стойках, лежали свёрнутыми на полках, стояли в больших вазах и были сложены стопками на столах. Потолок комнаты украшала чёрная карта звёздного неба с золотыми и серебряными небесными телами. Огромный ковёр, на котором стояли я и большая часть мебели, представлял собой искусно вытканную карту всей Замонии.
— Да и нет, — ответил древний драконгорец. — Скажем так: у меня были веские основания надеяться, что ты когда-нибудь сюда заявишься. И, похоже, я в самом деле не так уж ошибался. Дело вот в чём: твой поэтический крёстный Данцелот, который, как тебе, разумеется, известно, был моим учеником, — единственный, кого я — под клятвой абсолютного молчания — известил о своём пребывании на Эйдернорне. Я отправил ему отсюда несколько писем — и никому больше. Только ему я объяснил причины своего бегства с Линдурмфеста. А позднее сообщил и о том, почему осел здесь и чем, собственно, занимаюсь на Эйдернорне. Я описал ему остров с его достопримечательностями, явлениями и преимуществами настолько подробно, насколько мог. В смутной надежде, что он последует за мной сюда. — Старец вздохнул и шумно втянул воздух, из чего я заключил, что к долгим речам он уже не привык.
— Но мне с самого начала было ясно, — продолжил он, — что это может остаться лишь благим пожеланием. Уже хотя бы из-за пресловутого отказа Данцелота покидать Линдурмфест. Путешествия были для него попросту невозможны, подвижен он был, как тысячелетний дуб. С тем же успехом его можно было призывать питаться мясом. Однако моими письмами я всё-таки посеял в его мозгу семя любопытства к Эйдернорну. Надеясь также, что эту жажду знаний он передаст тебе. Когда я прочитал в литературных журналах, что ты тем временем стал успешным писателем, который к тому же вдоволь колесит
— Я не был вдрызг пьян! — возмущённо запротестовал я. — Да, я был навеселе. Но я не буянил! Я только… — Я запнулся. — Я, возможно, немного громко разговаривал. Так, э… ты уже всё это знаешь?
Грифиус усмехнулся. — Злые сплетни разносятся ещё быстрее дурных вестей. Ты ел призрачную камбалу, верно? Она ведь прямо-таки сверхъестественно вкусна?
— Сверхъестественно! Именно! — ответил я. — Вот это выражение я и искал. Никогда ещё я не ел морепродуктов со столь трансцендентным вкусом, как в «Рыбе-факеле». Но скажи, Грифиус, можно задать тебе невежливый, даже бесцеремонный вопрос?
— Быть невежливым и бесцеремонным — естественное право молодости, — добродушно отозвался он и кивнул.
— Ну… как бы это сказать… — нерешительно начал я, ибо вопрос и впрямь был личный и бестактный и в худшем случае мог привести к тому, что меня выставят вон. Но я просто обязан был его задать, иначе меня бы разорвало. — Ну, э-э, ты, вероятно, знаешь, что Данцелот тем временем скончался…
— Да, знаю, — ответил Грифиус дрожащим голосом.
— И, э-э, что он мирно отошёл в мир иной в почтенном возрасте восьмисот восьмидесяти восьми лет, необычайно высоком даже для драконгорцев?
— И это мне известно, да.
— Тогда должен честно признаться, что едва ли могу постичь, как ты… Ну, то есть ты ведь уже много лет назад был поэтическим крёстным Данцелота, э-э… — Я сбился. — Господи, как бы это сказать… — Я умолк. Никак не мог выдавить из себя нужные слова.
— Ты хочешь узнать, почему я всё ещё жив, не так ли? Пока мой ученик Данцелот уже давно мёртв, — избавил меня Грифиус удивительно твёрдым голосом. — Ты хочешь узнать, почему и я до сих пор не окочурился, хотя принадлежу к поколению драконгорцев, представители которого уже все до единого преставились. Ты хочешь узнать, почему я сижу здесь живёхонький, тогда как все мои современники, школьные товарищи и друзья по учёбе, спутники и близкие родственники, даже некоторые внуки, уже давно кремированы и развеяны по ветру. Вот что ты хочешь узнать.
— Э-э, да, — ответил я, впечатлённый его прямотой. — Я бы не стал выражаться столь резко. Но это всё-таки, ну да, довольно поразительно.
— И всё же я не призрак! Можешь потрогать меня, если хочешь. — Старик покачал головой. — Иногда я и сам едва в это верю. Это не просто поразительно, мой мальчик, это прямо-таки природная невозможность! Феномен драконгорской биологии. В объяснение я могу предложить тебе два возможных ответа. — Он поднял два пальца. — Один охватывает и объясняет всё дело почти в эпической форме, а потому несколько длиннее. Другой состоит всего из одного слова. Какой ты предпочтёшь?
— Тогда, пожалуйста, тот, что из одного слова, — нетерпеливо попросил я.
— Эйдернорн! — драматически воскликнул Грифиус, уронил когтистую лапу на письменный стол и взглянул на меня с таким видом, будто ждал аплодисментов за только что произнесённый блестящий монолог.
— Как, прости? — неуверенно спросил я.
— Ты всё понял.
— Эйдернорн? — неповоротливо повторил я. — Вот и объяснение?
— Во всяком случае, одним словом, — сказал Грифиус. — Эйдернорн — этот столь исключительно обласканный природой остров — отвечает за моё долголетие. На самом деле всё не намного сложнее. Но полагаю, теперь ты всё-таки хочешь услышать подробную версию? М?
Я усердно закивал. — Очень прошу! Если тебе не трудно.
Грифиус поёрзал на стуле, словно искал более удобную позу для рассказа, который потребует немало времени. — Лучше всего начать с Линдурмфеста, как тебе? Ведь тебе, возможно, будет интересно и то, почему я его покинул. Как покинул его ты.
— Да, пожалуйста, — ответил я. — Со всеми подробностями. — Я огляделся. — Можно мне сесть?
— Конечно, — воскликнул Грифиус и хлопнул себя по лбу. — Ты должен меня простить, но в одиночном заточении маяка со временем начисто утрачиваешь все правила обхождения. Вежливость — слово, которое мне теперь приходится искать в словаре. — Он обвёл комнату лапой. — Как видишь, в отношении мебели я следую примеру своего любимого поэта Яхудира Оденфатера, который однажды, по крайней мере приблизительно, сказал: „У меня три стула: один для одиночества, два для дружбы и три для общества“. Так что выбирай любой!
Свободен был всё равно только один стул: один Грифиус занимал своим необъятным задом, а на другом громоздилась толстая стопка географических карт. Поэтому я сел на единственный свободный предмет мебели. — Я, э-э, весь внимание, — подбодрил я его.
Одоструг улыбнулся. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Хильдегунст. Ты думаешь: «Это самый древний хрыч, какого я когда-либо видел. Почему он, собственно, ещё не умер?» Но это совершенно нормально. Потому что я сам говорю себе то же самое каждое утро, когда смотрюсь в зеркало. Хочешь, сначала скажу тебе, сколько мне лет?
— Это меня и впрямь интересует, — ответил я.
— Но этого я сказать не могу. Потому что в какой-то момент перестал считать. Лет накопилось столько, что поначалу эта цифра приводила меня в уныние, а потом стала просто пугать. На девятистах девяноста девяти я попросту остановился. Так что по моим собственным подсчётам мой возраст всё ещё трёхзначный, хотя на самом деле давно уже четырёхзначный, а чувствую я себя пятизначным. — Грифиус сухо кашлянул.
— Я помню события, пережитые мною лично, которые молодёжь нынче считает легендами или сказаниями седой старины, найти которые можно лишь в старых книгах сказок. Стареть — невесело. Но и умереть молодым тоже не очень-то приятно. Молодость — не заслуга. Молодым каждый когда-нибудь бывает. А вот состариться удаётся не всем.
— Значит, ты покинул Линдурмфест, — сменил я тему. — Сам я тогда сбежал из жажды приключений. Я был чистым листом и хотел отыскать
— По порядку: «Рыцарь Хемпель» был моей ранней работой, и эта книга до сих пор остаётся моим величайшим успехом, который мне уже никогда не повторить, не говоря уж о том, чтобы превзойти. Что тебе приходит на ум? — Он предостерегающе поднял руку. — Нет-нет, только не вздумай сейчас быть вежливым! Ведь тебе приходит на ум, что это едва ли не худшее, что может случиться с писателем. Верно? Вот именно! Главный выигрыш в самом начале — а потом одни пустышки. Я стал классиком, ещё толком не начав. Это всё равно что родиться собственным прадедом. Что бы я потом ни написал, всё сравнивали с «Хемпелем»: «Грандиозный роман, но до его бессмертного „Рыцаря Хемпеля “ ему, конечно, далеко». Одоструг выпускает блистательный сборник стихов — это прекрасно, но когда же ему вновь удастся такая несравненная проза, как в «Рыцаре Хемпеле»? Или: «Сборник эссе Одоструга принадлежит к числу самых проницательных из всего, что когда-либо публиковалось в этом жанре, — но всё же недостаёт повествовательного блеска „Рыцаря Хемпеля “». Ну и так далее и тому подобное. Я и теперь могу наизусть отбарабанить эти рецензии. Что бы я ни делал, всё уже никогда не было так хорошо, как «Рыцарь Хемпель», понимаешь? Замкнутый круг.
— Но бывает и хуже, — рискнул вставить я. — Например, вовсе не добиться успеха. Или ни разу не быть напечатанным. Написать дебютную книгу, которую никто не прочтёт. И больше ничего.
— Да-да… — прорычал Грифиус. — Вероятно, я даже принадлежу к тем немногим счастливчикам замонийской литературы. Но тогда я был ещё молод. В молодости тебя так распирает честолюбие, что ты не способен наслаждаться успехом. И на проклятом Линдурмфесте мне действительно приходилось проходить сквозь строй. Там ведь так и кишат завистливые коллеги-писатели.
Я махнул рукой. — Кому ты это рассказываешь!
— Я уже и трёх шагов не мог сделать за порог, чтобы не услышать какую-нибудь идиотскую реплику: «Эй, Грифиус, когда же наконец выйдет „Рыцарь Хемпель, часть вторая “?» Или: «Эй, Одоструг, рецензии на твою последнюю книгу были какие-то пресноватые, а?» И всё в том же духе. И, конечно, я был слишком раним. В конце концов я вовсе перестал ходить гулять, сидел безвылазно в своём кабинете и в отчаянии ломал голову, как повторить успех «Рыцаря Хемпеля». Но нельзя писать одного классика за другим, если только тебя не зовут Ойанн Гольго ван Фонтевег. Я был однодневкой среди классиков. Конечно, у меня было ещё несколько посредственных успехов. Но один-единственный настоящий главный выигрыш — всё остальное были утешительные призы. В конце концов я и сам уверился, что в творческом отношении лучшие времена у меня уже позади. И не нашлось никого, кто разубедил бы меня в этом. Прошли годы, прежде чем я наконец понял: разумный выход из этой дилеммы может быть только один. Мне нужно было изобрести себя заново. Принять другую личность. Начать сначала, перейти к иной художественной дисциплине. Ну, что-то в этом роде. Но для этого мне в любом случае пришлось покинуть Линдурмфест. Сжечь мосты. Отправиться в путь.
— Со мной произошло нечто похожее, — вставил я. — Останься я на Линдурмфесте, и зачах бы, как неполитое комнатное растение.
— У нас с тобой есть кое-что общее, — ответил Грифиус. — Собственно, с той минуты я отправился на поиски философского камня. Но не легендарного чудо-камня алхимии, а его соответствия в искусстве. Вечного, непрестанно самообновляющегося источника вдохновения. Непредсказуемого Орма, который пронизал меня, когда я писал «Рыцаря Хемпеля», мне уже было недостаточно. Если можно написать одно шедевральное произведение, почему нельзя писать одно за другим? В чём секрет вечного, неиссякающего вдохновения высшего уровня? Вот какие вопросы выгнали меня из Линдурмфеста в широкий мир. — Грифиус глубоко вздохнул.
— Сначала я подумал, что мне поможет как можно более радикальное одиночество. Итак, я паломничал в самые дальние степи, самые пустынные пустыни и самые глухие лесные дебри и там медитировал. Спускался в самые тёмные и глубокие пещеры, чтобы предаваться там радикальному солипсизму. При этом я усвоил два важных урока. Первый урок: в пещерах вовсе не так одиноко, как думаешь, зато неприятных животных и тварей там куда больше, чем где бы то ни было, поверь мне! Насекомые и летучие твари, полёвки, крысы, скорпионы, змеи, многоножки, уховёртки и жуки всех видов. И какая там лесная глушь! Нигде нет столько назойливой живности, как в лесу. — Грифиус простонал.
— Второй урок: одиночество нельзя усилить географически. Если ты одинок на второй по высоте вершине Мрачных гор, то на их высочайшей вершине ты не ещё одинокее! Одиночество не зависит от места пребывания. И оно не возникает от отсутствия других людей. Сильнее всего я чувствовал себя одиноким в битком набитом театре Атлантиды, когда весь зал смеялся над шуткой, которая совсем не показалась мне смешной. Нет, одиночество относительно. И это не состояние.
— А что же? — спросил я.
— А искусство! — ответил Грифиус, подняв палец. — И, как в любом искусстве, в нём можно потерпеть неудачу.
Мне стало понемногу не по себе на моём стуле, мой лучший друг Хахмед! Ибо эта ситуация всё сильнее напоминала мне бесконечные уроки Данцелота, который умел столь же пространно монологизировать, как Грифиус: «Литература — это то, литература — это сё, чти Орм, чисти зубы дважды в день, бла-бла-бла…» Я вовсе не без удовольствия вспоминаю те уроки, но всякий раз, когда мне напоминают о Данцелоте, я становлюсь немного сентиментален. И всё же я постарался ничем этого не выдать и продолжал внимательно слушать Грифиуса. Это был древний драконгорец, которому я хотел воздать почтение. Даже сидя на проклятуще неудобном стуле.
— Здесь, в моём маяке, у меня самого случалось несколько поистине оглушительных приступов одиночества, мой дорогой! В умелых руках одиночество может стать могучим орудием. Почти ни одно великое произведение искусства, едва ли какое революционное изобретение не были бы возможны без этого орудия — одиночества. — Грифиус развёл руками. — Вот как я
Я хотел было встать, потому что решил, будто он закончил свою лекцию. Но Одоструг не обратил на меня ни малейшего внимания и продолжал разглагольствовать, так что я снова сел.
— Но это работает только здесь. Здесь, на этом безумном острове! Здесь, в этом безумном климате! — Он дважды постучал по столешнице. — Поверь мне, Хильдегунст! Только поэтому столько отшельников построили себе маяки на Эйдернорне. И нигде больше.
— Как тебе удалось построить собственный маяк? — спросил я. — Ты ведь не нашёл его уже в таком виде, верно? В виде копии Линдурмфеста.
— Разумеется, нет. Когда я обнаружил это место, здесь стояли лишь руины древнего маяка. Почти совершенно разрушенного, истёртого ветром, солью и дождём и пригодного разве что для крыс да пляжебегов. Его остатки стен теперь составляют часть фундамента нынешнего здания. А прочный фундамент для маяка — самое важное. Для остального нужно много терпения и изрядно бетона из чайчего помёта. Итак, я подал соответствующие заявления в островную администрацию и вытерпел бюрократическую процедуру, в конце концов приобрёл руины и получил удостоверение смотрителя маяка. Потом нанял несколько дельных береговых гномов и принялся строить эту штуковину. Веришь или нет, поначалу я вовсе не намеревался сооружать копию Линдурмфеста. Но я ведь не архитектор, а крепость — единственная архитектурная конструкция, которую я знаю вдоль и поперёк. Так уж само вышло, клянусь Ормом! У драконгорца Линдурмфест в крови, ничего не поделаешь! Однажды я посмотрел издали на недостроенное здание и подумал: «Эй! Чёрт! Да это же… это же…» — Грифиус сглотнул. — А потом я начал рыдать.
— Очень хорошо понимаю, — сказал я.
— Лишь с этого мгновения во мне возникло желание построить башню в точности по образцу крепости. Со всеми подробностями. А почему бы и нет, м? Если она могла выглядеть как угодно, почему бы ей не выглядеть как моя родина? Своей одержимостью деталями я чуть не свёл береговых гномов с ума. Ещё одна подробность здесь, ещё одна тонкость там. Результат тебе известен. Ты в нём находишься. — Грифиус тяжело поднялся. — Не хочешь кофе?
— Да, с удовольствием, — ответил я, потому что после стольких слёз совершенно высох. Пока Грифиус заковылял в маленькую кухню по соседству готовить кофе, я с любопытством огляделся. Лишь теперь я заметил, как мало книг было в этом кабинете. Их насчитывалось от силы сто, а для писателя это совершенно смехотворно. Неужели он держал библиотеку где-то ещё? Я встал и осмотрел комнату: большую часть места на полках занимали старые карты, которые — свёрнутые или напиханные в папки — местами громоздились почти до потолка. Некоторые из этих карт выглядели странно: словно скрученные бумажные петли, словно бесконечные папирусы, сплетённые друг с другом, — но к этому я ещё вернусь, мой дорогой Хахмед! У одного из высоких окон стоял причудливый оптический прибор, хрустальный наконечник которого был направлен в эйдернорнское небо. Он пробудил моё любопытство.
— Что это за прибор у окна? — спросил я так громко, чтобы он услышал меня на кухне. — Это старинная подзорная труба? Или пушка, которой можно сбивать звёзды?
Я услышал, как Грифиус хихикает на кухне. — Возможно, и то и другое! — крикнул он. — Это ормоскоп. Говорят, с его помощью можно измерить Орм.
При упоминании Орма я и теперь вздрагиваю, дорогой Хахмед! Быть может, это единственное односложное слово, от которого у меня всякий раз бегут мурашки по коже.
— С его помощью можно увидеть Орм? — спросил я. — И даже измерить? Почему якобы?
— Потому что я всё ещё не знаю, как он работает! Где-то на нём есть рычаг включения, но я его пока не нашёл. Старики и техника! — Грифиус снова хихикнул и звякнул посудой на кухне. Я внимательнее осмотрел сложный прибор.
— Это прибор оптимистической оптометрии, — крикнул Грифиус. — Ныне почти забытая технология, которую, кстати сказать, не без оснований подозревают в связях с алхимией и эзотерикой. — Он высунул голову из кухонной двери и помахал кофейной ложечкой. — Приборы оптимистической оптометрии — точнейшие инструменты самого элитарного рода. Они настолько специализированы, что часто даже не знаешь, для чего они нужны. И работают ли вообще. Нередко это микроскопы, телескопы или гибриды того и другого. Приборы, позволяющие наблюдать вещи, которые видишь крайне редко — а может, и вовсе никогда. Их изготовили в надежде, что однажды эти вещи станут видимыми и измеримыми, понимаешь? Такие вещи, как, например, тёмная материя или очень редко появляющиеся кометы. В данном случае — Орм. Что какой-нибудь простой смертный действительно когда-нибудь увидит Орм — ну, это столь же вероятно, как если бы Луна вдруг повернулась к нам своей тёмной стороной. Поэтому эту технологию называют оптимистической. Вот уж настоящие визионеры строили такие штуки! Не мелкие умишки, для которых стакан всегда наполовину пуст!
Грифиус вернулся с подносом, на котором стояли две грязные чашки. Поданный им кофе был таким, словно его сварили ещё в замонийском Средневековье, а затем на несколько столетий забыли на плите. Я мужественно отхлебнул горького пойла, состроил, вероятно, плохо сыгранную довольную мину и лицемерно произнёс: — Превосходно.
— Ты довольно хорошо врёшь, — ухмыльнулся Грифиус.
— Он немного выдохшийся, — поправился я.
— Кофе должен быть выдохшимся! — заявил Одоструг. — И не горячее комнатной температуры. Иначе он не действует. От чашки горячего свежего кофе я бы заснул. Этому неделя, и потому он достиг оптимальной питьевой зрелости.
— В этом я не сомневаюсь, — ответил я как можно дипломатичнее. — Но не слишком ли мы уклонились от темы? Сейчас меня куда больше, чем идеальная температура кофе, всё ещё интересует, как тебе удалось дожить до столь преклонных лет? До возраста, значительно большего, чем у любого драконгорца прежде.
— Ну, — начал Грифиус, снова усаживаясь за
— А болезни? — уточнил я как практикующий ипохондрик. — Климат может быть безумно полезен для здоровья, но ведь от всего на свете он не делает невосприимчивым?
— Ты прав: состариться не значит быть здоровым. Но решающий вклад в долгую жизнь вносит исключительное медицинское обслуживание на Эйдернорне. Санаторий может выглядеть архитектурно отталкивающе, однако медицинские исследования, которые там ведутся, находятся на куда более высоком уровне, чем где бы то ни было в замонийском здравоохранении. Даже наши аптекари изобретательны. Тритончики с четырьмя руками — одарённые хирурги. В санатории лечат не только лёгочные болезни, у нас есть и лучшие специалисты по внутренним болезням для каждого органа. Я сам здесь дважды тяжело болел, и врачи санатория в кратчайшие сроки снова поставили меня на ноги. Если действительно хочешь прожить очень, очень долго, Эйдернорн — просто лучшее место на свете! Говорю по опыту. — Грифиус рассмеялся.
— Так что же там было с твоей второй карьерой? — вернулся я к разговору. — Ты имел в виду свою работу смотрителем маяка?
— Да, и её тоже. Разумеется. Но это лишь моя официальная профессия. У нас, эйдернорнских смотрителей маяков, у всех есть ещё и побочная профессия. Или, точнее говоря, побочное призвание.
— Вот как? — Я указал на полки. — Может, оно связано со всеми этими картами, которые ты здесь складируешь? Книг я почти не вижу.
— Верно. Теперь это карты. Они заняли место, которое прежде занимала в моей жизни литература. Как бы это объяснить? — Грифиус посмотрел на меня своими молочными глазами так озабоченно, словно я был неопрятной стопкой рукописей, которую ему непременно предстояло отредактировать.
— Может, так: знаешь эти сказки о людях, которые находят мифологическое существо и выхаживают его? — Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: — Которые вопреки всякому разуму вытаскивают у дракона занозу из лапы или что-нибудь в этом роде? А потом это прежде столь непредсказуемое чудовище становится им другом или слугой? И приводит их к горшку золота либо щедро вознаграждает каким-то иным способом? Так вот, я не хочу без нужды придавать этому делу сказочный облик и приукрашивать его, но… — Он пожал плечами. — Ну… между мной и этой башней действительно произошло нечто прямо-таки мифическое.
— Нечто мифическое? Между тобой и башней? — спросил я, словно меня ударило током. — Теперь ты завладел всем моим вниманием.
Грифиус задумчиво кивнул. — Да, дело и вправду было безумное. Договор с судьбой. Союз на всю жизнь. Сперва я помог башне — содействовав её возрождению. А затем она отплатила мне — помогла обрести новое призвание картографа.
— Картографа? — спросил я. — Ты сам сделал все эти карты? Ты променял карьеру писателя с Линдурмфеста на рисование карт?
— Ты уже заметил! — сказал Грифиус. — Книг здесь немного. И разве это романы или сборники стихов? Нет. В основном это естественнонаучные труды. Книги по геологии, химии и астрономии. По метеорологии и геометрии. Путевые описания. Разве это похоже на рабочее место поэта?
— Нет, — сказал я. — Здесь скорее похоже на жилище человека, который планирует многолетнее кругосветное путешествие.
— Именно. Но в первые годы моей жизни в этом маяке здесь всё выглядело как в писчей комнате любого поэта. Ведь я всё ещё писал. Бывший житель Линдурмфеста иначе и не может. Я продолжал писать стихи, романы и эссе, но от этого мне было смертельно скучно. Я говорю не о творческом процессе! Как раз наоборот: с тех пор как я оказался на Эйдернорне, идеи били ключом. Нет, в тягость мне стало само физическое писание. «Ползанием на брюхе» один умный человек однажды назвал ремесло поэта. И зачем мне было добавлять к этому бесконечному потоку бумаги ещё одно печатное произведение? Должны же существовать и другие способы дать Орму течь. — Грифиус вновь мучительно застонал. — Ну, я не умею ни рисовать, ни сочинять музыку. Ваятельных способностей у меня нет, да и в художественном танце я не особенно хорош. А ведь это должно было стать чем-то эпохальным, чем-то совершенно новым. Быть может, совсем новым видом искусства? Но каким? Пока мне это было неясно, я вкладывал всю свою творческую силу в маяк и беспрестанно добавлял к нему новые подробности. Но по сути это была всего лишь улучшенная трудотерапия.
Грифиус шумно отхлебнул своего выдохшегося кофе. Я отодвинул свою чашку ещё немного дальше.
— И была ещё одна сторона дела, — продолжил он. — Пусть моё душевное и физическое состояние на Эйдернорне становилось всё устойчивее, я всё же с болью сознавал, что достиг конца всех своих путешествий. Стоило мне когда-нибудь покинуть этот остров — и процесс старения снова ускорился бы.
Я вдруг начал декламировать драматическим голосом:
«Море ста бурь
Земля тысячи башен
Там я родился
На острове Эйдернорн.
Где дуют самые сильные ветры
И пасётся больше всего овец
Там пусть меня похоронят
Ибо там я хочу и умереть!»
Грифиус рассмеялся. — Вижу, ты уже познакомился с островным фольклором. Это плавниковая скрижаль из музея, верно?
— Значит, ты отказался от путешествий, — допытывался я. — Как с этим смириться, если ты так любил странствовать по свету?
Старый драконгорец пожал плечами. «Свою страсть к исследованию чужих стран и народов я заменил чтением и учёными занятиями». Широким жестом он указал на карты вокруг, затем постучал себя по лбу. «Отныне я путешествовал исключительно по бумаге. И в собственной голове. Я принялся читать путевую литературу: отчёты экспедиций, дневники первооткрывателей, биографии путешественников и коммерсантов, объехавших весь свет. Судовые журналы мореходов, всевозможные путеводители. А ещё начал собирать сухопутные и морские карты, изучать их и, наконец, рисовать собственные. С тех пор как я поселился в этой башне, круг моих интересов необычайно расширился. Я изучал геологию и геодезию, географию, геометрию и геофизику — словом, всё, что содержит „гео“. Кроме того, барометрию, морскую биологию, тектонику, эрозиологию и вулканологию. Я даже пожирал расписания почтовых карет и торговых судов. Могу с точностью до метра сказать тебе, какова длина каждой реки Замонии, на какой долготе и широте она берёт начало и какие города и деревни стоят по её течению — в правильной последовательности. И когда во вторник вечером последняя почтовая карета отправляется из Нижнего Пакунта в Верхний Пакунт. Вот такие вещи». Грифиус снова постучал по черепу. «Поразительно, сколько всего туда помещается, когда больше не приходится заботиться о схемах рифмовки и грамматике, ломать голову над плохими рецензиями и мелочными интригами литературного мира. Впервые я почувствовал, что учусь чему-то по-настоящему полезному. Что такое замонийская история литературы с её несколькими сотнями лет в сравнении с геологией, которая считает миллионами лет? Там передвигаются целые континенты, а не пожелтевшие рукописи с кофейными пятнами по письменному столу». Грифиус сделал ещё один основательный глоток холодного кофе. «А поскольку вдобавок я служу смотрителем маяка, мне, разумеется, пришлось заняться и метеорологией с астрономией. Динамикой волн и учением о течениях. Наукой о приливах, навигацией и тригонометрией, чтобы овладеть обращением с телескопами и секстантами, которые играют важную роль при спасении терпящих бедствие на море. Нужно разбираться в линзах и зеркалах, если хочешь идти в ногу с маячной техникой. Но сперва всё это было лишь разрозненными камешками мозаики, которую предстояло сложить. Требовался ещё один маячный миг, чтобы привести всё это в надлежащий порядок».
«Маячный миг?» — озадаченно спросил я. — Что это такое? Звучит как озарение.
«Именно!» Грифиус так тяжело опустил сжатый кулак на столешницу, что все предметы на ней загрохотали и зазвенели. «Это искра, от которой всё взрывается. Миг фарологического просветления». Он повернул голову и посмотрел в одно из узких окон. В небе над Эйдернорном облачное чудовище теперь колыхалось почти так же неистово, как взбаламученное море под ним. Далёкий гром подчёркивал тревожную картину.
«Для меня это была непогода, — продолжил Грифиус. — Буря совершенно особого рода. Уже некоторое время вокруг башни бродила гроза. И когда я говорю „вокруг башни“ то именно это и имею в виду. У меня и вправду возникло впечатление, будто буря проходит не над нами, а всё более тесной спиралью вокруг маяка. Как акула, кружащая в открытом море вокруг своей жертвы».
Описание Грифиуса напомнило мне мои собственные наблюдения эйдернорнского облачного явления, но прерывать его я больше не решался. Старик, казалось, живо помнил эти события — я ясно различал это по дрожи в его голосе.
«Я тревожился за рыбаков и ныряльщиков за ракушками, которым вскоре предстояло возвращаться домой на лодках. И, несмотря на непогоду, открыл окно, чтобы высматривать в подзорную трубу потерпевших кораблекрушение. В то самое мгновение, когда я распахнул окно, один только напор воздуха швырнул меня обратно в комнату». Грифиус драматически вскинул руки. «А потом в мой кабинет с такой силой ворвался шквал, какой мне ещё не доводилось испытывать! Никогда! Он был словно горячее и влажное дыхание исполинского зверя. Словно пахнущее морем дыхание демона бури, едва не сбившее меня с ног. Сражённый будто кулаком в грудь, я попятился, замахал руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, а между тем все бумаги, все карты, даже книги и мелкая мебель летали по комнате, как осенние листья в вихре. Половина обстановки моего кабинета плясала вокруг меня. А снаружи раздавались такой рёв и визг, словно из глотки обезумевшего морского змея. Мне ничего не оставалось, кроме как вцепиться в каминную полку и ждать, пока всё кончится». Грифиус дышал часто и тяжело.
«Но оно не кончалось. Во всяком случае, не так быстро, как мне хотелось бы. Градины с кулак влетали в комнату и отскакивали от стен, разбивали стёкла и большую часть фарфора. В окно хлестали брызги и дождь. А потом — Казамм! — прямо посреди этой комнаты взорвалась молния! Она болезненно меня ослепила, а когда я вновь смог хоть что-то видеть, то с ужасом обнаружил, что электрический разряд поджёг ковёр и несколько летающих листов бумаги. Несколько страшных мгновений я стоял словно парализованный в вихре искр и обугливающейся бумаги, которая всюду падала, как горящий снег. Я боялся, что вспыхнет всё, метался как безголовая курица и лил кофе на горящий ковёр — это была единственная жидкость, которой я располагал для тушения. А потом — Ву-у-уш! — всё внезапно закончилось. Казалось, будто рёв задом наперёд выкатывается в окно, а затем хихиканьем взлетает к небу — словно невидимый дух бури, позволивший себе шутку. Несколько градин ещё катались по полу, несколько горящих листов, кружась, опускались вниз. Я затоптал маленькие огни на ковре, ругался и кричал — одновременно испуганный, облегчённый и злой. Наконец я успокоился. Выглянул в окно и увидел над морем гранитно-серую гигантскую тучу, которая двигалась ещё неистовее, чем прежде. Из неё вырывались смерчи, словно хлещущие во все стороны щупальца. Под нею бурлило
А потом стало тихо. Жутко тихо. Я обернулся и с удивлением обнаружил, что в комнате воцарился новый порядок. Я хочу сказать: всё, конечно, было перевёрнуто вверх дном — тут и там что-то тлело и слегка горело, тающие градины образовывали лужи на полу и столах, — но, несмотря на весь хаос, предметы в комнате производили впечатление, будто они наконец оказались именно там, где им и следовало быть. Это был организованный хаос высшей пробы! Бумаги и карты вдруг лежали вместе так, словно испокон веков принадлежали друг другу. Бутылки с химикатами, которые я всегда держал строго порознь из-за опасности химических реакций, опрокинулись и подкатились друг к другу. Книги на совершенно разные темы громоздились одна на другой, словно кто-то намеренно подобрал их именно так. Некоторые рукописи из самых разных областей знания перетасовались, как карты в колоде. Полуобгоревшие географические карты лежали одна на другой и, если смотреть на них вместе, вдруг обретали совсем иной смысл. Комната озарилась новым смыслом. Возможно, это было всего лишь последствием потрясения, но в своей маячной комнате я вдруг ощутил себя первооткрывателем. Пионером, странствующим по неведомым странам и континентам, которые заново сдвинулись друг с другом вследствие тектонических движений. Да, я видел, чувствовал и обонял: из пепла, словно феникс, поднималось курьёзное, ещё совершенно бесформенное, никогда прежде не существовавшее чудовище идей. Это было похоже на замысел великого романа! И лишь я один мог приручить и выдрессировать эту дикую птицу. В том, возможно, несколько маниакально-величественном, но чудесно опьяняющем мгновении я был в этом убеждён. В моём собственном маячном миге». Грифиус опустил руки и откинулся на спинку стула. Голос его стал спокойнее, однако взгляд по-прежнему был беспокоен и почти безумен.
«Когда в ту ночь я прибирал комнату, вся моя жизнь заново выстроилась. Из поэта я превратился в… да, собственно, во что же? Систематизации подверглись не только вещи в моём кабинете, но и беспорядок в моей голове. Я вдруг понял, какие книги и в какой последовательности должен прочесть. Какие химикаты следует поставить на полку рядом. Какие карты мне необходимо срочно перерисовать. Всё это и прежде уже было здесь, но теперь встало на своё место. Да, маяк отплатил мне, как дракон в сказке: прибрал хаос в моей голове и перековал мою дезориентированность в упорядоченный план на будущее». При этом воспоминании Грифиус улыбнулся. «Во всяком случае, тогда я истолковал события именно так — поначалу лишь для себя самого. Боясь навлечь на себя насмешки или хотя бы недоверие, я лишь после долгих колебаний рассказал об этом другим смотрителям маяков. Но к моему удивлению и облегчению выяснилось, что у каждого из них нашлась такая история. Этот маячный миг — был у всех!»
«В самом деле?» — недоверчиво спросил я. — В каждого смотрителя маяка ударила молния?
«Да и нет! — ответил Грифиус. — Уже с точки зрения статистики это было бы весьма маловероятно. У каждого маячный миг выглядел совершенно иначе. У одного он случился не в кабинете, а в подвале или спальне. Вместо грозы могло быть и землетрясение, и снежная буря. Или загадочный обморок. Падение на маячной лестнице. Или тяжёлая лихорадочная ночь. Одному из смотрителей приснился дикий кошмар, и он проснулся в своей постели, насквозь пропитанной морской водой, хотя находилась она в двенадцати метрах над уровнем моря! Некоторые пережили свой маячный миг совершенно трезвыми и ранним утром. Другие — в полном хмелю посреди ночи. За письменным столом. В ванне. Миг может настигнуть тебя где угодно — лишь бы внутри маяка».
Я тревожно огляделся. Неужели и меня мог настигнуть маячный миг? Сейчас, в это самое мгновение, здесь, на этом стуле? Или для этого обязательно нужно быть профессиональным смотрителем маяка?
«Но у всех нас, — продолжил Грифиус, — результат был один и тот же: за кратчайшее время наши жизни совершенно преобразились. У всех появилась цель, которой прежде мы не знали. Некоторые радикально меняли научную или художественную дисциплину. Или ремесло. Другие авантюрно смешивали старые знания с новыми и создавали совершенно новые дисциплины и профессии. Мы убеждены, что лишь в этот миг ясности постигли нечто чрезвычайно существенное: все мы без исключения последовали зОву, когда прибыли на Эйдернорн».
«Зову?» — снова перебил я Грифиуса. — Зову кого?»
Он пожал плечами. «Может, на призыв о помощи. На отчаянную мольбу, исходившую от самого острова и роковым образом сведшую нас здесь вместе. Понятия не имею». Грифиус отмахнулся. «Да знаю я, знаю! — сказал он. — Остров, который зовёт на помощь. Безумные художники и учёные, каждого из которых осенило. Маячный миг! Ха-ха! Кучка одиночек, в сущности никак между собой не связанных, но всё же желающих стать сообществом, спаянным судьбой. Всё это звучит как выдумка. Или как полнейшая дурь. Будто у нас не все чашки в шкафу».
«Ну… — ответил я настолько искренне, насколько мог. — Звучит и впрямь немного… безумно».
«Тогда ты, конечно, понимаешь, почему мы сообщаем об этом лишь очень немногим. Друзьям, которым можем безусловно доверять. Если бы мы трубили об этом на каждом углу, то, скорее всего, вскоре все оказались бы в психушке. И Эйдернорн славился бы не своими ста одиннадцатью маяками, а ста одиннадцатью свихнувшимися смотрителями маяков».
«Да, пожалуй, так и было бы», — сказал я. Я был польщён доверием Одоструга.
«С тех пор я каждое утро принимаюсь за работу с ещё большим рвением. Как человек, который совершенно точно знает, что ему делать. Одно занятие — развитие моего нового вида искусства. Другое — служба на маяке: пунктуальная подача сигналов, ночной фейерверк. Теперь у меня две профессии, и с тех пор я сплю лишь по нескольку часов. Но именно так я и хочу! Я, можно сказать, живу вдвойне. Работать, пока не свалишься, — а потом умереть в сапогах, как береговой гном. Я слышал, эти парни никогда не спят. Никогда! Не знаю, правда ли это. Если правда, им можно позавидовать».
«Что ты имеешь в виду под новым видом искусства? — уточнил я. — Ты и вправду его изобрёл?»
Грифиус задумчиво улыбнулся. «Без ложной скромности: пожалуй, так и можно сказать. Я всё ещё подыскиваю для него подходящее название. Поможешь мне? Как тебе Межпространственная картография? Звучит как типография маниакального гравёра, ха-ха! Или Духовный туризм? Похоже на эзотерическое туристическое бюро. Неподвижная мобильность может быть? Нет, слишком противоречиво. У меня есть ещё дюжина других названий, но ни одно по-настоящему мне не нравится. К счастью, пока мне не нужно патентовать моё изобретение, иначе его пришлось бы срочно назвать. Почти каждый день мне приходит в голову новое обозначение».
Улучив момент, когда за мной никто не наблюдал, я вылил остатки кофе под стол. О чём вообще бредил Грифиус? Новый вид искусства? Духовный туризм? Неподвижная мобильность? Будем честны: лично я знал его всего несколько минут. Откуда мне было знать, не совсем ли он рехнулся? Или не впал ли в совершенный маразм? Знаешь поговорку: свет-то горит, да дома никого, дорогой Хахмед? Быть может, с бедным старым Грифиусом дело обстояло именно так. Я неохотно напоминаю тебе о случае с моим поэтическим крёстным Данцелотом: однажды после удара по голове он временно вообразил себя шкафом, полным нечищеных очков. 10 Возможно, во время своего маячного мига Грифиусу молния ударила прямо в мозг. Я признался себе, что в сущности ничего о нём не знаю. Поэтому отныне решил быть поосторожнее в том, что говорю.
«Если я и правда должен тебе помочь, — нерешительно начал я, — мне нужно хоть немного больше узнать об этом, э-э, новом виде искусства. Иначе…»
«Боже мой! — воскликнул Одоструг, схватившись обеими руками за голову. — Вот он, миг, которого я всё это время боялся! Миг истины! Когда приходится объяснять эту совершенно безумную затею кому-то, кто не смотритель маяка. До сих пор я ещё ни разу этого не делал». Он посмотрел на меня помутневшими глазами.
Эта совершенно безумная затея! Я так и знал! У старика пружина выскочила. Он, очевидно, и сам уже это понимал, только не хотел себе признаться. Он прозябал в миниатюрной копии Линдурмфеста, одержимый путаными идеями о «революционной картографии». Душевные болезни случаются в лучших семьях драконгорцев. Мы все, как ты знаешь, дорогой друг, разбили лагерь на тонкой границе между гениальностью и безумием. Писатели вообще склонны к нервным срывам, особенно в добровольной изоляции такое легко может произойти. Этакая отдалённая башня из слоновой кости — просто теплица для разведения психических дефектов. Меня прошиб пот.
«Существовать одновременно в двух разных мирах! — тут Грифиус прервал мои панические мысли. — На равных пребывать в фантазии и реальности, не считаясь при этом безумцем. Разве не об этом мечтают многие?»
«Ну… — осторожно ответил я. — Разве не этого мы пытаемся достичь искусством? Литературой? Живописью, музыкой? Создать лучшие миры? Заставить забыть реальность?»
«Именно! — воскликнул Грифиус. — Литература. Музыка. Живопись. Прекрасные вещи! Но будем честны: это лишь кратковременные отвлечения от действительности. Маленькие отдушины, в которых мы всё-таки никогда не можем забыть реальность до конца. Взгляды в другие измерения — да, несомненно. Но весьма ограниченные. И мы всегда ещё стоим одной ногой в действительности, никогда не вырываемся окончательно. Но что, если повернуть ручку на один — или два, или три! — оборота дальше?» Одоструг поднял правую руку и покрутил в воздухе невидимое колесо. «Что, если появится такой вид искусства, который настолько достоверно и без остатка забросит нас в другое, куда более интересное измерение, что на обозримое время мы действительно забыть сможем? М-м? Как тебе такое?» Грифиус подмигнул мне.
«Совершить своими способностями нечто подобное — мечта любого художника, — сказал я. — К несчастью, это недостижимо. Миф. Всё равно что оживить мраморную статую. Сделать так, чтобы в картину маслом можно было войти. Прекрасная мечта. Но всего лишь — химера».
«Вот как? — с прищуром спросил Грифиус. — Химера?» Он долго смотрел на меня. «Я изобрёл Воображаемую географию! — вдруг выкрикнул он так внезапно, что я вздрогнул. — Ещё одно совершенно неподходящее название для того, что заслуживает лучшего. Называй это хоть химерой — всё равно я опять переименую! Это одновременно новый вид искусства и новая наука. Дополнительный континент на глобусе творчества! Доселе неизвестное созвездие на небесной карте наук».
Мой тревожный взгляд упал на открытую дверь комнаты. Что, если сейчас улизнуть? Просто встать и дать дёру? Через час старик, возможно, уже и не вспомнит обо мне.
«Я прекрасно знаю, о чём ты сейчас думаешь, Хильдегунст», — тихо сказал Грифиус. И я вдруг осознал, что всё это время он внимательно изучал выражение моего лица. Неужели он и впрямь прочёл по нему мои мысли? Поэтические крёстные на такое способны — я знаю по опыту.
«Но прежде чем велишь сшить мне модную смирительную рубашку, — с мягкой улыбкой сказал он, — тебе, пожалуй, стоит ещё немного меня послушать. Ведь я могу всё тебе подробно объяснить — а в конце даже доказать, если пожелаешь. Правда, для этого доказательства мне понадобится твоё деятельное содействие. Согласен?»
Я почувствовал себя пойманным с поличным и стыдливо кивнул. «Разумеется! — отозвался я. — Пожалуйста, объясни мне всё!»
«Чтобы не смущать тебя ещё больше, — пообещал Грифиус, — на этот раз я расскажу всё в правильном порядке. Итак: ты ведь наверняка слышал выражение путешествовать пальцем по карте — верно?»
«Разумеется».
«Ну, это вообще-то пренебрежительное обозначение того, чем занимаются люди, которым лень отправляться в настоящие путешествия. Они листают путевые описания и проспекты, разглядывают карты и пытаются таким образом вызвать в воображении чужие страны и приключения. Как любил делать твой поэтический крёстный Данцелот».
«Верно», — сказал я и улыбнулся воспоминанию. «Больше всего он любил путешествовать сидя».
«Но что, если однажды довести это выражение до буквального логического конца? Полностью его переосмыслить? Воспринять как научную и художественную задачу, а затем в самом буквальном смысле воплотить? Что, если мне удастся создавать карты, по которым действительно путешествовать пальцем можно было бы? Вот о чём я тогда задумался. Причём так жизненно и доступно всем чувствам, чтобы в ушах буквально свистел встречный ветер? И потом на ногах оставались волдыри? Чтобы ты возвращался с незабываемыми переживаниями и впечатлениями, а может, даже с настоящим сувениром. Что
«Тогда за такие карты тебе платили бы целое состояние, — ответил я. — А все устроители путешествий, вероятно, натравили бы на тебя наёмных убийц, чтобы устранить конкурента». Я рассмеялся.
«Да, ты смеёшься, — сказал Грифиус. — Поначалу эта мысль тоже казалась мне лишь забавной. Даже нелепой. Но достаточно интересной, чтобы немного пофантазировать над ней, пока я приводил в порядок свой кабинет после драматического маячного мига. Всё было готово подстегнуть мою гротескную идею: с полок попадали как раз нужные книги на подходящие темы. Карты и таблицы в воздушном вихре странным образом разложились на удивление систематично. Было почти жутко видеть, как всё складывалось само собой, хотя я в сущности не знал, в чём состоит новый порядок. У меня имелись необходимые химические и алхимические эссенции, с помощью которых можно было проделывать всевозможные запретные вещи. А здесь, здесь внутри, — Грифиус снова постучал по своему массивному черепу, — находился мой мозг, свежевдохновлённый маячным мигом! Набитый всеми этими знаниями о геологии и географии, о гео-таком и гео-сяком. Мозг, к тому же в необычайной степени литературно одарённый, если выразиться без всякой ложной скромности. Аппарат видений, способный зримо вообразить и, разумеется, вызвать любое место, любое событие, любое существо, любую судьбу. Все необходимые ингредиенты лежали и стояли вокруг, в этом соблазнительном новом порядке. Как школьная доска, исписанная формулами, как генеральный план чего-то неслыханного и революционного. План, который сама судьба сунула мне в карман. И я в центре этого упорядоченного хаоса! Все великие приключения, все переворачивающие мир события сперва начинались в одной-единственной голове. Я чувствовал себя художником, которому подарили палитру с совершенно неизвестными доселе красками».
«Почему, собственно, многие карты имеют такую необычную форму? — спросил я, чтобы тоже внести хоть что-то в разговор. — Они выглядят странно искривлёнными. Какими-то неудобными».
— Да всё как раз наоборот! — торжествующе воскликнул Грифиус. — Когда вскоре воспользуешься ими, ты увидишь, насколько они на самом деле удобны. Другой формы у них и быть не может. Найти эту форму было самым главным. Тем ударом, которым я разрубил узел из, казалось бы, неразрешимых проблем. Ведь поначалу величайшая задача состояла в другом: как создать карту не только в двух, но и в трёх, а то и в четырёх измерениях? Как превратить двумерную плоскость — чем карты до сих пор традиционно и были — в пространство, воспринимаемое в трёх измерениях? А затем ещё придать этой карте четвёртое измерение — время? Я изучал не только возможности гомеоморфизма, но и биективных функций, и обратимого эндоморфизма. Я исследовал топологические пространства теоретической геометрии, пока мне наконец не пришёл в голову этот, по сути совершенно простой приём: попросту склеивать мои карты в замкнутые петли. В бесконечные петли, у которых лишь одна поверхность и одно ребро, так что их и впрямь можно исследовать ad infinitum. Ты что-нибудь понимаешь в хиральной симметрии?
— Э-э, нет, — честно ответил я. — Не особенно. — Я даже не знал, что это такое.
Грифиус отмахнулся. — Неважно! Вообще-то с этого момента всё было уже детской игрой. Признаю: из-за своей бесконечной формы мои карты несколько трудно складывать стопкой. Не складываются — да. Но громоздкими — нет, уж этого-то о них никак не скажешь. Наоборот! Ты когда-нибудь слышал о пресловутых Волосодыбных Книгах?
Тут я всё-таки мог не отставать. С этой по праву столь печально известной формой замонийской литературы мне, к сожалению, пришлось иметь дело куда больше, чем хотелось бы, как ты, без сомнения, ещё помнишь, мой лучший друг Хахмед. 11 Но мне не хотелось пускать пыль в глаза, и потому я лишь как можно небрежнее ответил: — Да. Слышал.
— Хорошо. — Грифиус облегчённо вздохнул. — Это поможет дальнейшему пониманию. Тогда ты наверняка знаешь и то, что эти ныне внесённые в список и строго запрещённые книги действуют главным образом благодаря простому алхимическому трюку.
— Именно так, — ответил я. — Их бумагу пропитывали гипнотическим парфюмом — контактным ядом, вызывающим видения и галлюцинации. Эти отравленные фолианты ныне не без причины официально запрещены.
Грифиус серьёзно кивнул. — Тёмная глава в истории замонийской литературы. Это была абсолютно предосудительная издательская практика! Совершенно безнравственная. Но мне пришла в голову ещё одна революционная мысль: что, если использовать эти совершенно безобидные по своей природе химические вещества в благих целях? Если они будут вызывать возвышающие видения прекрасных пейзажей? М-м? Замонийское ведомство здравоохранения ведь не сможет против этого возражать — верно?
— Нет, — без колебаний ответил я. — Вообще-то не сможет.
— Значит, ты понял! — Грифиус хлопнул в ладоши. — У меня было всё, чтобы сварить этот гипнотический парфюм. И нужный сорт бумаги, который можно было им пропитать: тонкая бумага ручного отлива из Гральзунда — та же самая, из которой изготовлены Волосодыбные Книги. Следующим логическим шагом стало изготовление галлюциногенной бумаги. Третьим этапом было снабдить эту бумагу географически точной картографией. Четвёртым — дополнить эти карты впечатляющими описаниями, такими, что окрыляют воображение; подкрепить их словотворчеством и фразотворчеством, заклинательными речитативами, а также несколькими скрытыми гипнотическими призывами. Тут требовались писательский талант и углублённое изучение гипнотической индукции. — Грифиус взял со стола перо и помахал им в воздухе. — К счастью, я как драконгорец — прирождённый писатель. Талант был дан мне от природы. Гипнотехнике можно научиться. А чтобы усилить воздействие ещё больше, я добавил в рецепт местный ингредиент. Ты уже познакомился с нашим эйдернорнским ураганным хлебом?
— О да, познакомился, — с усмешкой признал я. — К несчастью, он вызывает зависимость.
— Вот именно. Ураганный хлеб получают из эйдернорнского пляжного овса — и в этом, собственно, весь его секрет. Чрезвычайно крепкий и выносливый сорт овса, которому тысячелетиями приходится противостоять свирепому островному ветру, бурям и ледяным зимам и который от поколения к поколению становился всё сильнее и действеннее. Его активные вещества не только на некоторое время создают иллюзию медвежьей силы и сверхъестественной выносливости. Они и в самом деле значительно повышают работоспособность.
— Знаю. Правда, лишь на ограниченный срок.
— И об этом я подумал! Следующая моя эпохальная идея состояла в том, чтобы не просто молоть овёс, но и отжимать его —
— Хитро, — заметил я. — Смазочное масло для синапсов.
Грифиус улыбнулся. Он уже разложил одну из своих карт на столе и рассматривал её с той же нежностью, с какой генерал перед битвой рассматривает своё стратегическое построение. — Это галлюциногенная карта, — пояснил он голосом, дрожавшим от изобретательской гордости. — Её можно было бы назвать и гипногенной инфографикой. Или, возможно…
— Довольно! — нетерпеливо перебил я. — Я понял. Для простоты давай пока называть её просто картой! Пока ты не договоришься сам с собой об окончательном названии марки!
Грифиус озадаченно сверкнул на меня глазами из-за моего бесстыдного требования, но продолжил: — Э-э, да… Картографические рисунки все мои. Сопроводительные тексты — лишь отчасти. Остальное составлено из цитат знаменитых писателей и ведущих учёных. Эта карта изображает верховые болота Дулла — я показываю её тебе только как пример. Видишь каллиграфические тексты в пейзажах? Письмена между реками и горами? Это была миллиметровая работа специальным пером. Иллюстрации и орнаменты также усиливают гипнотический эффект. Эти спиралевидные и эллиптические завитки у букв могут показаться ненужным украшательством, но на деле они усиливают гипнотическую силу карты. Переплетённые лигатуры понуждают глаз к самовнушённым вращательным движениям. Это известно по оптометрическим композициям муменштадтской глазоврачебной музыки.
Как тебе известно, мой лучший друг Хахмед, с муменштадтской глазоврачебной музыкой я уже имел соответствующий опыт. 12 Но я остерёгся увести разговор в другую сторону каким-нибудь замечанием на этот счёт.
— Тебе нужно пропускать карту сквозь руки, понимаешь? — Грифиус поднял карту и показал, как это делается. — Точно так же, как безмолвные монахи Хутценских гор перебирают свои молитвенные чётки. Кончиками пальцев ты должен всё время держать карту в движении. Это обеспечивает равномерное насыщение кожи галлюциногенными веществами.
— Эта карта очень красива, — заметил я. Это не было ложью: даже на расстоянии странно перекрученный лист обладал магнетической притягательностью, и я не мог отвести глаз. Он был восхитительно проработан и обладал той трудноописуемой притягательностью шедевров, которая делает почти невозможным не пялиться на них.
— Большое спасибо! — пробурчал Грифиус. — Я долго изучал облачные образования над нашим островом. У них можно научиться всему, что нужно знать о гипнотических структурах.
— А как ты собираешься пустить эти карты в народ? — спросил я. — Их можно размножать?
— Никак, — рассеянно ответил Грифиус. — Я не собираюсь их размножать. Или продавать. Ни того ни другого.
— Ты хочешь сказать, эти карты никогда не покинут башню?
— Понятия не имею, что с ними станет. Я и понятия не имею, что станет со всей этой башней, когда я умру. — Грифиус серьёзно посмотрел на меня. — Но сейчас это совершенно неважно! Ну так что, мой мальчик? Хочешь испробовать одну из карт или нет? Время и терпение больше не относятся к вещам, которыми я располагаю в избытке.
Всё было совершенно ясно: без недвусмысленного ответа мне сегодня уже не выбраться ни из этой истории, ни из этого маяка. Нужно было решаться.
— Ну? — нетерпеливо спросил Грифиус. — Что скажешь?
— Тут и думать нечего, — решительно ответил я. — Я согласен! Конечно! Когда начинаем?
— Как насчёт сейчас? — предложил он.
Я испугался. Сейчас? То есть немедленно? Безотлагательно? Сию же минуту? Прямо вот так? Это всё-таки было очень неожиданно. Я рассчитывал на срок в ближайшие дни. Но не хотел ставить под угрозу впечатление от моей отчаянной решимости, поэтому твёрдым голосом ответил: — Ты имеешь в виду немедленно? Конечно. Почему бы и нет?
— Прекрасно! — воскликнул Грифиус. — Тогда вперёд!
Он отложил карту и повернулся к стеллажу. — Нам нужна другая карта. Болота Дулла скучны. Какую область Замонии ты бы предпочёл? Юг? Восток? Пустыню? Мрачные горы?
И тут я уже почувствовал себя совершенно ошеломлённым. — Что? Э-э… Не знаю. Не хочешь ты сам решить, Грифиус?
— Так это не работает… — пробурчал старик. — Ты должен выбрать сам. Установить с картой личный контакт. Вытащи какую-нибудь наугад! — Он указал на многочисленные бумажные петли на стеллаже. — Просто возьми одну из них!
Я сделал, как было велено, и, не раздумывая, схватил один из рулонов плотной и прочной веленевой бумаги. Когда я к нему прикоснулся, в кончиках пальцев мелькнул короткий электрический импульс.
— Вот эту! — сказал я.
— Ого! — произнёс старик, раскатывая её на столе. — Интересный выбор. Это океаническая карта.
— Что же в ней такого интересного?
Грифиус почесал шею. — Ну, бывают континентальные и океанические карты. Карты суши и морские карты. Твоя — подводная карта южной прибрежной области Эйдернорна.
Я внимательнее рассмотрел извилистый лист. Он был ещё привлекательнее предыдущего: серебряные и золотые контуры рисунков на чёрном фоне. Я различил маленькую горную цепь на морском дне — быть может, коралловый риф? Вокруг неё во множестве плавали причудливые глубоководные существа. Всё было нарисовано сочными, почти светящимися красками. Повсюду я обнаруживал и искусную каллиграфию с многочисленными украшениями и гипнотическими завитками красного и золотого цвета.
— Эта карта интересна ещё и тем, что показывает падпараджа-ракушечные угодья, — пояснил престарелый драконгорец. — Там находятся промысловые участки глубоководных рыбаков. Я составил эту карту по описаниям ныряльщиков и разводчиков ракушек. Она основана на промерах лотом и, конечно, отчасти на моей собственной фантазии. Топография морского дна ведь не видна, поэтому её изображение неизбежно всегда несколько умозрительно. Так сказать, это скорее художественная, чем научно точная карта.
— По твоим картам можно путешествовать и под водой? — изумился я.
— Разумеется! — Грифиус кивнул. — Какой бы пейзаж ни изображала одна из моих карт, по нему можно путешествовать в мыслях. Однако подводные карты таят определённый риск.
— В каком смысле?
— Они могут, э-э,
— Может, возьмём другую? — обеспокоенно спросил я. — Я не ту схватил?
Грифиус покачал головой. — Нет, — решил он. — Жребий брошен! Ты уже установил связь с картой. Ты её пробудил! Если теперь ею не воспользоваться, она утратит ценность.
— Этого нам не надо, — сказал я. — Верно? Так что — можем наконец начать? — Его загадочные замечания понемногу начинали действовать мне на нервы.
— Ещё одно! — сказал Грифиус и властно поднял руку. — Мы должны условиться о кодовом слове.
— О чём? О кодовом слове? Это ещё что такое?
— Мера предосторожности. Акустический страховочный трос, спасательный туннель. Если случится что-нибудь, что чрезмерно тебя напугает или встревожит, просто громко произнеси кодовое слово! И я прерву путешествие, хорошенько встряхнув тебя за плечи. У настоящих водолазов тоже есть сигнал паники: если что-то не так, они условленным образом дёргают за воздушный шланг. Тогда их поднимают обратно наверх.
— Хорошо. Звучит успокаивающе. И какое же будет наше волшебное слово?
— Придумай сам! Ты путешественник. Оно должно звучать мелодично.
— Мелодично? Почему?
— Ну же! Всего одно слово.
— Э-э… как насчёт гумдуделя? — вдруг пришло мне в голову.
— Отлично! — Грифиус кивнул. — Гумдудель — слово заметное и мелодичное. Начнём!
— Что мне делать? — спросил я. — Что именно? — Я вдруг страшно разволновался.
— Теперь крепко возьми карту в руки и сосредоточься на ней. Обеими руками! Чтобы химические вещества хорошенько проникли в твой эпидермис и кровоток.
Я сделал, как велели, взял карту обеими руками и тотчас вновь почувствовал электрический импульс. Нет, это мне не почудилось, я совершенно отчётливо это ощутил. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Возможно, бумага была статически заряжена. В моих руках она потрескивала и шуршала.
— А теперь изучай рисунки! — приказал Грифиус. — При этом ты должен мысленно повторять кодовое слово — спокойно, снова и снова. Это помогает перейти в другой мир. Как заклинание, как колыбельная. Поэтому оно и должно звучать мелодично, ясно? В какой-то миг у тебя закроются глаза, но ты этого даже не заметишь. Переход будет плавным. Повторяй кодовое слово, снова и снова. Вот и всё.
Я уставился на карту. « Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…» — бормотал я. — «Гумдудель… Гумдудель…»
Подводная карта, как уже говорилось, была великолепно оформлена. Грифиус, по-видимому, владел всеми тонкостями картографической иллюминации, о чём впечатляюще свидетельствовали изящные изображения морской фауны и флоры. «Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…» — упрямо повторял я свою нелепую напевную присказку. Известно ведь, что всякое слово рано или поздно утрачивает смысл, если повторять его достаточно часто. Со словом «гумдудель» это происходит примерно на двадцать четвёртом повторе. После этого не только слово, но и я сам казался себе совершенно идиотским. И всё же я не отрывал взгляда от карты и послушно продолжал гумдуделить. В верхних слоях океана Грифиус изобразил сельдей и камбал, колюшек и амфибий, лягушек, крабов и несколько летучих рыб. «Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…» Более глубокие области населяли существа поинтереснее и покрупнее: акулы и тунцы, морские свиньи и гигантские крабы. Там были также меч-рыбы и маленькие осьминоги.
«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»
С каждым «гумдуделем» я опускался всё глубже. Теперь появились небольшие киты, могучие осьминоги со сплетёнными щупальцами и сияюще-белые медузы. Первые глубоководные рыбы с суровыми мордами и огромными челюстями, полными саблезубов. Отныне фауна становилась всё живописнее и необычнее.
«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»
Для глубин Грифиус нарисовал существ, напомнивших мне меню в «Рыбе-факеле», вернее, то, что я там умял, — и это вызвало у меня смутное чувство вины. Затем я различил несколько водолазов в нелепо бронированных костюмах, со свинцовыми грузами на ботинках и большими водолазными колоколами на головах; они висели на воздушных шлангах, словно марионетки на нитках.
«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»
И тут произошло нечто поразительное. Когда я обычно рассматриваю нарисованную или написанную картину и приближаюсь к ней взглядом, она сперва открывает всё больше подробностей, а затем в какой-то момент распадается на расплывчатые цветовые пятна и абстрактные поля. Таковы пределы графического изображения и зрения: подойдя слишком близко, видишь лишь цветную кашу. Но с чудо-картой Грифиуса всё было поразительно иначе: чем ближе я её рассматривал, тем больше она распадалась на отдельные детали, ни разу не расплывшись. Она становилась всё более дробной и одновременно всё более точной, словно с помощью микроскопа я всё глубже заглядывал в каплю воды. В самом деле казалось, будто я ныряю внутрь карты. Хотя это было совершенно невозможно — то есть являлось оптической иллюзией. Однако мне открывалось всё больше и больше тончайших деталей, которых при первом взгляде я вовсе не заметил. Там, где сперва я видел лишь пёструю рыбу, теперь различал сложное строение её кожи, мог разглядеть каждую чешуйку по отдельности. Я исследовал прежде невидимый для меня микрокосм, мир, в котором были преодолены физические ограничения красок и зрения, словно вместо глаз у меня оказались шлифованные чудо-линзы. Таких морских животных и микроорганизмов я прежде не видел никогда — ни в одном музее, ни в одной книге.
«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»
И среди этих одержимых деталями рисунков я снова и снова читал короткие обрывки текста — аккуратно выведенные каллиграфией литературные цитаты. Например:
Кто же смелец,
спрошу я вновь,
нырнуть в эту бездну?
или
И видишь, как стремительно
бушующие волны
увлекает вниз
воронка водоворота.
Постой-ка! Я это знал. Разве не из «Баллады о глубоководном ныряльщике» Хайдлера фон Клиррфиша? Были там и другие цитаты, явно взятые из научных трудов по океанографии или морской биологии:
Когда плывёшь у поверхности,
океан несёт тебя.
Когда ныряешь на морском
ты несёшь океан.
Подобные афоризмы о подводном мире встречались всюду между изображениями морской живности; они походили на размокшие бумажные обрывки научной книги, опускавшиеся на океанское дно.
«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»
— продолжал я механически скандировать. Другой обрывок текста гласил:
Ни один луч с небес не падёт
в глубоко-тёмную могилу этого города.
Но свет поднимается со дна
и безмолвно струится по мёртвой башне.
Это тоже было из знакомого мне стихотворения — Перлы ла Гадеон, воспевавшего город на морском дне. Красивая и уместная цитата, которую Грифиус чудесно вплёл в карту. Несомненно, подобрать для этого пригодный литературный материал было непросто: океанские глубины поэты воспевают не слишком часто.
«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»
Медуза с жёлтыми светящимися точками призрачно проплыла через поле моего зрения. Я заворожённо проследил за тем, как она изящно и, казалось, без всякого усилия стремится вверх. Постой-ка! Живая живая медуза? Движущаяся? Вверх? Я поднял голову и впервые посмотрел наверх. Где же рабочий кабинет? Где Грифиус? Я взглянул на карту в своих руках — она тоже исчезла! Зато теперь вокруг себя я увидел ещё больше живых, плавающих созданий: змей, крабов и маленьких пульсирующих осьминогов, светящихся колюшек. Невероятно: я и впрямь находился под водой! Но почему поле моего зрения было так ограничено? Отчего здесь так темно? Я попытался дотянуться до головы, чтобы протереть глаза, но руки ударились о прочную стенку, и раздался металлический звук, как от колокола: бонг! Я испугался, но затем понял: моя голова была заключена в водолазный шлем! С тремя смотровыми отверстиями: большим круглым стеклянным окошком спереди и двумя меньшими — слева и справа. Я был эйдернорнским глубоководным водолазом в своём скафандре! Во имя Орма, картографический гипноз и вправду действовал! И, как предсказывал Грифиус, самого перехода я даже не заметил. Я внезапно очутился в глубинах океана — так плавно и без всякой границы, как из бодрствования соскальзывают в сон. В действительности я, конечно, всё ещё стоял у стола в маячной комнате, с галлюциногенной картой в руках. Или нет? Во имя Орма, это было так же ошеломительно, как фокус, о котором тебя предупредили, а он всё равно застал тебя врасплох. Всё казалось мне совершенно реальным: я ощущал холод и давление океана, прижимавшегося к моему водолазному костюму. Я слышал монотонный шум внутри водолазного колокола, смешанный с моим шумным дыханием.
«Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель… Гумдудель…»
Я пробормотал формулу в последний раз. Гипнотическое кодовое слово мне теперь больше не требовалось. Революция Грифиуса в картографии действительно произошла — в моём мозгу! Невообразимо! Его маниакально-грандиозное стремление утвердить собственную форму искусства и заново измерить мир мерками искусства и фантазии не было бредовой выдумкой! И старик не был сумасшедшим. Маяк, сам Одоструг и его рабочий кабинет, мебель и инструменты, даже карта — всё бесследно исчезло, словно под чарами. Я миновал трансмерную мембрану, совершил воображаемый пространственно-временной скачок и перешёл из реального мира в другой, ничего при этом не почувствовав. Или я просто уснул и видел сон? Во всяком случае, я уже не мог определить, какая реальность была настоящей. Реальностью был исчезнувший из виду рабочий кабинет? Или окружавшая меня вода с её призрачно светящимися обитателями? А может, реальными были оба мира? Существовал ли я вдвойне, сразу в двух реальностях? Все мои чувства пребывали в состоянии тревоги. Я был так же бодр и взволнован, как перед началом настоящего путешествия, как после подлинного прыжка в холодную воду. Это же была настоящая экспедиция! А я — одновременно первооткрыватель, исследователь, искатель приключений и глубоководный водолаз.
Я опускался всё глубже и глубже, стараясь всеми чувствами насладиться ощущением погружения. Но погружение, как я вскоре заметил, вообще-то не относится к числу блаженных ощущений. В нём много беспомощности и бессилия, отданности на волю тяготения. Меня одолевали тревожные вопросы: куда, собственно, я опускался? Достаточно ли в костюме воздуха для дыхания? Что сделает с моим телом нарастающее давление? Самостоятельно я ничего предпринять не мог. Свинцовые грузы в моих ботинках безжалостно тянули меня всё ниже, в неисследованные океанские глубины. Я был бессилен.
Стой! Аварийное слово! Спасательный трос в виде условленного между мной и Грифиусом слова. Я мог выкрикнуть его в любую минуту — и всему пришёл бы конец. Во всяком случае, так утверждал старик.
Эта мысль немного меня успокоила. Аварийное слово, ну конечно! Оно звучало… звучало… э-э… Как же там было это аварийное слово? Оно было… оно гласило… Да чёрт побери, как же оно звучало? Я ведь только что твердил его до полного обессмысливания! Но сейчас оно напрочь не шло мне в голову! Должно быть, от волнения.
В этот миг меня подхватило течение. Свирепый водоворот потащил меня через край каменного плато, и в бурлящей воде я снова и снова вращался вокруг собственной оси, словно лист, закружившийся на ветру. Когда я наконец остановился, то с изумлением заметил, что меня вынесло далеко за край покрытой ракушками подводной скалы и передо мной открылся вид на ещё более глубокий ярус морского дна, удивительно устроенный и освещённый.
Это зрелище на несколько тактов остановило моё сердце — столь неожиданным и ошеломляющим оказался внезапно открывшийся обзор. Я глядел вниз, как на освещённый город в долине, который ночью созерцаешь с горной вершины. С первого взгляда всё и впрямь походило на вид с высоты птичьего полёта на оживлённый жилой район: дома, улицы и площади, парки и фабрики — целый городской квартал. Там даже были дымовые трубы, из которых поднимался чёрный дым, и другие жерла, из которых выползали бесформенные комья красной, жёлтой и оранжевой лавы; они лишь ненадолго вспыхивали, тут же вновь становились серыми и чёрными и опускались на дно. Повсюду сновали бесчисленные жители этого подводного города, занятые разнообразной и неутомимой суетой, свободные и невесомые, как птицы или летающие насекомые. Жизнь в этом самом тёмном районе океана сияла и светилась куда многообразнее и пестрее, чем любая ночная ярмарка Замонии. Повсюду летели искры и сверкали молниеподобные разряды, мерцали световые цепочки и пульсирующие огни, порождённые внутренними органами медуз и прозрачных ракообразных. Большинство здешней живности само обеспечивало себе освещение — было факелом, фонариком или бенгальским огнём. У многих были огромные глаза, мерцавшие, словно могильные
Я медленно, но неумолимо опускался всё глубже в этот переливчатый подводный мир, похожий на ночной мегаполис. Словно оторвавшееся грузило, я падал сквозь балет парящих и подёргивающихся животных, сквозь бесконечно переплетённое шествие фонарей из гротескных рыб и призрачных медуз, сквозь красочный, но безмолвный карнавал морских глубин. Однако при всей этой суматохе здесь, казалось, царили скорее покой и безмятежность: гигантские серые киты неторопливо плыли, словно облака, над подводным ландшафтом и своими усатыми пастями собирали дрейфующую светящуюся живность: рачков, крабов и криль, головастиков и плавающие мелкие организмы всех видов.
Это были, теперь в том не оставалось ни малейшего сомнения, ракушечные отмели Эйдернорна. Одна из их обширных банок у южного побережья, где обитали огромные и драгоценные падпараджевые ракушки. Я узнал этих чудовищных колючих двустворчатых ещё сверху, потому что уже несколько раз видел их — как законсервированные экспонаты и на научных медных гравюрах и акварелях в Музее эйдернорнской культуры. Я опускался всё ниже и теперь всё яснее различал, что все эти огни вовсе не были признаками цивилизации, а представляли собой естественное освещение удивительной подводной флоры и фауны, вынужденных обходиться без солнца. Это был не город, а скорее первобытный лес на морском дне, с самыми экзотическими растениями и обитателями, какие только можно вообразить. Наконец мои отягощённые свинцом сапоги коснулись слегка податливого ила, который, однако, достаточно твёрдо держал, чтобы по нему ходить. Я очутился посреди широкого поля усеянных шипами падпараджевых ракушек: они всюду лежали самых разных размеров, а вокруг них танцевали зеленовато светящиеся водоросли. Одни ракушки были всего с кулак, другие — величиной со взрослую тыкву, а некоторые достигали даже размера колёс телеги. Это уже был конец моего путешествия или только его начало? Неужели меня сейчас заколдуют обратно в кабинет Грифиуса? Или у меня ещё оставалось время на исследование? Я просто заковылял вперёд, тяжёлыми шагами вздымая облака ила.
Судя по всему, я угодил прямо в сокровищницу! Если бы мне удалось открыть одну из этих падпараджевых ракушек, разве не мог бы внутри оказаться один из редких и драгоценных самоцветов? Неужели в этих рассуждениях уже говорил закалённый ныряльщик за ракушками, в которого я превратился? Я чуть не расхохотался над собственной жадностью. С другой стороны: если бы мне и впрямь так повезло, как мне принести этот камушек с воображаемого путешествия обратно? И вообще: разве он не был бы всего лишь плодом моего воображения, столь же неуловимым, как радуга, колечко дыма или мыльный пузырь? Но разве Грифиус не нёс какую-то чушь о «сувенирах», которые якобы можно было привезти с собой?
Чем больше ракушка, тем выше шанс найти в ней сапфир. Это я ещё помнил по посещению музея. Я огляделся в поисках экземпляра покрупнее. Сколько времени у меня вообще оставалось? О длительности путешествия я с Грифиусом вовсе не говорил. Был ли у него временной предел?
Вот — одна из ракушек прямо возле меня была куда больше всех остальных! Чудовищный экземпляр, больше меня самого. Своими длинными колючими выростами она походила на небесное тело, на метеорит из иной, очень опасной галактики. Вся ракушечная банка производила на меня сходное впечатление: именно так я представлял себе поле обломков расколовшейся кометы. Теперь я стоял вплотную к гигантской ракушке и мог бы до неё дотронуться. Но как расколоть такое чудовище, если под рукой нет лома? Быть может, эти шипы ядовиты, как у некоторых морских ежей? Даже смертельно? Страшно подумать, к чему могла бы привести дыра в моём водолазном костюме! Я ещё некоторое время в нерешительности постоял перед гигантской ракушкой — а потом решил всё-таки оставить её в покое. Нет, это было слишком рискованно. Трусость побеждает — как и в большинстве моих решений, когда дело касается чего-то непредсказуемого. Я повернулся, чтобы уйти. Здесь ведь было ещё столько всего, что предстояло открыть и исследовать.
Каждая чешуйка на моей драконьей коже, должно быть, встала дыбом, когда, обернувшись, я услышал глубокий стон. Я застыл. Звук исходил от этой ракушки? И был ли это в самом деле стон? Я снова повернулся к ракушке, бешено загребая руками. Если под водой уже движешься в определённом направлении, передвигаться, вообще говоря, довольно просто. Но если хочешь остановиться, свернуть или развернуться, обычно это удаётся лишь ценой неловких и утомительных телодвижений. Ил взвился под моими шагами, и я увидел, как из ракушки поднимаются толстые воздушные пузыри. Её створки сейчас расходятся? Она что, открывается сама собой? Я услышал нечто похожее на бульканье — должно быть, это выходили воздушные пузыри. Да, гигантская падпараджевая ракушка и впрямь начала медленно раскрываться, жутко поскрипывая, словно старый саркофаг.
Верхняя створка приподнялась, выпуская изнутри не только целые стаи толстых, колышущихся воздушных пузырей, которые быстро устремлялись вверх в зеленоватом свете волнующихся водорослей, но и вязкую слизь, тянувшуюся за ними длинными тёмно-серыми полосами. Когда крышка раскрылась наполовину, я вновь услышал звук, похожий на вздох или облегчённый стон. Живого существа? Инстинктивно я отступил на несколько шагов.
Теперь верхняя створка была широко распахнута, и ракушка лежала передо мной, словно огромные открытые карманные часы. Из неё поднялась фиолетовая масса, бесформенный пузырчатый ком слизи, вероятно состоявший из полуразложившихся внутренностей ракообразного. Это бесформенное нечто напомнило мне облачную массу, вечно слоняющуюся над Эйдернорном, мой лучший Хахмед. Нечто органическое, лишённое разума и сострадания, нечто от природы злобное, словно сгнившие останки огромного плотоядного растения. Оно также пробудило воспоминания об отвратительном комке ткани, который я обнаружил во время прогулки по пляжу среди дохлых тюленей и медуз. Эта беспокойная душа гигантской ракушки, оставляя за собой пурпурные полосы, мучительно медленно поднималась вверх. Лишь когда она окончательно исчезла во тьме, нависавшей надо мной сводом, я почувствовал некоторое облегчение. Я хотел снова повернуться и уже начал грести руками, чтобы приступить к манёвру, как опять услышал этот тревожный, животный звук. У меня нет слов, чтобы
Я заворожённо вглядывался в эту тьму, одновременно страшась и напряжённо ожидая. Неужели в ракушечном саркофаге и правда ещё что-то осталось?
И тут из самого средоточия мрака навстречу мне вдруг ринулось это — нечто! Каменно-серое щупальце медленно выползло через край створки и потянулось в мою сторону. Затем другое. И ещё одно. Я застыл. Но в середине ракушечной створки показалось нечто куда более ужасающее: лицо! Или, точнее, нереальная рожа из серой, зелёной и синей чешуи, с чёрными мёртвыми рыбьими глазами и мясистыми лягушачьими губами. Призрачный лик выглядел так, словно несколько голов морских демонов с эйдернорнского кладбища разбили вдребезги, а затем неправильно собрали обратно, превратив в мерзостную маску ужаса. Когда он вдруг судорожно дёрнулся, у меня вырвался пронзительный крик, так болезненно загудевший в шлеме, что мне пришлось зажмуриться. А когда я снова открыл глаза, из тьмы ракушечной створки уже поднялось пугающе чужеродное существо и далеко выскользнуло за её край. Оно целеустремлённо двинуло в мою сторону своим могучим змееподобным телом.
Я даже не стану пытаться дать в этом письме точное описание этого существа, дорогой Хахмед. Это было бы бессмысленно. Оно состояло из слишком многих частей, противоположностей и противоречий, чтобы его можно было передать словами. Как бы подробно я ни описывал эти разнородные детали, вышел бы лишь несуразный искажённый образ, в лучшем случае карикатура. Никогда ещё составные части океанской природы не соединялись в столь безумном сочетании — в этом я совершенно уверен. Мой разум прямо-таки восставал против того, чтобы принять это зрелище, — как же мне передать его описанием? Это невозможно.
Поэтому я ограничусь хотя бы тем, что перечислю все подробности, которые ещё помню. Я буду по одному предъявлять тебе камешки причудливой мозаики и предоставлю тебе сомнительное удовольствие самому сложить их в своём воображении. Почти неважно, насколько верно или неверно ты это сделаешь: готовая картина всё равно будет одинаково ужасна.
Для начала представь себе голову самой жуткой глубоководной рыбы, какую только можешь вообразить! Прибавь к ней бронированную грудь гигантского омара и гибкий хвост хвостокола. Белое брюхо морского крокодила. Четыре зелёные ящеричьи ноги с прозрачными плавательными перепонками на лапах. А ещё шесть длинных, обросших ракушками ног морских пауков или гигантских крабов. Вдобавок восемь толстых и мощных щупалец осьминога с чёрной кожей. Две исполинские крабьи руки с могучими клешнями. Длинную зубчатую спину рыбы-меча. Повсюду между ними — чешуя всевозможных размеров и цветов, от обычных и экзотических рыб всех видов. Бессчётные присоски, не только на щупальцах, но даже на голове. Прибавь шею мурены с пульсирующими жабрами. Тут и там приросшие кораллы и раковины улиток, особенно на плечах и спине. Четыре глаза в ужасном черепе, два из них чёрные и бешено вращаются, как у больших акул. Затем ещё прозрачные щупальца медуз разных цветов. Можешь себе это представить? Но чего ты наверняка представить не сможешь, так это тех частей тела существа, для которых мне не подобрать ни одного наглядного сравнения, потому что ничего подобного я никогда не видел. Ни в природе, ни в музее, ни в книге. Это была органическая материя из другого мира! Либо из совершенно неисследованных океанских глубин, либо из совсем иного измерения, друг мой! Некоторые из этих частей тела светились нереальными красками, другие двигались так, что я вовсе не могу этого описать.
Если ты внимательно читал мои предыдущие письма, мой лучший друг Хахмед, то, быть может, это совершенно недостаточное описание моей жуткой встречи наведёт тебя на ту же страшную мысль, что пронзила и мой мозг, когда я увидел, как это существо во всём своём облике плывёт ко мне. Это была мысль в виде одного-единственного слова, и звучало оно так:
Квакваппа!
Ибо кем ещё могло быть это нереальное существо, как не тем легендарным морским демоном, которого «Справочник кракенфикера» упоминает и о котором я больше узнал в Музее эйдернорнской культуры? Квакваппа — то мифологическое существо, которое, по народному поверью, сшито из всех опасных обитателей океана, амфибия ужаса, способная обезлюдить целые корабли, сожрав их команды вместе с кожей и волосами. У меня не было времени долго об этом размышлять, поэтому в голове у меня вертелось лишь это единственное слово:
Квакваппа!
Да, это должна была быть она, воплощение всех ужасов и страхов, какие только когда-либо породил океан. И я был тем дураком, который её разбудил и теперь удостоился её полного внимания. Она скользила прямо ко мне, мощно загребая и хлеща хвостом.
Квакваппа.
При таких обстоятельствах я отреагировал на удивление разумно. Прежде чем чудовище успело до меня добраться, я, собрав все силы, развернулся на месте и попытался увеличить расстояние между нами насколько возможно. Я энергично загребал воду себе за спину и старался делать большие шаги. Это нелегко — в свинцовых башмаках и с весом океана на плечах, дорогой Хахмед! У меня не было ни малейшего шанса в заплыве наперегонки с этим сверхсуществом, сшитым из самых опасных тварей всех морей. Но ничего, кроме бегства, мне не оставалось. О том, чтобы вступить в бой, не стоило и думать. Это сверхсущество было, по приблизительной оценке, втрое больше меня и, должно быть, обладало силой и природным оружием хищных рыб, осьминогов, мурен и гигантских крабов. Бой вышел бы очень короткий.
Во время своего панического бегства я был на волосок от того, чтобы обезуметь от страха. Мне было непостижимо, почему Квакваппа до сих пор не схватила меня и не разорвала в клочья. Вероятно, она просто жестоко играла со своей верной добычей, как хищник, и желала потешиться моими безнадёжными попытками спастись. Моё отчаянное брождение по грязи, должно быть, выглядело забавно. Никогда ещё мне не приходилось передвигаться в более тяжёлых условиях; разве что сравнить можно было с моим походом против ледяного ветра у ураганных мельниц. Нескольких шагов в этих крайних обстоятельствах вполне хватило, чтобы совершенно меня измотать. Я подумывал покориться своей судьбе, опуститься на колени и надеяться, что всё произойдёт быстро.
«Ещё одно!» — услышал я в голове голос Грифиуса. «Надо условиться о слове на
Слово на крайний случай, конечно! Идиот! Нужно было только произнести его вслух, и Грифиус разбудил бы меня от транса. Стоп-кран. Волшебное слово. Как же оно звучало? Я не мог вспомнить. Ведь только что повторил его сотню раз! И сам предложил. Почему оно казалось мне таким очевидным? Таким незабываемым? Теперь его словно ветром сдуло. Это было существительное? Глагол? Прилагательное? Да и было ли это вообще слово? Или число? Даже этого я сейчас не мог сказать наверняка, потому что в мозгу у меня царила полнейшая анархия. Вероятно, я не вспомнил бы даже собственного имени.
Навстречу мне плыла густая стая прозрачных тонких колюшек, внутри которых вспыхивали словно электрические молнии; они расступились по обе стороны моего шлема, и внутри него на некоторое время стало светло как днём.
В совершеннейшей панике я лихорадочными движениями рук загребал воду себе за спину и вновь и вновь, с величайшим напряжением, выдёргивал свои свинцовые башмаки из ила. При этом я отчаянно ломал голову над проклятым словом на крайний случай, но всякий раз, когда мне казалось, будто оно уже вертится на языке, оно опять ускользало, словно скользкая рыба. Квакваппа могла быть прямо позади меня, а могла уже давно исчезнуть в просторах океана — я не знал. Чтобы это выяснить, мне пришлось бы совершить громоздкий разворот, ведь из-за шлема я не мог просто оглянуться.
Навстречу мне плыло всё больше всякой глубоководной живности, светившейся множеством цветов. Белые и голубые медузы, рыбы-факелы со свирепыми мордами. Прозрачные черви, ежесекундно менявшие окраску, угри, подёргиваемые зелёными вспышками, красно светящиеся осьминоги — все они ударялись о мой шлем или на время присасывались к смотровым окошкам, что нисколько не облегчало мне ориентировку.
Вероятно, я шёл против морского течения, благоприятного подводного потока, которым все эти умные животные пользовались для более быстрого передвижения. Наверняка я был единственным здесь, внизу, кто оказался настолько туп, чтобы ему противиться. Сияющие крабы и медузы отскакивали от стекла моего водолазного шлема, словно снаряды, ослепляя и сбивая меня с толку. Это было похоже на поход в ледяной буре, ибо холод морской воды делал своё изнурительное дело. Толстая пузырчатая рыба с розово светящимися губами присосалась к моему переднему стеклу и совершенно заслонила обзор, пока я, собрав все силы, не отлепил её. После этого усилия у меня окончательно перехватило дыхание. В водолазном шлеме я слышал собственный хрип, как у человека, которого только что вздёргивают на виселице.
Когда я снова смог видеть, то заметил, что вся морская живность, ещё недавно плывшая мне навстречу косяками, теперь в страшной панике спасалась в противоположную сторону. Меня это обрадовало лишь на мгновение, потому что немного облегчило моё продвижение, — пока я не понял, что она ищет спасения не от меня, а от чудовищного морского существа, которое наконец меня настигло.
Я почувствовал, как сильные щупальца обвиваются вокруг моих ног, не позволяя сделать больше ни шагу. Квакваппа, должно быть, была прямо за мной. Каменнотвёрдые крабьи клешни болезненно впились мне в плечи и почти заставили опуститься на колени. Другие щупальца обвили мои руки и присосались. Я видел тонкие усики существа, ощупывавшие мои смотровые окошки. А затем увидел его ужасное, сшитое из лоскутов чешуйчатое лицо с вращающимися чёрными акульими глазами: оно проплыло мимо переднего окна и с любопытством уставилось в мой шлем. Я слышал уже не только собственное хриплое дыхание, но и странно меланхоличные вздохи чудовища, прижимавшего свою страшную рыбью голову к водолазному колоколу. Ему наверняка ничего не стоило бы оторвать его от костюма и тут же утопить меня; возможно, это даже было бы милосерднее, чем медленная и мучительная смерть от удушья, которая мне грозила. Ибо теперь мне действительно почти совсем не хватало воздуха. Как же называлось это проклятое слово на крайний случай?
Грифиус! — отчаянно и совершенно бессмысленно подумал я. — Я тут подыхаю! Одоструг! Ты, старый маразматик! Это ты загнал меня в такое положение! Помоги мне! Как называется спасительное слово? Сделай же что-нибудь!
Вероятно, престарелый драконгорец сейчас стоял в своём кабинете прямо рядом со мной, прихлёбывал свой отвратительный кофе и ровным счётом ничего не подозревал о моей смертной борьбе. Быть может, я как раз задыхался стоя — с его проклятой чудо-картой в руках. А он принимал всё это за картографический экстаз.
И тут, мой любимый Хахмед, случилось нечто ещё более нелепое, причудливое и, в конце концов, даже кошмарное, чем безумная ситуация, в которой я уже находился. Я услышал, как моё хриплое дыхание смешалось с меланхоличными вздохами существа. Как они вступили друг с другом в обмен, почти превратились в музыкальный дуэт. Не могу описать это иначе: хотя я ничего в этом не понимал, мне показалось, будто это разговор. Звучало так, словно мы беседуем друг с другом, но на двух разных языках, состоящих из вздохов и хрипов.
Кто ты? — подумал я, не ожидая ответа. — Чего ты от меня хочешь?
И, быть может, дорогой Хахмед, это были бы мои последние мысли, если бы в это мгновение я не услышал пение.
Сначала я подумал, что это пение исходило от самого Квакваппы, но оно было слишком многоголосым, чтобы исходить от одного-единственного существа. К тому же оно казалось знакомым. Я знал это тонкое, тягуче-заунывное пение, в последнее время я очень часто слышал его гипнотические гармонии — даже во сне. Да, вот уже несколько дней и ночей я слушал его и наяву, и во сне. Ведь это было пение… пение… пение… Слово всё ещё не приходило мне на ум, хотя теперь оно и впрямь вертелось на языке.
Мой взгляд наконец оторвался от рожи Квакваппы, и я уставился мимо неё в бесконечную черноту моря. И тут я его увидел! Косяк. Вытянутую, медленно проплывавшую процессию из… из… — и наконец три отчаянно разыскиваемых слога сорвались с моих губ один за другим: «Гуууумммм…»
«…дуууу…»
«…дель!»
Вот оно, волшебное слово! Ибо теперь я увидел весь косяк гудящих гумдуделей, проплывавший неподалёку позади Квакваппы и производивший это спасительное пение.
«Гум…»
«…ду…»
«…дель!»
«Гум…»
«…ду…»
«…дель!»
«Гум…»
«…ду…»
«…дель!» — снова и снова
Да, целый караван этих нелепых амфибий проплывал мимо вытянутым косяком, всего на несколько длин руки от меня. Эти музыкальные твари целыми днями не давали мне спать и чуть не свели с ума своими йодлёными прогнозами погоды. А теперь, возможно, спасали мне жизнь! Ну конечно же — ведь они амфибии. Почему бы им не населять и морские глубины, да ещё целыми косяками? Я бы поверил, что они способны летать по космосу и выживать на чужой планете.
«Гумдудель!» — так громко и истерически закричал я в свой шлем, что у меня заболели уши. Но теперь это было неважно, ведь это было спасительное слово. Меня настиг приступ судорожных конвульсий, и меня начало яростно трясти. Голова снова и снова ударялась о шлем, и тот звенел, как колокол: «Биньбонбинь!» Но и это было мне совершенно безразлично: я кричал, нет, вопил, орал без конца: «Гумдудель! Гумдудель! Гумдудель!»
Но это вовсе не были конвульсии, мой лучший друг Хахмед! Это были даже не движения, вызванные мною самим. Это была действительность! Действительность в образе Грифиуса фон Одоструга, который крепко схватил меня за плечи и грубо встряхивал.
— Хильдегунст! — крикнул он. — Хильдегунст! Дыши! Хильдегунст! Ну же, мальчик! Ты должен дышать! Дышать! — Затем он ударил меня ладонью по лицу. Хлоп!
— Ай! — запротестовал я.
Грифиус снова ударил меня по лицу, на этот раз сильнее. Хлоп! И ещё раз. Хлоп! Хлоп!
— Дыши! — крикнул он. — Ты должен дышать!
— Эй! — крикнул я. — Эй! Да я же дышу! Дышу! — Когда я хотел поднять руки, защищая лицо, то с изумлением заметил, что всё ещё держу карту. Неужели я оставался в её власти, пока касался её? Прежде чем она снова успела волшебством перенести меня на морское дно, я быстро бросил её на стол. Когда я её отпустил, она затрещала электрическими разрядами.
Грифиус отступил на шаг и ошеломлённо уставился на меня мутными глазами. Затем его глаза вдруг радостно просияли, и он облегчённо простонал: — Хвала Орму! Ты вернулся! — Он распростёр руки.
— Гумдудель! — машинально ответил я, неуверенно шатаясь и ища опоры. — Гум… дудель…
Лишь теперь я понял, что всё кончилось. Я больше не был под водой. Не было никакой Квакваппы. Никаких падпараджа-ракушек. Никакого водолазного костюма. Не было больше и глубоководного города со светящимися жителями. Ни дымящихся вулканических жерл, ни лавовых потоков.
Ни ледяной морской воды. Я находился в сумеречном, хорошо протопленном кабинете, который назойливо пах старой ящерицей и заплесневелым хлебом. В маяке. На Эйдернорне. А передо мной стоял древнейший драконгорец всех времён и с озабоченным видом разминал свои грубые когти. — Ты в порядке, мальчик мой? — спросил он дрожащим голосом.
— Гумдудель, — сказал я ещё раз, на всякий случай. — Да, спасибо… Я… я в порядке. Кажется. — Я ощупал горло, проверяя, нет ли повреждений. Я снова мог вдохнуть больше воздуха, но это всё ещё давалось с трудом. Мои бронхи были сильно забиты слизью, и дышать мне было почти так же тяжело, как вскоре после… после…
— Приступа астмы! — воскликнул Грифиус. — У тебя был приступ удушья, мальчик мой! Сначала я даже не заметил. Ты просто перестал дышать.
— Хааах… — выдохнул я и ударил себя кулаком в грудь. Грифиус был прав. Разумеется, это был всего лишь приступ астмы. Аллергическая реакция.
Неужели у меня была аллергия на эйдернорнскую морскую воду даже в мыслях? Бывают ли психосоматические аллергии? Аллергия на фантазию? Ужасная мысль! Этот случай наверняка заинтересует доктора де Бонга.
— Бвахаах… — снова выдохнул я и продолжил колотить себя в грудь. Это дыхательное упражнение, которое я с детства проделываю после приступов. Оно помогает отхождению слизи из бронхов. — Бвааах… — Дышать уже стало легче, но всё ещё со свистом. Я звучал как дырявая волынка.
— Ты вернулся! — торжествовал Грифиус. — А это главное. Успокойся! Ты в безопасности. — Здесь что-то сильно пахло камфарой.
— В безопасности? — спросил я. — Бваах…! А разве я был в опасности?
— Это было… ну да… несколько пугающе, — нерешительно ответил старик, размахивая руками. — Но я держал ситуацию под контролем. Тебе повезло, мальчик мой, что среди моих химикатов нашёлся камфорный раствор! И достаточно гидрохлорида репротерола. И ментоловый экстракт. А ещё мятное масло. Немного спирта. Эвкалиптовая настойка. Я быстро смешал из всего этого спазмолитическую смесь, которая, вероятно, научила бы лёгочному дыханию даже рыбу. И просто плеснул тебе ею в лицо. — Он распростёр руки и ухмыльнулся. — Сработало!
Он поднёс мне к ноздрям носовой платок, явно пропитанный его лекарством: камфарой от него пахло так сильно, что можно было разбудить мумию. — Вот, на всякий случай! — приказал он. — Вдыха-а-ай поглубже!
На глаза у меня навернулись слёзы, и я отстранил платок.
— Спасибо, — сказал я. — Мне уже лучше. Бваах… Я думал, что задыхаюсь.
— Так ты и звучал. Ты полоскал горло собственным языком, мальчик мой! Сначала я подумал, что ты просто немного храпишь. Иногда ты что-то бормотал, но я не понимал. Почему ты не выкрикнул спасительное слово гораздо раньше?
— Я его не мог вспомнить, — ответил я. — Ни за что на свете. Оно словно стёрлось. Я был в панике.
Грифиус задумался. — Хм, — произнёс он. — Это проблема. Рефлексивное вытеснение спасительного слова вегетативным хаосом. Об этом я не подумал. Над этим ещё надо поработать. — Он взял карандаш и листок, сделал пометку. — Астма — это проблема… — пробормотал он словно про себя. — Это интересно…
— Почему ты не разбудил меня раньше? — с укором спросил я. — Ты не встревожился?
— Да я пытался! — стал оправдываться Грифиус. — Сначала я громко говорил с тобой и звал тебя по имени. Но ты не реагировал. Совсем. Потом я схватил тебя за плечи и встряхнул. Но тебя просто невозможно было
Кое-что мне стало ясно. Невнятные сообщения Квакваппы — неужели это говорил Грифиус? Вероятно. Крабовые клешни, щипавшие меня за плечи. Щупальца, тянувшие меня за руки, — конечно, всё это тоже был старик.
— Значит, ты вообще не можешь разбудить меня из транса? — спросил я. — Я должен сделать это сам. Если бы я не вспомнил спасительное слово, то… Бваах… бваахваах… — Я машинально снова начал выполнять дыхательные упражнения.
— Ну… да… — задумчиво пробормотал Грифиус. — Это был… крайний случай. Тут многое совпало. И, как я уже сказал: астма — настоящая проблема. Признаю! Но я что-нибудь придумаю. Так больше повториться не должно.
— Повториться? — спросил я. — Что ты хочешь этим сказать? Ты намерен и дальше экспериментировать с картами? После этого случая? — Я сел на стул. Теперь на меня навалилась усталость после пережитого потрясения.
Грифиус удивлённо посмотрел на меня. — Конечно. А ты как думал? Разумеется, я продолжу. — Он пожал плечами. — Знаю, сейчас это может прозвучать несколько бесчувственно. Но у меня просто нет времени на угрызения совести. Я слишком стар для оглядки на других. Каждый день — подарок. — Он тяжело вздохнул и положил руку на одну из своих драгоценных карт. — И я слишком долго работал над всем этим, чтобы теперь бросить из-за какого-то небольшого происшествия. Об этом и речи быть не может. — Он упрямо потряс могучей головой.
— Из-за небольшого происшествия? — переспросил я. — Я ведь мог погибнуть.
— Ба! — фыркнул Грифиус и отмахнулся. — Всего лишь аллергическая реакция. И всё обошлось. Не стоит придавать этому чрезмерное значение. В сущности, пустяк.
— Чрезмерное значение? — оскорблённо вскричал я. — Пустяк? Я заглянул в лицо Левиафану! Квакваппе. Приступ едва меня не…
— Что? — грубо перебил меня Грифиус, словно громом поражённый. — Что ты сейчас сказал? Кого ты видел?
— Квакваппу, — ответил я. — Во всяком случае, я так думаю. По крайней мере, я встретил существо, которое выглядело так, словно могло бы…
— Ты видел Квакваппу? — ошеломлённо спросил он.
— Ну… Я не уверен на все сто процентов, но, судя по описаниям и изображениям в музее, я всё же предположил бы, что это…
— Что оно сделало? — снова перебил меня Грифиус. — Что оно
сделало?
Я задумался. — Э-э… Ну… оно вышло из ракушки. Из огромной падпараджа-ракушки. Оно схватило меня. Но ничего мне не сделало. Во всяком случае, ничего дурного. Кажется, мы общались, но я уже не помню о чём.
Я умолк. Наступила долгая пауза, во время которой мы оба тяжело дышали. Затем Грифиус посмотрел на меня с выражением, в котором, казалось, сменяли друг друга глубокая тревога и неприкрытая радость.
— Это ты, — наконец прошептал он. — Это и вправду ты. — Потом он закатил глаза и свалился со стула.
— Грифиус! — испуганно крикнул я и бросился к нему. — Грифиус!
К моему великому облегчению, старик уже пришёл в себя, пока я пытался привести его грузное тело в сидячее положение, чтобы облегчить ему дыхание. О собственных бронхах я тут же перестал думать.
— Тебе лучше? — обеспокоенно спросил я, помогая ему сесть на стул.
— Город без дверей… — прошептал он так тихо, что я едва его расслышал. Взгляд его всё ещё был стеклянным, он выглядел потерянным. — Ты непременно должен… в Город без дверей…
— Что, прости? — спросил я. — Что ты этим хочешь сказать?
Он посмотрел на меня, и за несколько взмахов век его взгляд, казалось, снова прояснился.
— Ты в порядке? — снова спросил я. — Что ты хочешь сказать? Насчёт Города без дверей?
Грифиус рывком выпрямился на стуле и твёрдо посмотрел на меня.
— Всё хорошо, — ответил он, всё ещё несколько рассеянно поправляя одежду. — Всё в порядке… Да это, э-э, пустяки. В последнее время такое со мной случается часто. Моё кровяное давление — как я: мы оба любим спускаться в подвал. — Его смех прозвучал натужно.
— Тебе что-нибудь нужно? — спросил я. — Лекарство? Кофе?
— Нет, спасибо! — ответил он. Голос его уже снова окреп. — Мне сейчас нужен только постельный покой. Вздремнуть — и ничего больше, тогда я буду в порядке. Но сперва мы должны кое-что прояснить.
У меня была сотня вопросов и о его волнении, и об обмороке, но я не хотел сейчас на него давить. — Да, конечно, — сказал я. — Тебе следует отдохнуть.
— Я скажу тебе, что мы сейчас сделаем. — Теперь Грифиус снова заговорил в точности как поэтический наставник: самоуверенно и властно.
— Мы оба два-три дня будем оправляться от этого события и спокойно всё обдумаем. А потом продолжим с того места, на котором остановились.
Я кивнул. — Хорошо! — сказал я. — Согласен. Всё, как ты хочешь.
Кряхтя, Грифиус поднялся и достал бутылочку с лекарством, которое смешал для меня. Затем протянул её мне. — Всегда носи её при себе! — приказал он. — Только не пей — лишь вдыхай! Если вдыхать пары, любой приступ быстро проходит. А если выпьешь эту дрянь, то, вероятно, умрёшь.
— Большое спасибо, — сказал я и спрятал бутылочку в плащ.
Грифиус взялся за воротник и расстегнул застёжку цепи, выдававшей его как смотрителя маяка.
— Это моя цепь смотрителя маяка! — торжественным басом произнёс он, передавая её мне. — Надень её и носи постоянно до конца своего пребывания на острове! Это твой универсальный ключ ко всем маякам Эйдернорна. Если будешь её носить, тебя впустит любой смотритель маяка. — Он запнулся и ненадолго задумался. — То есть почти любой. Ну, сам увидишь.
— О… — пролепетал я, ошеломлённый этим благородным жестом. — Боже мой… Чем я это заслужил?
— Вообще-то эти штуки нам больше не нужны, — ответил Грифиус, отмахиваясь. — Нас, смотрителей маяков, здесь и так все знают. В наши дни мы носим эти штуки разве что для туристов. А тебе она, пожалуй, откроет пару дверей. И в «Рыбе-факеле» теперь тоже сможешь есть бесплатно. Не обязательно же сразу заказывать две бутылки дюнного вина. — Он грязновато хихикнул. — Непременно осмотри как можно больше маяков! Просто скажи смотрителям, что цепь тебе дал я.
Я был ошеломлён. — Это очень щедро. Большое спасибо! Чем я могу отплатить тебе за это? — спросил я.
— Тем, что скоро вернёшься и поможешь мне с опытами, — ответил он. — Скажем, через три дня?
Я кивнул. — Через три дня. В это же время?
— Именно. В то же время суток. А теперь мне действительно нужен мой сон красоты. — Грифиус проводил меня к двери своего кабинета, где мы попрощались.
— И всегда помни! — таинственно понизив голос, прошептал он мне напоследок: — У подножия маяка царит тьма, но на его вершине всегда горит свет.». Затем он вытолкал меня за дверь.
Лишь когда я снова стал спускаться по лестнице маяка Одоструга, я заметил, как сильно меня измотали эти события. Ноги были словно после нескольких дней пути по отмели: они болели, их сводило судорогой. Я был несказанно рад, что ступени такие низкие, широкие и удобные и что, несмотря на подгибающиеся колени, мог безопасно по ним спуститься. Да, это и впрямь была лестница, на которой можно состариться.
Когда я вышел наружу, мне показалось, будто я очень медленно пробуждаюсь от наркоза. Ноги и руки всё ещё онемели — вероятно, от адреналина, который моя вегетативная система столь щедро выбросила при встрече с Квакваппой. Свежий воздух ударил меня, впервые по-настоящему дав понять, насколько сильно одурманивающие химикалии бумаги всё ещё воздействуют на мой мозг. Или это была камфорная смесь, спасшая мне жизнь, — или и то и другое? В ушах у меня шумело так, что этот шум заглушал даже рокот моря. Вид нелепого маяка, всё ещё похожего на уменьшенную версию Линдурмфеста, тоже едва ли способствовал моему возвращению к действительности. Мимо него я мог далеко заглянуть в серое море, чьи пенистые волны судорожно метались. Далеко за линией горизонта парило эйдернорнское облачное чудовище, громоздившееся до самой стратосферы, словно огромная медуза, гулявшая по молниям. Ведь под собой оно таскало грозу, которая серыми прядями проливалась дождём в океан. Время от времени внутри неё сверкало и гремело.
К этому времени вид этого меняющего облик погодного явления уже казался мне почти привычным — и всё же было как во сне. Были ли причиной редкие восходящие потоки и уникальные барометрические условия, породившие такую облачную диковину? Или же это было моё больное воображение в сочетании с нарушенным восприятием? Даже с такого большого расстояния феномен вновь оказывал своё завораживающее действие. Несколько минут я не мог отвести взгляда. Но в конце концов мне всё-таки удалось: я натянул капюшон на голову, затянул плащ и просто зашагал куда глаза глядят. Теперь, укрытый защитными шорами, устремив взгляд на усеянный ракушками песчаный берег, я всё дальше брёл вдоль шумящего моря в направлении Эйдергарда, и с каждым шагом в голове у меня становилось свободнее и яснее.
Я направился к ближайшей каретной станции и княжескими чаевыми побудил кучера заставить своих коней бежать чуть быстрее. Хотя по меньшей мере душевное моё состояние после этого ошеломительного переживания всё ещё было расстроено, я непременно хотел вовремя явиться на условленную с Боханном де Бонгом вторую партию в кракенфик — по уже упомянутым причинам. Между тем уже наступил вечер.
Спортивно одарённый экземпляр тройняшек де Бонг уже нетерпеливо поджидал меня перед своим домом с клёпером в руке. Сам он опять не собирался играть, однако на этот раз лично сопровождал меня на игру. Из чего я заключил, что до него дошли слухи о событиях прошлой партии и он заинтересовался. Прежде чем я успел изложить ему дело со своей точки зрения, он сам заговорил об этом по дороге к игровому полю.
— После игры эти два свинлинга пришли ко мне. Они были, как бы это сказать… возмущены? — Он сердечно рассмеялся. — Было не так-то просто, но в конце концов я сумел их успокоить и убедить, что вы не профессиональный мошенник на ставках. Надеюсь, это вас устраивает. — Он снова рассмеялся. — Поэтому я внушил им, что такой гукинприен и у новичков случается куда чаще, чем принято считать. Конечно, это совершенно не так, но свинлингам можно наговорить почти что угодно, если излагать достаточно уверенно. Ха-ха! Ваше кракенфиковое реноме восстановлено. — Боханн де Бонг ухмыльнулся мне.
— Большое спасибо, — сказал я. — Вообще-то у меня нет ни малейшего дара к спортивным занятиям, какого бы рода они ни были. Это была просто удача. В носу у меня возникло какое-то щекотание, и…
— Поэтому я подобрал вам на сегодня других партнёров, — перебил меня преподаватель спорта. — Это два приезжих наттифтоффа, которые уже несколько лет живут на острове. Служащие управления по туризму, с немалой игровой практикой и, надеюсь, более терпимые к новичкам. Они очень покладисты и обладают обширными теоретическими знаниями о кракенфике. Особенно о правилах, статистике, исторических результатах игр и прочих подобных вещах. Игроки они не выдающиеся, зато ходячие энциклопедии кракенфика. По крайней мере теоретически вы сможете у них чему-то научиться.
Когда мы встретили их на игровом поле — на этот раз оно находилось в другой части дюн, где пляжный овёс растёт гораздо гуще, — сразу завязалась непринуждённая беседа, как это обычно и бывает, когда её основой служит какой-нибудь вид спорта.
— Знаете ли вы, что Хобомир Огуречная Губка на сто одиннадцатом турнире Ста Одиннадцати Маяков выбил ровно одиннадцать гукинприенов? В течение одиннадцати дней подряд? — поведал один из них, обнаружив тем самым не только свои энциклопедические познания в кракенфике, но и осведомлённость о моём первом гукинприене. На острове сплетни распространяются быстрее лесного пожара в Книгороде, дорогой Хахмед! Но лёд был сломан сразу, и мы
Оба наттифтоффа не без ловкости выполнили начальные удары, затем пришла моя очередь. Уже в миг удара в моих измученных дыхательных путях снова произошло нечто примечательное! Я ощутил в ноздрях щекотание и зуд, столь назойливые, что испугался сильнейшего приступа чихания, — но тот не наступил. Вряд ли есть что-то одновременно столь неудовлетворительное и столь спасительное, как несостоявшийся приступ чихания, не правда ли? Неопределимое чувство, для которого ещё и слова-то нет. Из-за этого я был довольно рассеян и махнул клёпером далеко не так мощно, как намеревался, а ещё во время удара изменил угол по отношению к мячу. Понятия не имею, зачем я это сделал: всё произошло интуитивно, без всякого расчёта. Во всяком случае, вместо того чтобы попасть по Крааку в полную силу, я лишь слегка его подрезал. Сначала я даже подумал, что промахнулся. По тону звука, с которым он унесся прочь, я отчётливо расслышал, что всё-таки отбил его достаточно сильно, но совсем не так, как во время моего уже легендарного гукинприена. Краак с низким гудением описал высокую дугу, и почти в тот же миг нас всех охватил лёгкий порыв ветра. Поэтому могло показаться, будто я предугадал этот порыв и ловко перекинул через него Краак.
— Превосходный хууб! — прокомментировал один из наттифтоффов.
— Хотел бы я наконец научиться так шнеббелить, — добавил другой.
Хууб?, — ошеломлённо подумал я. Шнеббелить? Что же я опять натворил? Неужели это снова могло навлечь на меня подозрения в подтасовке? Я совершенно не рассчитывал на этот порыв ветра и просто вслепую лупил по мячу. Боханн де Бонг подошёл ко мне сбоку. Он ухмылялся от одного молхлингового уха до другого и заговорщически прошептал: — Можно заметить приближение такого порыва, если не спускать глаз с верхушек пляжного овса. Но откуда вы это знали? Без всякой игровой практики? Я ведь вас этому не учил. Только профессионалы способны во время удара сосредоточиться на таких тонкостях. А ещё так искусно шнеббелить Краак — как вам это удалось, старый плут!
— Шнеббелить? — прошипел я в ответ. — Я ничего не шнеббелил! Я даже не знаю, что это означает! Я только… — Но тройняшка де Бонг уже побрёл дальше. Я слышал, как он весело хихикает себе под нос. Что здесь происходило? Какого чёрта я шнеббелил? Я был в замешательстве.
Мы направились к гуку, чтобы оценить результаты. Когда мы туда пришли, я с удивлением обнаружил, что мой Краак оказался в очень выгодном положении относительно лунки, тогда как оба остальных лежали далеко. На этот раз это был не гукенприен, поскольку Краак лежал не на краю гука, но почти.
— Хитроумно! — вновь прошептал мне на ухо де Бонг. — На этот раз не гукенприен. Чтобы опять не пойти по рукам. Но достаточно хорошо, чтобы наверняка выиграть партию. Очень тонко. — Он снова рассмеялся.
Я без труда загнал Краак в лунку и потому получил право открывать следующий раунд. К тому времени меня охватило непривычное чувство эйфории. Обычно я никогда не побеждаю в состязаниях, требующих физической ловкости. Никогда! Более того, с самого детства я прямо-таки избегаю их, чтобы не подвергаться унижениям. Я даже больше не участвую в ежегодном марафоне чтения на Линдурмфесте, потому что там у меня всегда слишком рано перехватывает дыхание. Единственная похожая на мышцу часть моего тела, на которую я действительно могу положиться, — это мозг.
Этот шнеббленный удар на время меня воодушевил, но я не обольщался, мой лучший Хахмед! Это было всего лишь знаменитое везение новичка. Теперь партия примет более реалистичный оборот, в этом я не сомневался. Тут ещё поднялся сильный ветер, о котором предупреждал порыв, и мои шансы продлить полосу удачи резко уменьшились. Я понятия не имел, как бить при таком встречном ветре. Сильно? Низко? Высоко? С подрезкой? Откуда мне было знать? Но я хотел сделать всё, что мог. Вздохнув, я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, — так, как учил меня де Бонг: глубоко вдохнуть и при этом думать о том, как дать смерти пощёчину.
И тут я замер. Напрягся, зажмурился, гротескно исказил лицо. Захрипел и стал издавать странные отрывистые звуки: «Ха… ха… ххх… ххх…»
Опять этот дурацкий позыв чихнуть! Но теперь его уже нельзя было остановить, я сразу это почувствовал. Усилившийся прибрежный ветер принёс какую-то проклятую пыльцу и закрутил её прямиком в мои ноздри! Всего одну микроскопическую пылинку, быть может, — но её вполне хватило, чтобы резко изменить весь мой метаболизм и поведение и принудить меня к этой нелепой лицевой акробатике. Знаменитая малая причина с большим следствием.
— Ха-а-а… ха-а-а…
И на этот раз мои носовые перегородки не успокоились сами собой — теперь мне и впрямь пришлось чихнуть. Всего один раз. Но чих был сильный и оглушительный: «Ха-а-апчхи!»
Не знаю, как ещё это описать, мой лучший Хахмед, но в одно мгновение я оказался в другом мире. Опять — во второй раз за короткое время, однако теперь совершенно иначе и при совсем других обстоятельствах. С крепко зажмуренными глазами я стал воспринимать окружающий дюнный ландшафт совершенно по-новому. А именно как мысленный образ, разделённый на абстрактные цветные сегменты, словно очень грубую мозаику или пёстрый коллаж из бумажных обрывков. Что, чёрт побери, это опять такое? Последствия картографической алхимии? Поперёк этой картины, похожей на план местности, тянулось нечто, изображавшее идеальную траекторию полёта Краака, — по какой-то необъяснимой причине я просто это знал. Красно-золотая нить, тянувшаяся слегка изогнутой дугой от моего клёпера за гребень дюны. Сохранять спокойствие! Не выдать себя — вот что сейчас важнее всего. Я осторожно открыл глаза — и всё снова стало нормально. Передо мной был взъерошенный ветром дюнный ландшафт, мои выжидающие партнёры с развевающимися плащами. Ухмыляющийся Боханн де Бонг, который ободряюще махал мне клёпером и кричал: «Будь здоров!» Но ни геометрических узоров, ни красно-золотой путеводной нити больше не было. Я
Мои партнёры наверняка решили, что мне надуло песка в глаза, видя, как я судорожно моргаю. Затем я на некоторое время закрыл глаза, но всё равно продолжал видеть. Сомнений нет: этот чих одарил меня дополнительным чувством! Виноваты ли в этом отчасти картографические наркотики Грифиуса, я не знаю, но теперь это уже не имело значения. Если от удара по голове можно сойти с ума или потерять память, почему бы сильному чиху не изменить зрение самым радикальным образом? Зрение и чихание — это ведь два физиологических процесса, которые происходят в голове в непосредственной близости друг от друга. Верно? Мгновенно пробудились мои страхи. Возможно, одним-единственным чихом я только что приобрёл совершенно новую болезнь. Спонтанную аллергическую реакцию зрительных нервов или что-нибудь в этом роде.
Я напряжённо прислушался к себе, ибо подозревал, что пострадал и мой слух, — стоял какой-то непрестанный высокий свист. Но это был всего лишь ветер. В самом деле, стоило мне лишь слегка навострить уши, и расслышал тут же, откуда дул ветер: с юго-юго-востока. Я был уверен в этом так же, как стрелка компаса способна определить положение Северного полюса. Невероятно! Откуда вдруг взялся этот необычайно острый слух? Я слышал и его силу: семь с половиной баллов по эйдернорнской шкале силы ветра — достаточный повод поднять на пляже красный флаг и вытащить детей из воды. Да, я вдруг точно знал, какие восходящие или нисходящие потоки и каким образом повлияют на полёт Краака. Ведь геометрические линии покрывали этот абстрактный мозаичный ландшафт, словно сетки; они на миг вспыхивали и тут же гасли, а красно-золотая линия хлестала по ним туда-сюда, как скакалка. Боже мой! Это были всевозможные сценарии последствий моего удара, мгновенно проигрываемые в наглядных образах! Безумие! Мой мозг посылал мышцам рук и кистей точные указания: каким образом напрячь или расслабить их и в каком порядке это следует делать. В кровь выбрасывались возбуждающие вещества, приводившие меня в эйфорию. Я реагировал на всё это так же безвольно, как кукла, которой управляет гениальный кукловод: «Запястье ещё на три градуса ниже, пожалуйста! Предплечье поднять на ширину двух больших пальцев — стоп, вот так! Опустить правое колено! Ещё немного. Так! Теперь медленно замахнуться! Стой, дальше не надо! Замереть! Глубоко вдохнуть — и-и-и: удар!»
Элегантно развернувшись всем телом, я врезал по Крааку с точки удара. Никогда прежде я не владел собственной физикой с такой уверенностью. Небрежный взмах клёпера поразил Краак с необходимой силой, под совершенно верным углом, точно в нужную точку. Ударь я хотя бы на миллиметр в сторону, траектория полёта оказалась бы совершенно иной. Но это были не действия, организованные разумом: работала древняя программа, которая, должно быть, целую вечность дремала в моих генах и теперь запускалась автоматически. Её пробудил один-единственный чих, и теперь она просто выполнялась — нравилось мне это или нет. Так, должно быть, чувствует себя стрела, попавшая в двенадцатку! Я был прирождённым кракенфикером! Никогда прежде я не делал всего настолько верно, повинуясь инстинкту. Никогда я не вписывался в эту вселенную лучше, чем в то единственное мгновение, когда мой клёпер отправил Краак в путь. Плоп!
Он с глубоким гудением поплыл по воздуху, как шмель. Когда я наконец открыл глаза, то очнулся от своей экзальтации. Краак летел, вращаясь, по чрезвычайно плоской траектории над прибрежным ландшафтом, слегка вихляя. И тут я уже догадался, что ударил недостаточно высоко! Вот он приземлился в воду, прямо посреди солоноватой лужи между дюнами. Я не удержался от смеха — ха! — так внезапно и банально закончилась моя короткая мечта о карьере кракенфикера! Почти облегчением было увидеть, как он шлёпнулся в лужу. Хрестоматийная неудача новичка. Нагляднее моё поражение нельзя было и проиллюстрировать: в буквальном смысле удар в воду.
Но вместо того чтобы утонуть, Краак — плих! — лишь слегка отскочил, словно искусно брошенный плоский камешек, снова взлетел и с ещё более громким гудением полетел дальше. Зрители коллективно выдохнули: «А-а-ах!» Мой учитель Боханн де Бонг недоверчиво охнул. Ещё один «Плих!» от Краака, который вторично отскочил от воды, а затем, жужжа, поплыл над пляжем на противоположной стороне. Невероятно! Там его подхватил восходящий поток, и он по почти физически невозможной дуге перелетел через следующую дюну — и исчез из виду. Вокруг раздался недоверчивый ропот. Тут же ударили и мои партнёры, после чего мы все, с шелестящими плащами, устремились вслед за Крааками.
Увидев, что мой Краак лежит на краю гука, я истерически расхохотался. Вместе с несколькими другими кракенфикерами, случайно ставшими свидетелями происшествия, мы собрались кругом у воткнутого флага. Я загукал. На миг воцарилась затаённая тишина. Затем грянули аплодисменты. Потом — возбуждённая болтовня. По меньшей мере пятеро хлопнули меня лапами по плечам.
— Поздравляю, мой дорогой! Это был двойной дитчер с гукенприеном! — крикнул де Бонг. От восторга его голос едва не сорвался. — Такого ещё никогда не бывало, верно? Никогда! Не при такой силе ветра. — Он пронзительно засмеялся и выставил палец на ветер.
— Бывало, — возразил один из наттиффтоффов. — Это удалось Хогу ван Норнингу, четырёхкратному островному чемпиону. На сорок втором эйдернорнском весеннем турнире пляжебегов, э-э, шестьдесят четыре года назад. Написано в кракенфик-альманахе.»
— Тогда была сила ветра семь? — с ухмылкой спросил де Бонг.
— Э-э… нет, — нехотя признал наттиффтофф. — Говорят, тогда почти совсем не было ветра.
— Вот именно! — восторжествовал де Бонг. — Вот. И-мен-но!
— Такого и вправду ещё никто не совершал, — дрожащим голосом сказал стоявший рядом с ним зритель. — Никто за всю историю кракенфика. Такого, собственно, и быть не может.
Боханн де Бонг схватил меня всеми четырьмя руками и оттащил в сторону. Он воспользовался шумом очередного порыва, чтобы сообщить мне нечто, чего остальные, по-видимому, не должны были услышать.
— Вы вовсе не везунчик, мой дорогой, — почти шёпотом начал он. — Вы это знаете? Повезти может каждому. Но такое не случается случайно. И вы не мошенник, это я знаю. Вы чёртовски прирождённый талант. У вас врождённый дар к кракенфику. Такое бывает крайне редко. Это дар.
— Что вы хотите сказать? — ошеломлённо спросил я. Я постучал по ноздрям. — У меня был аллергический приступ, и…
— Аллергии тут ни при чём. Это вопрос пятого измерения.
— Простите?
— Может, это и звучит как шутка. Среди кракенфикеров говорят, что на Эйдернорне существует пять измерений: три измерения пространства, четвёртое измерение времени — и пятое измерение кракенфика. И это не шутка. В по-настоящему хорошей игре можно внезапно очутиться в другом мире, где действуют совершенно чуждые законы природы. Это не миф: с лучшими игроками такое случается снова и снова. Я сам это пережил, но всего дважды.
Он ещё крепче стиснул мою руку. «Впредь внимательнее следите за Крааком! Вот увидите, что я имею в виду: порой он летит так, что это просто невозможно согласовать с законами тяготения. После удара его иногда находят в местах, куда он никак не мог попасть. Будто в ход игры вмешивается незримая сверхъестественная сила». Де Бонг был возбуждён и говорил быстрее обычного, но голос по-прежнему понижал почти до шёпота. «Я знаю, это звучит весьма эзотерично, почти безумно. Не случись только что того, что случилось, я бы тоже не стал так рисковать, доверяя вам это. Но это факт! Верите мне или нет — ваше дело! Даже время во время партии в кракенфик идёт не так, как обычно. То быстрее, то медленнее. Думаешь, что играл час, а прошло полдня. Или наоборот. Всё это вам ещё предстоит пережить».
Де Бонг на всякий случай огляделся, словно опасался нежелательных слушателей. «Знаменитый кракенфикер Сале Зальцнуссен на последнем эйдернорнском профессиональном турнире пользовался ста восемьюдесятью двумя разными клёперами — знаете об этом? Чтобы перевозить их по игровому полю во время партии, ему требовалось тринадцать береговых гномов. Он может себе это позволить, потому что баснословно богат: на его подводном участке обнаружили огромное месторождение падпарадшамидий. Ну и что — выиграл Зальцнуссен турнир? Нет, не выиграл. Он занял всего лишь восемнадцатое место, хотя у него не только лучшее снаряжение, но и сам он превосходный, отлично натренированный игрок. Победил Гусафф ван Штрандтенбург — известный всему острову бездельник, который живёт в домике на дереве у Овсяного пляжа и перебивается с хлеба на воду. Играл он самодельным клёпером, вырезанным из лопасти выброшенного на берег весла. На каждом турнире он с огромным отрывом обыгрывает Зальцнуссена, хотя никогда не тренируется. Стало быть, кракенфик — это не вопрос снаряжения. И — вообще-то именно мне не следовало бы говорить это вслух — не вопрос тренировок. Нет. Успех в кракенфике во многом зависит от того, насколько хорошо вы поладили с пятым измерением Эйдернорна. Понимаете?»
Я покачал головой. «Нет», — искренне сказал я.
Де Бонг рассмеялся, подмигнул мне и повернулся к остальным. Мои давно лелеемые подозрения, что он и сам порой употребляет слишком много грибов собственной селекции, только что вновь несколько укрепились.
Де Бонг подозвал всех нас и официально объявил партию законченной — и не только из-за моего гукенприена. Ветер, сказал он, заметно усилился, а взметённый дюнный песок делает дальнейшую игру невозможной. Никто не стал с этим спорить. Два Наттиффтоффа по-спортивному пожали мне руку и серьёзными кивками выразили своё уважение. Затем мы разошлись, а я отправился обратно в отель.
Войдя в номер, я ещё раз заглянул в террариум с двумя гумдуделями: их пение звучало необычно многоголосо и диссонансно. К величайшему своему изумлению, я заметил, что гумдуделей там уже не два, а пять.
Восьмое письмо
Дорогой Хахмед,
слыхал ли ты когда-нибудь о живых существах, которые всего через несколько дней после спаривания производят на свет детёнышей? По крайней мере одну одну породу, способную на это, я знаю со вчерашнего дня: она называется гумдудели.
Иначе ведь невозможно объяснить чудесное размножение гумдуделей в моём террариуме — за ночь из двух особей стало пять. И именно в Хамулимепп! Чудо? Чепуха. Единственное иное объяснение состояло бы в том, что кто-то подсадил туда дополнительных животных. Но мои расспросы пажа Квиквигга позволяют это исключить. Простая причина размножения, скорее, в том, что я, сам того не ведая, свёл самца гумдуделя с самкой гумдуделя, не задумавшись о романтических и биологических последствиях такого сводничества. Последствия эти, очевидно, состояли в том, что ещё в ту же ночь они зачали трёх отпрысков — и выносили их в рекордный срок. Неудивительно, что они так громко йодлили! Гумдудели настолько похожи друг на друга, что мне даже в голову не пришло, будто они могут быть разного пола. Если моё дилетантское предположение верно, то в своём гостиничном номере я не только устроил брак, но и основал целое семейство.
Ты, быть может, поймёшь, что теперь я ощущаю известную моральную ответственность и хочу стать для этих детёнышей чем-то вроде крёстного, хотя разбираюсь в гумдуделях не больше, чем пляжебег в полётах. Да и млекопитающие ли они вообще? Во всяком случае, я не могу обнаружить ни яичной скорлупы, ни чего-либо подобного, так что пока исхожу из этого. Я пока не знаю даже, который из гумдуделей мать, а который отец. Равно как и кто из малышей самка, а кто самец. Чтобы внести хоть какой-то порядок в этот хаос, я окрестил маленьких Младогумом, Младодуром и Младодудом. Родителей я называю Папагумом и Мамадуделью. Но стоит мне лишь отвернуться — и я уже не знаю, кто из детей какое носит имя и кто тут мать, а кто отец! Это значительно труднее, чем с тройняшками де Бонг, которых я без труда различаю по одежде и чертам характера. Будь они голыми, как гумдудели, это, впрочем, тоже стало бы проблемой. Всё же малыши пока меньше родителей, так что детей я хотя бы могу отличить от родителей. И голоса у маленьких гораздо выше. Их душераздирающие певческие номера звучат как смесь котят и цыплят, поэтому я называю это мяупсеньем. Мяупсенье — это акустическая милота в самом крайнем её виде. Услышишь его — и таешь, словно масло на солнце.
Я не был готов к тому, что гумдудель вообще может быть милым. Я ведь не могу представить
Смирившись с этой мыслью, я принялся прибирать комнату и разбирать свою корреспонденцию. Сначала я ещё раз бегло перечитал свои письма к тебе, сопоставляя с ними наброски, и вливал в себя литры ромашкового чая с эйдернорнским пчелиным мёдом, чтобы реабилитировать свой пошатнувшийся метаболизм. Так что получился уютный, дождливый воскресный день в четырёх стенах. Быть может, всему виной был ветер, завывавший вокруг отеля, или мелкий дождь, то и дело хлеставший по окну. А может, свинцовая усталость в мышцах, с которой тело молило разум дать ему немного отдохнуть, — ну, скорее всего, именно совокупность этих факторов приковала меня к маленькому гостиничному номеру, наполненному гумдудельей музыкой. Я то разваливался на кровати, то лентяйничал в кресле, если не читал за письменным столом. Вероятно, и гумдудельное семейство способствовало моему домоседству. Меня неудержимо тянуло вновь и вновь наблюдать за ними. Сперва — украдкой и издалека. Потом всё бесцеремоннее и бестактнее, с близкого расстояния. А под конец — и вовсе назойливо, вплотную, с читательской лупой, чтобы разглядеть каждую мельчайшую подробность. Разве не стая гумдуделей спасла мне жизнь — пусть только во сне под гипнозом? По меньшей мере я был обязан этим животным самым пристальным вниманием.
Однако моё исследовательское любопытство, по-видимому, нисколько не беспокоило гумдуделей, а то и доставляло им удовольствие. Чем ближе я к ним придвигался, тем громче и мелодичнее они флейтили, что я истолковывал как приглашение в их частную жизнь. Я часами сидел, склонившись с лупой над террариумом, изучал их повадки, а затем делал наброски и записи. Ты наверняка спросишь, дорогой Хахмед: что может быть столь увлекательного в животных, передвигающихся со скоростью улиток? Так вот, меня пленило именно полнейшее отсутствие темпа, суеты и волнений. Чтобы постичь и насладиться этой почти вызывающей бессобытийностью, мне и самому пришлось сделаться почти безжизненным и неподвижным. Для этого день был идеальный. Постепенно расслабленные ползучие создания открывали мне свои самые сокровенные биологические и социальные тайны. Я установил, что деятельная жизнь гумдудельного семейства протекает в совершенно ином измерении. Гумдудели вполне живы и заняты, если понять, что их деятельность происходит не столько в видимом мире, сколько в мире звуков, в некоем музыкальном междумирье, которое я могу исследовать ушами. Они без умолку флейтят и мяупсят, гумят и дудят, жужжат и гудят. Причём все вместе, вразнобой или наперекор друг другу.
В террариуме всегда что-нибудь происходит. Даже когда временами кажется, будто животные коллективно уснули или умерли, в звуковом отношении там настоящий сумасшедший дом! Я отдал бы свою пишущую руку на ампутацию и мумификацию, если бы мог расшифровать побольше из тех многочисленных посланий, которые они флейтят друг другу! Некоторые сообщения понятны без труда — например, сварливое мяупсенье малышей, когда они сцепляются щупальцами. Или звучное, успокаивающее гудение, которое вслед за тем почти механически издают родители. По содержанию это едва ли отличается от общения в любом другом семействе. Иногда мне даже кажется, что я владею гумдудельим языком. Но чаще всего их непрерывное пение столь же загадочно и непереводимо, как пение певчих птиц. Просто ли они радуются тому, что живы? Уверяют ли друг друга в семейной принадлежности и любви? Но почему же тогда их пение порой так меланхолично, а иногда настолько гнетуще и печально, что у меня едва не выступают слёзы и мне хочется их утешить? Но как утешить гумдуделя? Потом они вновь звучат почти сердито или, по меньшей мере, обиженно и расстроенно. Упрямо. Властно. Глуповато. Нехотя. Соблазнительно. Льстиво. Канюча. Раздражённо. Нежно и так далее — словно им доступен весь наш спектр чувств. Это должны быть чрезвычайно общительные и чувствительные животные, тут сомнений нет. И снова и снова пение гумдуделей внезапно становится весёлым, бурным, прямо-таки восторженным. Но в защищённом мире террариума нет ничего, что могло бы оправдать такие резкие перепады настроения, кроме их отношений друг с другом. Тут мне вспомнились несколько строк старозамонийского стихотворения доктора Альбириха Штобенхокера, которое мой крёстный отец в поэзии Данцелот иногда читал мне. В нём говорится о пении соловьёв:
Её голосок тянется пустынной долгой струной
Из низины ввысь, падает, вновь возносится,
И в такт, и в меру парит; вскоре множество
различных звуков из него хлынет, словно поток,
Порой он стонет и хнычет так, что кажется,
будто вот-вот умрёт; но вскоре
он с огненной силой возносит
вновь чистый звук. И тогда кажется,
будто его нежно-пронзительное пение
словно стрела, хочет проникнуть нам в душу.
Вечером я, пользуясь картой острова и путеводителем, составил план: какие маяки буду обходить в ближайшие дни. Ибо доселе преступно запущенные фарологические исследования отныне должны стать для меня первостепенной задачей. Я долго размышлял, в каком порядке мне действовать, какими пешими маршрутами и средствами передвижения воспользоваться и так далее, ибо при таком количестве маяков мне необходима стратегия, экономящая время. Итак, я изучил маршруты экипажей и водные пути, которые можно преодолеть на уцелевших после шторма небольших лодках. А также время отправления, цены и таблицы приливов. До некоторых маяков можно добраться лишь во время отлива или на этих маленьких судах, поскольку половину времени окружающая их местность находится под водой. Я должен ещё приспособить эти экскурсии к многочисленным лечебным процедурам и партиям в кракенфик, что представляет собой истинный логистический подвиг. Оккупация этого острова предъявила бы к генералу завоевательной армии едва ли меньшие стратегические требования, дорогой мой! Акустическим сопровождением моего планирования служили без устали флейтящие и мяупсящие моллюски, уже превратившие мой гостиничный номер в концертный зал.
Заметки и наброски
Дорогой Хахмед,
За последнее время произошло столько всего, что мне совершенно некогда было
Сегодня осмотрел два маяка, но оба только снаружи. Я попросту ещё не осмелился воспользоваться служебной цепью Грифиуса и попросить впустить меня. Однако первые впечатления оказались более чем интересными, да прямо-таки ошеломляющими. Один из маяков был каменным, другой — ржавым железным.
Под вечер — почти кипящие обёртывания дюнной грязью в САФЮАТ. Но я воспринял их не как терапию, а как нанесение телесных повреждений.
Гумдудели здоровы. Всякий раз, как появляюсь у террариума, раздаётся неистовое флейтенье и пищание. Я по-прежнему считаю это проявлением симпатии, хотя это вполне могут быть страх, ненависть, отвращение или безразличие. Отвратительная погода: ледяной дождь, сильный ветер, головная боль и ломота в конечностях. И всё же: на сегодня твёрдо намечены три маяка.
Сегодня, как и было условлено, снова навестил Грифиуса. Но застал старую ящерицу в самом скверном расположении духа. Он был больше занят засолкой огурцов, чем мною, и вместо рассказа о своей картографии поведал мне всего лишь легенду о Квакваппе, глубокий смысл которой так и остался мне не вполне ясен.
И вновь один из немногих маяков, которые мне удалось осмотреть за это время, — так называемая Белая башня на Северных утёсах — таил сюрприз в лице особы, встреча с которой едва ли уступала встрече с Грифиусом фон Одостругом. Подробнее позже.
Несмотря на морось, встречный ветер и головную боль, осмотрел три маяка.
После обеда — долгая партия в кракенфик с Боханном де Бонгом и четырьмя эйдернорнскими профессиональными игроками. Выиграл без труда, несмотря на крайне мешавшие погодные условия. Затем отправился с де Бонгом в чайную. Боханн многословно разбирал мою игру слева при встречном ветре и при этом поглощал тревожные количества чая из пляжного овса, тогда как я ограничился единственной чашкой. И всё же после этого целый час мучился сердцебиением.
Ночью сильный шторм, гремящая кровельная дранка, встревоженные гумдудели. К утру установилось затишье. Пришлось наверстать несколько часов сна. В полдень — дыхательные упражнения в САФЮАТ.
Мне было нелегко уделять дыханию столько внимания, тем более что мне посоветовали ради него пренебречь мышлением. Но я предпочитаю сосредоточенно думать, а не сосредоточенно дышать. Такое ощущение, будто пытаешься воздействовать на ток собственной крови или на биение сердца.
На вторую половину дня намечены два маяка Северных утёсов.
Маяки Северных утёсов — СЕН-СА-ЦИ-ОН-НЫ!!! Невозможно в двух словах дать им достойное описание. Во всяком случае, я уже собрал немало поразительных фарологических сведений. Маяки превосходят все мои ожидания.
Трудно поверить: сегодня утром я обнаружил в террариуме ещё пять детёнышей гумдуделя. Теперь их всего десять. Десять! Не в этом ли была причина недавнего ночного флейтенья? Крысы, кролики или тараканы — сущие дилетанты по части размножения рядом с этими йодлирующими мелкими амфибиями. В стеклянном ящике пока ещё достаточно места. Но к чему это приведёт в дальнейшем? Следует вовремя подумать о мерах.
Я называю новых малодуделей Гум Четыре — Гум Восемь, в дополнение к уже имеющимся Младогуму, Младодуру и Младодуду. Но уже сейчас не в состоянии отличить их друг от друга. Я подумывал раскрасить их в разные цвета — но чем именно? Нет, так не пойдёт! Серьёзные исследования гумдуделей выглядят иначе.
Все детёныши гумдуделей из обоих выводков за короткое время выросли вдвое. Их голоса теперь звучат ниже и взрослее, словно они в кратчайший срок прошли гумдудельную пору полового созревания. Неужели они уже половозрелые? Меня тревожит ограниченное пространство террариума. И мой ночной покой.
Утром, едва я встал, меня настигла жестокая головная боль, быстро распределившаяся по дюжине точек на моём черепе. Создалось впечатление, будто в этих точках честолюбивые группы крошечных мигренных гномов принялись бурить ходы, чтобы проникнуть к центру моего мозга, встретиться там и устроить экстатическое празднество боли. Но когда гномы наконец сошлись в центре черепа, там начался не мирный праздник, а некое подобие войны. Казалось, в извилинах моего мозга взрывают заряды и поджигают нервные окончания. А гумдудели панически флейтили в высочайших тонах. Я как раз установил, что тупым ножом для разрезания писем невозможно вскрыть себе вены, как вдруг боль мгновенно исчезла. Зверская область низкого давления, похоже, сменилась высоким давлением. Гумдудели тоже взяли облегчённые ноты. Значит, всего лишь самая обыкновенная эйдернорнская погодная мигрень? То есть то, что здесь понимают под «обыкновенной»?
Сосуществовать с непредсказуемым грозовым облаком чудовищных размеров над головой — всё равно что делить дом с террористом-самоубийцей. В любую минуту что-нибудь может взорваться. Бояться тут бесполезно, вынести такое можно лишь с фатализмом. Возможно, поэтому эйдернорнцы так невозмутимо относятся к смерти.
Сегодня почти весь день просидел в деревянном ящике без окон, куда нагнетали высококонцентрированный эвкалиптовый пар. Что бы я ни ел после этого преждевременного пребывания в гробу, всё отдавало леденцами от кашля. Родное флейтенье гумдуделей дома снова подняло мне настроение.
Сегодня посетил знаменитую овечью ферму к юго-западу от Эйдергарда. Там из овечьего молока получают пресловутый эйдернорнский сыр из дамбовых овец «Эйдеркаас». Принципиально нестриженые овцы производили впечатление ещё более стойких к непогоде, чем прочие островные животные. Я позавидовал их неприхотливости. Даже их сыр, который можно было пробовать крошечными порциями, чрезвычайно живуч. Вероятно, мне понадобится месяц, чтобы переварить этот кусочек кааса размером с горошину. На вкус он был как пересоленный кровельный картон и теперь засел где-то в моём теле, словно пуля, медленно, но неумолимо движущаяся к
Как сообщил мне Квиквигг, в Эйдергарде есть лавка товаров для гумдуделей. Говорят, там продают и террариумы. Могу ли я разделить гумдуделей и поселить их в двух разных террариумах? Или тогда они устроят бунт — возможно, акустического характера? При всём желании: ещё больше этого флейтенья я просто не вынесу.
Сейчас же отправляюсь на осмотр следующего маяка.
Я действительно купил второй террариум! Вместе с насосом соляного тумана — как я выяснил по этому случаю, именно так называется прилагающееся к нему загадочное устройство. Дорогое удовольствие, между прочим, это разведение гумдуделей! На этом увлечении можно без труда разориться, если хочешь иметь террариум, оформленный со вкусом. Мне предлагались экземпляры с латунными рамами, позолоченные и посеребрённые, а также с искусными витражами в свинцовой оправе. Даже старинные террариумы, которым сотни лет. Содержание гумдуделей имеет здесь давнюю традицию. Лавкой заведовал небельхаймец, сообщивший мне несколько поучительных сведений и советов по содержанию гумдуделей. Например, что нет никакого смысла пытаться определить пол гумдуделя, потому что гумдудели меняют его два-три раза в день. Если засыпать в насос соляного тумана морскую соль букового копчения, они, по слухам, флейтят тише. Я купил килограмм этой соли.
Морская соль и впрямь, похоже, действует: гумдудели флейтят не меньше, но тише. Небельхаймец объяснил мне, что соль оседает на мембране в голосовом органе гумдуделя и тем самым приглушает громкость. Их пение теперь звучит глуховато, сдержанно булькает, но приятно. Самих их это, похоже, нисколько не тревожит. Морская соль букового копчения распространяет интересный аромат. Пахнет то плавником, обросшим моллюсками, то слишком долго копчённой скумбрией.
Сегодня играл новым люксовым клёпером. В сущности, неважно, чем я бью. Я мог бы выйти на игру и со сковородкой или совком для мусора и всё равно без труда прификал бы к стене любого профессионала с его вырезанным вручную благородным клёпером. Это не хвастовство, а просто факт. Для меня это уже стало почти банальностью: едва начинается игра, как моё неспортивное я выходит из тела и наблюдает, как побеждает другое моё кракенфикерское эго. Тогда я и сам порой могу лишь дивиться тому, с какой захватывающей дух виртуозностью владею этим видом спорта. Иногда мне больше всего хочется самому себе поаплодировать.
В лавке товаров для гумдуделей купил для террариума особо мелкий прибрежный песок. Продавец деликатно обратил моё внимание на то, что гумдудели, как и все прочие животные, должны справлять естественные нужды и несколько раз в день облегчаться в прибрежный песок террариума. Выделяемой жидкости при этом совсем немного, но она, разумеется, накапливается. Так вот откуда этот резкий запах в моём гостиничном номере! Песок заменён, и теперь моя комната благоухает сиреневыми духами, которые я затем распылил.
Кроме того, я доработал несколько набросков маяков. Скоро мне понадобится новый альбом для рисования — так усердно я в последнее время делаю наброски.
После обеда — одинокая прогулка по северному побережью, в местности, откуда, по слухам, лучше всего наблюдать морозокрыс. Прибрежные скалы подо мной, на километры обрывавшиеся к морю, выглядели так, словно пропитались кровью. Мифологическое объяснение гласит, что в незапамятные времена там якобы обитал гигантский рыбак, которому однажды пришла несчастная мысль поохотиться на морозокрыс. Морозокрысы схватили его, откусили ему голову, а затем, используя его гигантское тело как кисть, выкрасили прибрежные скалы его кровью в красный цвет. В действительности это тёмно-красная глина, окрашенная оксидом железа и обнажаемая эрозией. Я не видел ни единой морозокрысы. Быть может, и они — всего лишь миф?
Зато я впервые увидел на охоте одного из знаменитых эйдернорнских чайкохватов. Это огромная рыба, способная с помощью своих могучих сильных плавников выбрасываться из воды так высоко, что хватает чаек прямо в воздухе. Для меня — удачный миг, для чайки — неудачный.
После почти бесконечных процедур в САФЮАТ я сегодня так оголодал, что купил у закусочной, сколоченной из плавника и украшенной ракушечными аппликациями, кулёк, свёрнутый из газетной бумаги и наполненный «Жарёными шнацами», и немедленно съел его содержимое, хотя оно выглядело как помесь, порождённая нечестивым браком трилобитов и тараканов и слишком долго жарившаяся в нефти. «В нужде и Квакваппа шнацев ест», — было написано на плавниковой скрижали в МУФЮЭЙКУ. Теперь я знаю, что это значит.
К счастью, мне неизвестно, что именно это за разновидность морских животных, и я вовсе не стремлюсь когда-либо это выяснить. Ночью мне приснился живой кошмар: приходилось вытираться живым полотенцем, которое могло кусаться. Я отношу его на счёт «Жарёных шнацев», которые и на следующее утро лежали у меня в желудке словно мешок картошки.
Сегодня нашёл на пляже мёртвую пеномедузу. Пеномедузы — самые искусно маскирующиеся обитатели эйдернорнских вод. Для неискушённого глаза они практически невидимы среди пенистых гребней больших волн и каждую секунду меняют форму. Лишь в миг смерти они обретают окончательный облик и застывают в прочную, практически неразрушимую массу. Большинство мёртвых пеномедуз тонет и покоится на дне океана. Но некоторые погибают у побережья, и их можно найти на пляже, хотя случается это крайне редко. Мёртвые пеномедузы — уникальные произведения природы, ибо у каждой своя форма. В миг смерти они становятся твёрдыми, как сталь, и тяжелее свинца. Небольшие размеры делают их особенно желанными корабельными якорями. Островная поговорка гласит: «В тот день, когда найдут два одинаковых якоря-пеномедузы, Эйдернорн пойдёт ко дну».
Когда я попытался поднять медузу и унести её, то достиг предела своих физических возможностей. Я быстро сделал набросок, а затем позвал нескольких береговых гномов, которые с благодарностью ею занялись. На что мне якорь?
Сегодня — крайние перепады температуры, каких мне ещё нигде не доводилось переживать. Утром ветер был ледяным и режущим, а в полдень стоял душный, почти неподвижный воздух, как перед грозой, которая так и не разразилась. Вместо этого вскоре подули яростные порывы ветра с ледяными кристаллами. По ощущениям температура была градусов десять
Ночью, полусонный, полубодрствующий, лежал в постели и слушал фейерверк маяков. Он звучал то как далёкая война, то как язык великанов. В полусне я бессвязно фантазировал о враждующих погодных великанах, сложенных из высоких чёрных грозовых облаков, которые осыпали друг друга глухими взрывными ругательствами: «Буп! Бап! Бабап! Бапедибап! Пумпадабам!» И так далее.
Гумдудели меланхолично флейтили в придачу. Удивительно, что при таком звуковом фоне я всё-таки заснул. На Линдурмфесте мне могло не давать спать всю ночь даже тихое посвистывание неплотно закрытого окна. Мне снилось печенье, которое разговаривает и которое можно усыновить.
Утром — процедуры в САФЮАТ. Четырёхрукий хоавиф выстегал меня насквозь мокрыми полотенцами и называл это «массажем». Я назвал это побоями, а его — грубияном! В полдень — короткая тренировочная партия с Боханном де Бонгом. У него не было ни малейшего шанса, хотя он явно старался. После этого он в ярости разбил свой клёпер о стену — к моему с трудом подавленному веселью.
Днём осмотрел единственную винодельню Эйдернорна. Лозы для дюнного вина растут там на сухих кольях из плавника в дюнах перед ураганными мельницами. Кольев смехотворно мало, а гроздья на них столь крошечные, что скудный урожай и непомерная цена вина меня уже совершенно не удивляют. Выжимать вино из этой тощей земли — всё равно что пытаться выжать сок из камней. Но хозяйством управляют береговые гномы. А уж от них я теперь готов ожидать почти всего, чего можно добиться упорством и выносливостью. На редкость стойкий народец с почти героической трудовой этикой, вызывающий у меня всё больше уважения. Если склониться достаточно низко, можно поклониться и гномам.
Сегодня утром я ещё раз отправился к маяку Грифиуса, чтобы немного поболтать с ним, осведомиться о его успехах в картографии и рассказать ему о своих фарологических исследованиях.
Но он не открыл ни после многократного стука, ни после моих окликов. Вероятно, ещё спал или вовсе отсутствовал. Проделал дальний путь напрасно! Если живёшь так уединённо и недоступно, как пугливый филин, не стоит удивляться, что посетители когда-нибудь вовсе перестанут приходить. Но, конечно, именно этого и хочешь. Я утешился прогулкой по магазинам в Косом Ряду: купил новые карандаши и красивый толстый блок для своих набросков и заметок. А ещё маленький перочинный нож для заточки карандашей, который теперь всегда буду носить с собой. Днём — несколько клизм с водорослевым соком в САФЮАТ. От подробностей избавлю нас обоих — уже из чувства стыда.
К слову о Косом Ряду: эйдернорнские трилобитоулитки тоже относятся к земноводной фауне острова. Большую часть времени они живут в море, но порой выбираются на сушу — чтобы со скоростью улитки проползти от эйдергардской гавани по Косому Ряду и обратно, снова и снова. Вероятно, их привлекают запахи еды. Предприимчивым коммерсантам пришло в голову оклеивать панцири этих животных — они достигают примерно полутора метров в длину и метра в ширину — водостойкими плакатами. Так улитки стали ОДНОЙ ИЗ туристических достопримечательностей. Поначалу мне было непривычно читать на спинах существ, населявших океаны уже тогда, когда жизнь на суше состояла самое большее из лавовых червей и гигантских стрекоз, рекламу горячих крабовых вафель, водолазных костюмов на заказ или школ кракенфика. Но постепенно я уже не мог без этого обходиться.
Я уловил в дудении гумдуделей новый оттенок, который слегка меня встревожил. Это был очень тихий, но — если вслушаться особенно внимательно — непрерывно нарастающий свист с тревожным оттенком. Иначе я описать его не могу. Будто безобидное и миролюбивое животное по необъяснимым причинам хочет показать, что готово защищаться. Это было пугающе. Как если бы кролик вдруг зарычал.
Ранним утром — обработка носовой перегородки концентратом слизи глубоководной улитки в САФЮАТ. Решительно не рекомендую повторять. Я предпочёл бы лечение корневого канала без наркоза. Ощущение было такое, словно мне промывают ноздри соляной кислотой, а затем прочищают ёршиками из стальной ваты. Я едва не лишился голоса. Он испуганно забился в трахею и издавал лишь жалобное карканье. Мне понадобилось три часа, чтобы вновь обрести волю к жизни и веру в медицину.
После этого умял восхитительный сладко-солёный пирог из морских огурцов с сорбетом из морской пены в дюнном кафе «Гнездо пляжебега». Эйдернорнским поварам и кондитерам снова и снова удаётся превращать вещи, на первый взгляд несъедобные, в кулинарные сенсации.
С сегодняшнего дня я глава гумдудельего семейства из двадцати четырёх особей. В крылатом выражении «размножаются как кролики» в моём словоупотреблении слово «кролики» отныне заменяется на «гумдудели». Эти маленькие твари устанавливают совершенно новые стандарты в области размножения. Да, именно мои вялые пресмыкающиеся демонстрируют в этой дисциплине рекордную скорость. Горд ли я? Немного, признаю. Но и несколько обеспокоен.
Кроме того, снова осмотрел два маяка, их смотрителей я уже однажды видел в «Рыбе-факеле».
Наконец-то я наблюдал с Северных утёсов настоящих морозокрыс! Издали они похожи на лениво дрейфующие айсберги. Но в привезённый с собой бинокль я отчётливо видел, что порой они резко движутся, иногда даже ныряют, чтобы вскоре вновь всплыть, словно киты. Они выбрасывают фонтаны воды, полной ледяных кристаллов; те по нескольку секунд стоят в воздухе, словно скульптуры, а затем с треском обрушиваются. Захватывающее зрелище! Наконец одна морозокрыса разорвала на куски тюленя, подплывшего слишком близко к ней. Это выглядело так, словно айсберг внезапно ожил. Всё произошло молниеносно! Невозможно поверить, что это и вправду живые существа. Наблюдать их так близко от берега было жутко.
«Когда море становится слишком тёплым, морозокрысы выходят на сушу», — говорят на Эйдернорне.
Потерянный день. Почти
Во время последующей прогулки я чувствовал себя как мешок муки, набитый водой и решивший побегать. Слишком размякший и распухший, чтобы ещё посетить маяк. Вот это было по-настоящему угнетающе! Всю ночь я лежал в постели без сна, обливаясь потом и тоскуя по маякам. Можно ли и впрямь развить зависимость от архитектуры, от эксцентричных зданий? Существует ли зависимость от фарологического познания? Боюсь, я обнаруживаю у себя первые её симптомы.
Под влиянием эйдернорнской погоды мне пришло на ум неприятное сравнение: новая книга подобна грозе. Она очень медленно назревает, при публикации производит много горячего воздуха, разряжается с великим грохотом, ненадолго меняет всю атмосферу и приковывает к себе всеобщее внимание. А когда всё заканчивается, проходит совсем немного времени — и все снова о ней забывают. Вот и всё, чего мы достигаем своим писательством: вчерашняя погода.
В последнее время я задаюсь вопросом: действительно ли маячный фейерверк становится всё громче? Возможно, этот шум связан и с особыми акустическими условиями Эйдернорна. Иногда воздушные потоки доносят совсем близко звуки или обрывки разговоров, возникшие за много километров. Это словно тебя преследуют голоса призраков. Идёшь сквозь туман, ветер шелестит, хотя стоит безветрие, вдруг к тебе обращаются, кто-то шепчет тебе на ухо, ты оборачиваешься — а там никого! Со мной это уже случалось несколько раз.
Ночью меня разбудили взрывы петард, такие громкие, словно их поджигали прямо под моим окном. А ведь они происходили высоко в атмосфере. Интересно, как эйдернорнцы это выдерживают. Ночь за ночью! Должно быть, дело в крепкой психике этих закалённых островитян. И в их родстве с моряками в открытом море, чьи жизни зависят от этих маячных сигналов. Наверняка это делает их терпимыми к шуму. Так же как лай собственной сторожевой собаки со временем перестаёшь считать помехой и начинаешь воспринимать как нечто успокаивающее.
Тем временем уже тридцать шесть (!) гумдуделей в двух террариумах. Это же полное безумие! Или, точнее сказать, пугающая эскалация. Что я на себя взвалил?
Стеклянные ящики, наверное, скоро лопнут по швам. Музыка теперь напоминает не семейное домашнее музицирование, а хор каторжников на галере. В этих ночных коллективных песнопениях гумдуделей, набирающих силу, есть нечто укоризненное. Желание жить просторнее? Требование свободы? Или мне это только мерещится? Неужели они сообща пытаются загипнотизировать меня, чтобы я приобрёл ещё один террариум? Или это я просто схожу с ума?
Обнаружил маленькую закусочную в переулке Эйдергарда, где готовят восхитительные крабовые вафли с омаровым майонезом и подают их прямо в руки. Есть их приходится стоя, при этом с головы до ног измазываешься майонезом, но с этим миришься. Крабы восхитительно хрустящие и сочные одновременно, вафли на пахте буквально тают на языке, а майонез хочется есть ложками. Заведение называется «У горячего утюга», и люди не зря выстраиваются перед ним в очередь. Страндхуфертвите, 9 — ВОТ адрес крабовых вафель на этом острове. Настоящая тайная находка!
Когда потом в кафе я удалял докучливые крабовые волокна из промежутков между зубами, методично протягивая между ними нитку, выщипанную из своего плаща, меня внезапно осенило. Это сработало столь безупречно, что теперь я размышляю, как можно было бы коммерциализировать эту, по сути, революционную идею в области гигиены зубов. Возможно, взяв более подходящий материал — эластичную шёлковую нить или что-нибудь подобное. В последнее время меня всё чаще посещают такие внезапные озарения, которые я до сих пор не записывал и потому, к сожалению, снова забывал. Их, как и многое другое, я отношу на счёт здорового воздуха этого острова.
Из окна гостиничного номера я вновь стал свидетелем ночного фейерверка. Во всяком случае, я так предполагаю, потому что, проснувшись сегодня утром, уже не был вполне уверен: действительно ли я это видел или всё-таки только видел во сне. Я отчётливо помню почти беззвучные световые взрывы неземной красоты. Белые лучи, выводившие на небосводе завитки и круги, похожие на чужеземные цифры. Красные всполохи, взметавшиеся к небу. Чудесно выведенные каллиграфией инициалы неведомого письма в небесах, напомнившие мне иллюминированную картографию Грифиуса фон Одоструга. Когда я проснулся, окно стояло настежь, хотя по вечерам я всегда его закрываю. Значит, я всё-таки это видел. Неужели я стал лунатиком? Если да, то мог выпасть и переломать себе все кости!
Сегодня днём я выиграл семьдесят второй эйдернорнский турнир по кракенфику среди любителей-курортников. Причём с огромным отрывом и в рекордное время. Невелика хитрость — все мои «соперники» были зелёными новичками. Это была прогулка, детская забава, не стоившая мне ни малейшего усилия.
Боханн и вправду гордится мной, на людях он обращается со мной как с преуспевающим сыном, только что защитившим докторскую. Ничего удивительного — я подряд сыграл семь Гукенприенов при ветре силой шесть баллов и моросящем дожде.
Сегодня осмотрел три маяка за один день. Соответственно, приобрёл массу ошеломительных фарологических знаний и сделал множество набросков. Каждый эйдернорнский маяк — сам по себе мир, микрокосм. Совершенно невозможно вместить этот поток переживаний, впечатлений и открытий в несколько слов, поэтому я и не пытаюсь. Завтра предприму экспедицию к срединному Эйдервулкану. Всего на острове три таких отслуживших своё лавометателя: Кластопирус, Нумаци и Лахарламагма. Тот, который я буду исследовать завтра, носит самое красивое имя: Лахарламагма. Оно означает «Смерть и погибель».
Я взошёл на Лахарламагму к западу от Эйдерканала вместе с туристической группой и под руководством местного берегового гнома. До того я ещё самостоятельно отправился с подзорной трубой на поиски редких птиц в окружающий заповедник. Мне удалось запечатлеть на бумаге двух редких штормовых ворон, чьё оперение даже в безветрие выглядит таким растрёпанным, словно они летят против сильного воздушного потока. Так штормовая ворона превосходно
У подножия вулкана, повинуясь внезапному озарению, я произвёл ещё одно измерение Нахтигаллеровским термометром земной лихорадки. Он показал поразительные 12,5 градуса — на шесть градусов больше, чем при моём последнем измерении, и на целых девять больше, чем при первом. Хотя, быть может, в этом и не было ничего столь поразительного, если учесть, что измерение я произвёл у подножия вулкана. Ну да — что я вообще смыслю в геотермии?
Вид в кратер после утомительного подъёма отрезвлял. Солоноватая чёрная вода в идеально круглом мааре диаметром в несколько сотен метров, где тут и там поднимались толстые пузыри, с чмоканьем лопались и выпускали гнилостные сернистые газы, — вот и всё. Пахло как в редко убираемом отхожем месте. Понятия не имею, почему я ожидал от потухшего вулкана чего-то более зрелищного.
Береговой гном говорил о слабых землетрясениях последнего времени, которые иногда сотрясают остров, но всякий раз проходят безвредно. Я до сих пор ничего такого не замечал. Может быть, они случались ночью: порой позвякивали оконные стёкла и чайные чашки, а я прежде думал, что это из-за фейерверка.
По дороге к Лахарламагме мне представилась возможность осмотреть одну из колоссальных исполинских раковин, которые в нескольких местах Эйдернорна вздымаются из земли, словно горы. Их точное происхождение по-прежнему остаётся предметом исследований, а возраст оценивается в несколько миллионов лет. Эйдернорнские крестьяне охотно строят свои усадьбы и сельскохозяйственные постройки с подветренной стороны этих ископаемых гигантов, чтобы защитить их от свирепых ветров.
Постоялец «Пляжебега», учтивый натифттоф, которому за завтраком я рассказал о вчерашней экскурсии, оказался разговорчивым геологом-любителем и сообщил мне, что, по предположению учёных, Эйдернорн с его тремя наземными огнедышащими горами и неизвестным числом подводных вулканов вместе образуют кольцо супервулкана — то есть остров практически является высшей точкой потенциальной геологической зоны бедствия. К счастью, мои внезапные опасения насчёт извержения во время пребывания на острове он тут же рассеял, заявив, что такие извержения случаются лишь раз в несколько миллионов лет. Однако на мой вопрос, когда же в последний раз истекли эти «несколько миллионов лет», он ответить не смог. Только нервно рассмеялся.
Вероятно, я не скучаю по профессиональному писательству только потому, что здесь занят столькими другими вещами. Художественная работа даёт мне возможность решать разрешимые проблемы, чтобы не отчаиваться перед неразрешимыми проблемами бытия. Но здесь я нашёл временную замену: изучение маяков. Можно ли в самом деле научиться у зданий чему-то полезному для преодоления жизненных трудностей? Этот вопрос составляет часть моих фарологических исследований.
Если меня когда-нибудь убьют не грубые лапищи моего четырёхрукого массажиста вместо того, чтобы вернуть мне здоровье, то это будут его нескончаемая болтовня и дурацкие массажистские шутки, которыми он беспрестанно подбрасывает новую пищу моим ипохондрическим фантазиям: «Ого — а тут всё о-о-очень напряжено! Вы знаете, что это может быть признаком порока сердечного клапана? А здесь: это просто жировая складка или уже ваша печень? Ха-ха-ха!» — и так далее.
Во время последующей партии в кракенфик я был совсем не напряжён. Я с такой лёгкостью и с таким хищническим владением телом обыграл старого эйдернорнского профессионала, что мне стало почти неловко. Думаю, когда мы потом пожимали друг другу руки, он был близок к слезам. Мне было неприятно, я не чувствовал ни малейшего торжества. Для меня это ничего не значило. Для него это была вся его жизнь. Вероятно, я только что разрушил её несколькими небрежными ударами клёпером.
Когда сегодня во время одинокой прогулки по пляжу я попал в грозу, которая, странным образом, проходила без единой капли дождя — только молнии и гром, — я взглянул в небо и на краткий, но тревожный миг увидел нечто, что не выходит у меня из головы до сих пор. Казалось, по нижней стороне гигантской тучи гуляют пауки. И притом чудовищные экземпляры, сотни их, вверх брюхом, словно по потолку комнаты. У всех было значительно больше восьми ног. Конечно, это был обман чувств или эйдернорнское погодное явление. Но если эти создания и вправду существуют, они должны быть исполинскими, раз я разглядел их с такого расстояния. Возможно, однако, это была всего лишь какая-то игра теней внутри тучи, которую в те мгновения ярко, как днём, освещали несколько взрывавшихся в ней молний. Видение исчезло так же быстро, как возникло. Я лишь на миг протёр глаза — а его уже не было. И туча оставалась такой же чернильно-чёрной и непрозрачной, как прежде.
Теперь я считаю более чем вероятным, что смотрители маяков общаются тайными знаками от башни к башне, подобно тому как они делают это от стола к столу в «Рыбе-факеле». Возможно, маячные сигналы — не что иное, как закодированный световой язык. Почему бы и нет? Помимо писем и дымовых сигналов, есть ещё несколько способов передавать сообщения.
Мне приснилось, будто я ныряю в глубинах океана, вода которого была цвета, какого я никогда прежде не видел, — я пребывал в состоянии неописуемого счастья, почти экстаза. Потом я вспомнил, что это вовсе не вода, а музыка, и цвет — не цвет, а чистая гармония. Мне встречались плавающие создания захватывающей красоты, другие же были настолько невероятно смешными, что я, вероятно, во сне хохотал во весь голос. Я нырял сквозь леса танцующего света и сквозь громадные косяки живого голубого пламени, хихикавшего так истерично, как маленькие дети, которых щекочут. Затем я достиг границы, почти невидимого барьера, резко оборвавшего моё путешествие. Но препятствие было не совсем невидимым, а лишь прозрачным и едва различимым, как оконное стекло под водой. Я подплыл как можно ближе и увидел в нём своё отражение. И во сне меня ничуть не удивило, что я был гумдуделем.
Я купил себе третий клёпер — спонтанная покупка, продиктованная инстинктом, которой мне, собственно, следовало бы стыдиться, но я не стыжусь. Коллекционный предмет с чудесными инкрустациями, вырезанный из штурвала пиратской когги, которым долгое время играл знаменитый профессиональный кракенфикер по имени Буукперт де Бонг,
Всего за несколько недель на Эйдернорне я стал почти совершенно другим ящером. И, право же, утверждаю это без всякого преувеличения. Аллергия моя не излечилась, зато мой метаболизм претерпел перемену, которую я могу сравнить разве что с половым созреванием. С той существенной разницей, что на то, что тогда растянулось на десятилетия, теперь ушло всего несколько недель. Мышцы мои окрепли, сухожилия стали эластичнее, дыхание улучшилось. Моё тело деятельно приспосабливается к тяжёлым условиям жизни — холоду, жаре, дождю, граду, ветру, резким перепадам. Я не помолодел — увы, нет. Но постарел укрепляющим образом.
Можно ли вообще иметь хотя бы одну мысль, которая ещё никому прежде не приходила в голову? Когда сегодня утром я предавался этому размышлению и спустя некоторое время вынужден был осознать, что оно, вероятно, принадлежит к числу самых старых, банальных и часто повторяемых за всю историю размышлений о мышлении, меня ненадолго охватила глубокая меланхолия. А гумдудели выводили к ней свои высочайшие флейтовые ноты.
За послеобеденным чаем меня посетила ещё одна, быть может, эпохальная идея — на сей раз в области гастрономии. Когда замониец заваривает чай, он кладёт чайные листья в чайник и заливает их водой. Через некоторое время чай в чайнике остывает и горчит, и приходится заваривать новый. Это чрезвычайно хлопотно. А что, если измельчить чайные листья и наполнить ими маленькие водопроницаемые мешочки, которые опускать не в чайник, а в горячую воду в чайной чашке? Мешочки можно прикрепить ниткой к кусочку лакрицы, который будет плавать на воде, словно поплавок, и одновременно придавать ей вкус, пока чай настаивается. Затем с помощью поплавка вынимаешь мешочек из воды — и получаешь совершенную чашку чая. Я называю это «Мифорезовым чайным нырмешочком с лакричным поплавком» и намерен подать заявку на патент, когда вновь окажусь на материке.
Я также придумал подходящее название для такого рода озарений, которые в последнее время посещают меня всё чаще: я называю их МИФОрезовыми ГЕниальными БЛИЦами, сокращённо — МИФОГЕБЛИ.
Около полудня моя комната вдруг начала раскачиваться. Сперва я испугался, что это рецидив сухопутной качки. Но шатался не я, а весь мой гостиничный номер. Сначала завибрировала лишь моя чайная чашка, а затем, тихо позвякивая вместе с блюдцем, поползла по столу. Потом зашатались стол и стул подо мной. Кровать плясала на своих четырёх деревянных ножках, словно ящерица на горячем пустынном песке, а висевшая над нею картина с морским чудовищем свалилась со стены на мою подушку. Я хотел встать, но тут же передумал, ибо понял, что, вероятно, растянусь во весь рост. Террариумы вибрировали, тревожно скрежетали и потрескивали, а все гумдудели выводили свои высочайшие трели. Я видел, как с крыши падает черепица, а с улицы внизу доносились грохот, пронзительные крики и встревоженные возгласы. Потом всё вдруг кончилось. Я поспешил вниз, к стойке, где уже собралась взволнованная толпа постояльцев; портье успокаивал её, уверяя, что это было «всего лишь» одно из «незначительных» землетрясений, которые на Эйдернорне веками «обычны» и «не дают повода для беспокойства».
Тут я вспомнил замечание берегового гнома при восхождении на вулкан. Ну да, Эйдернорн — вулканический остров. Вот тебе и «потухшие вулканы»! Вулкан никогда не угасает полностью.
Вовсе не то чтобы я чувствовал себя помолодевшим. Это было бы совершенно неверным выражением для того, что происходит с моим телом на Эйдернорне. Скорее я ощущаю себя так, словно закалил своё тело необычайным физическим подвигом: многомесячной специальной тренировкой, армейским курсом молодого бойца или полным лишений походом через выжженные солнцем пустыни либо арктические края. Но объясняю я это не медицинскими процедурами, которые считаю скорее изнурительными и вредными для здоровья. Своим нынешним физическим состоянием я обязан исключительно острову Эйдернорн. Микроклимат этого островка — неотвратимый источник силы. Так же как согреваешься возле тёплой печи, хочешь ты того или нет.
Когда сегодня утром я проснулся, то страшно перепугался: вся моя постель словно пропиталась зелёной краской! Я с пронзительным криком, точно ужаленный тарантулом, вскочил с перин. Едва ли я могу описать своё облегчение, когда обнаружил, что это всего лишь мои зелёные чешуйки, за ночь опавшие и покрывшие теперь всё постельное бельё. Это была всего-навсего безвредная для здоровья линька драконгорца! Все чешуйки разом, за одну-единственную ночь! Обычно такое растягивается на недели и месяцы, почти незаметно, но на этот раз линька произошла во сне за несколько часов. Ничего подобного я прежде не видел — ни у себя, ни у другого драконгорца. Моё новое чешуйчатое одеяние за одну ночь стало пурпурным. К этому ещё надо привыкнуть. Целый час я стоял перед зеркалом в самых разных позах и нарядах. Идёт ли мне вообще лиловый? Как он сочетается с моим нынешним гардеробом? Улучшает или ухудшает мою внешность? Я пока не уверен.
Сегодня утром, сдавая ключ, было не так-то просто объяснить портье, что я действительно Я. Старый добрый Хильдегунст фон Мифорез! А вовсе не какой-нибудь другой драконгорец, который живёт вместе со мной в номере, не платя за постой. Попробуй-ка объясни это небельхаймцу, который лишь поверхностно знаком с нашей формой существования и понятия не имеет о феномене периодической линьки драконгорцев! Лишь после того, как я несколько раз предъявил ему свой автограф, написанный от руки, и несколько минут декламировал произведения собственного сочинения, он, кажется, более-менее убедился, что я не мошенник и что я всё тот же драконгорец. Впрочем, его недоверие делает ему честь: оно доказывает, что он серьёзно относится к своей профессии. Когда я гляжу в зеркало, я и сам едва верю, что это я. Да разве фиолетовый вообще настоящий цвет? Разве я не выгляжу в нём совершенно по-идиотски? Как хорошо, что у моего пальто большой капюшон.
Этой ночью писк и флейтовые переливы гумдуделей несколько раз будили меня, пока я наконец не встал проверить, всё ли в порядке. В пляшущем свете свечи все животные выглядели призрачно бледными и нереальными. Они двигались ещё медленнее и неповоротливее обычного, при этом душераздирающе флейтя вразнобой. Неужели они захворали? Я немедленно увеличил на регуляторе туманогенератора подачу влаги и добавил морской соли. Потом я долго и тревожно наблюдал за ними, успокаивающе гудя себе под нос, пока снаружи глухо взрывались фейерверочные заряды. Это было всё, что я мог сделать. Тут меня посетила мысль, глубоко меня ужаснувшая: а вдруг с ними что-нибудь случится? У меня кольнуло сердце. Господи, что со мной творится? Это же склизкие, улиткообразные беспозвоночные с щупальцами и присосками. Необъяснимо взволнованный, я снова лёг в постель и до конца ночи не сомкнул глаз. К тому, что я понемногу теряю рассудок, я уже успел привыкнуть. Но теперь ещё и сердце? Из-за семейства одноглазых улиток?
На следующее утро гумдуделям стало заметно лучше. Они всё ещё флейтили несколько слабовато, однако больными больше не выглядели. Неужели они боятся ночи? Темноты? Искусственного грома маяков? Отныне я буду наблюдать за этим внимательнее. И сегодня же раздобуду третий террариум!
Я привык к новому цвету чешуи и решил, что он мне идёт. Причём превосходно. Пурпур — цвет венценосных особ. Мне остаётся лишь со временем обзавестись подходящей одеждой. К несчастью, Эйдернорн для этого не самое подходящее место. Если вам нужен хороший водолазный костюм, вы обратились по адресу. Но если нужна величественная мантия для взрослого драконгорца — пожалуй, нет.
К этому времени я уже несколько раз бывал в гавани. Там усердно стучат молотками и пилят, но назвать срок возобновления судоходства никто не желает.
Похоже, гумдудели тоже приняли мой новый цвет чешуи. Сперва они флейтили всякий раз несколько испуганно и озадаченно, когда я подходил к террариумам в новом кожном одеянии. Теперь это прошло. И дополнительный террариум, по-видимому, пришёлся им по душе.
Я трачу решительно слишком много времени, объясняя моим новым знакомым на острове — а благодаря визитам в приёмные САФЮАТ и игре в кракенфик их у меня уже немало, — нынешний цвет своей чешуи. Это очень досадно. Я всерьёз подумываю повесить себе на шею табличку с надписью: «Свежевыкрашен!»
Контрольный врачебный осмотр в институте. Моя аллергия по-прежнему остаётся загадкой для шарлатанов. Доктор де Бонг пока не считает уместным продолжать опыты с эйдернорнской морской водой, поскольку мои слизистые оболочки всё ещё повреждены.
Когда гумдудели таращатся на меня своим единственным глазом, мне порой кажется, что они не просто разглядывают меня. Иногда я ощущаю при этом приятное покалывание в области диафрагмы. Могут ли они телепатически передавать привязанность? Или мне это только мерещится? А если нет — как ответить на телепатическую привязанность?
Процедуры одного-единственного дня:
1. Групповое полоскание горла камфорным отваром: особенно невыносимо из-за хорового бульканья целой группы пациентов с больным горлом.
2. Паровая ванна на вулканическом гейзере: въедливый серный запах, зверская жара, непрестанные стоны других пациентов — ад на земле.
3. Час хогпифен: через соломинки приходится вдыхать измельчённые в порошок вещества, которым приписывают противоаллергическое действие. Затем — многочасовой мучительный зуд в носу, но без спасительного чихания.
4. Электрошоковая терапия с Алхимической батареей. После неё некоторое время лучше не прикасаться ни к чему металлическому.
5. Топтание шламочервей: брести по горячей грязи, населённой похожими на пиявок отмельными червями.
Когда сегодня я шагал вдоль берега к маяку и изо всех сил упирался в свирепый ветер, меня осенил ещё один МИФОГЕБЛЬ, какой, вероятно, способен родиться лишь в изнурительном климате этого острова. Я размышлял о переносных укрытиях, в которых при таком ветре можно было бы остановиться и отдохнуть. Они должны иметь примерно форму стоящих торчком гробов, быть открытыми с одной стороны и снабжёнными сиденьем.
Если снабдить их прочным и по возможности тяжёлым основанием, их можно было бы расставить повсюду на эйдернорнском побережье. В зависимости от того, с какой стороны в данный момент дует шторм, их можно располагать так, чтобы сидеть внутри, укрывшись от ветра, и не так страдать от непогоды — по сходному с тем принципу, по какому зонтик защищает от чрезмерных солнечных лучей. Я также представил, что тщательные береговые гномы могли бы плести их из прочной соломы пляжного овса. Повинуясь ещё одному озарению, я назвал своё изобретение «Мифорезовой береговой корзиной».
Прошлой ночью мне приснилось, будто моя кровать — живое существо, некий паразитический мебельный зверь, питающийся снами тех, кто в ней спит. Оно пьёт их через подушку и переваривает в пуховом одеяле. У него даже было имя. Его звали Храпомут.
Я всё больше убеждаюсь, что пение гумдуделей — это эмоциональный язык. Это не бесцельные звуки, а речитативы, арии и хоралы. Ведь и птицы щебечут не бессмысленно, а передают сообщения. Но что хотят сообщить мне гумдудели? Я никак не могу этого расшифровать.
Сегодня у меня была головная боль: она пришла, разразилась и ушла, словно гроза. Казалось, мигрень вползла мне в голову через одно ухо, чтобы прогрызть себе путь сквозь мозг и выпасть через другое. Лишь когда я открыл окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и взглянул вниз, на улицу, я заметил, что в то же самое время снаружи, должно быть, бушевала настоящая гроза. Повсюду лежали градины размером с кулак, которые расклёвывали пляжебеги. Гумдудели флейтили на самых высоких нотах.
Когда позднее я вышел на улицу, то повсюду, где прежде лежали градины, увидел серые лужи, в середине которых плавали странные предметы. Они походили на чёрные яйца с насекомьими ножками и, очевидно, были очень горячими: вода вокруг них бурлила и с громким шипением испарялась. Неужели они уже находились внутри градин? Другого объяснения я не находил. В соседних переулках я обнаружил мёртвых пляжебегов, лежавших в собственной рвоте.
После массажа провёл остаток дня в довольно скромной библиотеке (одна комната, две полки, быть может, три дюжины книг) городской управы Эйдергарда, разыскивая сведения о маяках. Материал скуден и состоит почти исключительно из архитектурных планов, строительных предписаний, грамот и статистических таблиц. Можно с полным правом утверждать, что сколько-нибудь серьёзных и систематических фарологических исследований здесь вообще не ведётся. Искусствоведческого изучения различных стилей не существует даже в зачатке, а о технологических разновидностях маяков и вовсе ничего не найдёшь.
Мне приснилось, будто я вдруг стал отчасти понимать гумдуделей. Их пение звучало как чужой язык, но, прислушавшись внимательнее, я заметил, что они поют не слова, а числа. К сожалению, это были не знакомые мне цифры или формулы замонийской математики, а числа из другого мира, с совершенно иной логикой. С этой мыслью я проснулся. Гумдудели в террариуме как раз издавали меланхоличное гудение, какого я от них ещё никогда не слышал. Словно заметив, что я проснулся, они тотчас же умолкли.
Когда сегодня я расспросил небельхаймца на ресепшене о странном погодном явлении позавчерашнего дня — о градинах, чёрных яйцах и мёртвых пляжебегах, — он отреагировал раздражённо и замкнуто. Он резко отвернулся, стал нервными движениями сортировать счета и пробормотал что-то вроде: «Иногда случается», или: «Горячий вулканический пепел, замерзающий в стратосфере», и: «Погодное явление». Затем он с преувеличенным вниманием занялся другим гостем. Горячий вулканический пепел? Я думал, вулканы потухли? Когда в тот день я вернулся к отелю и хотел исследовать остывшие чёрные яйца на улице, все они исчезли. Мёртвых птиц тоже уже убрали без остатка.
Сегодня меня охватил странный приступ паники. Я проснулся ранним утром с неопределённым чувством стеснения в бронхах, возможно вызванным спёртым воздухом в комнате, который, быть может, связан со стремительным размножением гумдуделей: они требуют всё больше места и кислорода. Вдруг мне страстно захотелось покинуть остров. Поэтому сразу после завтрака, под почти чёрным облачным небом, я отправился в гавань, чтобы обсудить с разными моряками возможность за свой счёт нанять корабль. Мне разъяснили, что при нынешних условиях даже склонные к риску береговые гномы на своих крепких лодках не вышли бы в море.
Уже после полудня, когда наконец установилась погода высокого давления, я вновь был в прекрасном расположении духа и уже не мог понять собственного утреннего поведения. Эти перепады настроения совершенно очевидно обусловлены погодой. В превосходном настроении осмотрел три впечатляющих маяка — опять-таки безусловные вехи фаротехнологии и архитектуры. Затем сыграл партию в кракенфик, в которой наголову разбил местного ветерана кракенфика, до игры вдоволь хваставшегося выигранными турнирами и призами. После этого произошла неприятная сцена: проигравший обвинил меня в сговоре с какими-то «кобольдами воздушных потоков» и в использовании «клёперпугательства», за которое меня «прежде с полным правом коптили бы на костре», и так далее. Кто не умеет проигрывать, тому следует оставить кракенфик другим.
В последнее время мне кажется, будто я могу различать молодых гумдуделей по тембрам голосов. Одни флейтят беспокойнее других. Иные — гармоничнее, или просто громче, или увереннее. Одни звучат сдержанно, почти застенчиво. Другие порой дерзко и громко. Неужели у этих моллюсков разные черты характера? А почему бы и нет? Будь у меня больше времени для исследований гумдуделей, я наверняка различал бы их ещё лучше.
Астматические приступы среди ночи, сопровождавшиеся сильной грозой. Когда я ненадолго открыл окно, чтобы легче дышалось, мне довелось увидеть ночное световое представление маяков. Оно напомнило мне картины морских сражений: военные корабли стреляют по другим кораблям пушечными бортовыми залпами, чтобы потопить их. Весь небосвод был затянут разноцветным туманом, в котором вспыхивали электрические огни, поднимались шаровые молнии, словно пёстрые воздушные шары, и время от времени что-то взрывалось с глухим хлопком. Снова эти световые пальцы, ощупывающие небо, которыми я уже восхищался с «Квопеда». Пахло дымящимися пожарами. «Война!» — невольно подумал я, задыхаясь у открытого окна. «Это похоже на войну!» Не хватало только стонов раненых. Лекарство Грифиуса надёжно положило конец одышке.
Меня снова и снова приятно поражают береговые гномы в повседневной жизни Эйдернорна. В их естественной готовности брать на себя все работы, которые для остальных слишком тяжки, неприятны или грязны, есть нечто героическое. Они не только роют могилы, но и вывозят мусор, подметают улицы. Они таскают чемоданы в отелях, чистят канализацию и чинят сети, убирают пляж, жнут пляжный овёс, мелют его на ураганных мельницах и пекут из него ураганный хлеб. Я слышал, что самыми храбрыми ныряльщиками за ракушками и самыми ценными матросами испокон веков были береговые гномы. С Квиквиггом, пажом в моём отеле, у меня тем временем сложились почти дружеские отношения. Если бы я только лучше понимал, что он мне всё время рассказывает: его диалект для меня такая же загадка, как таинственный музыкальный язык гумдуделей.
Купил в антикварной лавке ещё один баснословно дорогой клёпер, прежде принадлежавший известному кракенфикеру по имени Пиит Пиитенсен. И вновь совершил это в приступе умственного помрачения, но так уж оно устроено: едва ли найдётся уважающий себя кракенфикер, который явится в дюны менее чем с полудюжиной клёперов. Да и у меня в этом отношении уже развилась известная уверенность в себе. А почему бы и нет? Я ведь теперь принадлежу к профессионалам этого вида спорта. Я даже ненадолго подумал приобрести кракенфикерский галстук, который по цвету подходил бы к новому клёперу. Но затем вновь отверг эту мысль как слишком тщеславную. Я ведь, собственно, не хочу выделяться.
Остров и его маяки в совокупности стимулируют меня так, как ещё никогда не стимулировали ни пейзаж, ни город. Я распираем жаждой деятельности, телом и духом активен, как уже давно не был. Идеи и вдохновения буквально дождём сыплются на меня. У меня появляются замыслы метеорологических стихотворений, штормовых рассказов, дождевой прозы, торнадной литературы, молниеносных афоризмов, грозовых эссе и снежной лирики. Почему же раньше мне такое не приходило в голову? В моём мозгу идеи сгущаются, словно жирные эйдернорнские грозовые облака. Одна вспышка мысли гонится за другой. Скоро посыплется град слов.
Всё-таки купил себе кракенфикерский галстук:
Вечером я ещё нарисовал автопортрет: я в лихой эйдернорнской шерстяной шапке и с трубкой из морской пены, хотя сам не курю.
Сегодня погода и преступный климат низкого давления действуют на моё самочувствие совершенно противоположно тому, как позавчера. Сильнейшая головная боль, одни болезненные мысли. Насколько здешнее высокое давление меня стимулирует, настолько жестоко низкое тащит меня в подвал. Почему, глядя на своё окно, я думаю о том, чтобы выпрыгнуть? Почему, глядя на потолочную балку, — о том, чтобы на ней повеситься? В эту минуту мне совсем не прочь вышвырнуть гумдуделей вместе с их стеклянными ящиками из окна, поджечь отель, а потом выпить ртуть из своего градусника. И почему я этого не делаю? Потому что гумдудели так прекрасно поют! Они поют так светло и прекрасно, словно должны бороться со злыми мыслями в моей голове.
Надо бы с похвалой упомянуть моего гостиничного пажа Квиквигга. «Мой гостиничный паж» — боже мой, до чего же это звучит снисходительно и колониально! Будто он моя собственность или личный раб. Но на деле он словно честолюбиво стремится оказывать мне услуги. Стоит мне войти в отель, как он уже увязывается за мной и, оживлённо жестикулируя, рассказывает бесконечные истории об Эйдернорне и море, к сожалению на диалекте береговых гномов, так что я понимаю лишь каждое третье слово, отчего его россказни порой приобретают сюрреалистический оттенок.
В моё отсутствие он самоотверженно заботится о гумдуделях — в которых разбирается куда лучше меня — и приносит мне еду из окрестных ресторанов, если я хочу поесть у себя в номере.
Всё утро провёл в цинковой ванне, наполненной горячей кашей из пляжного овса, пропитанной ментолом. После этого несколько часов вёл себя так, словно залпом выпил пять кофейников кофе. Вернувшись в гостиничный номер, я обрушил на гумдуделей поток речей, а затем ещё несколько часов беседовал сам с собой, пока наконец не снизилась частота пульса. Да разве это может быть полезно для здоровья!
Но и после этого я всё ещё был полон сил. Должно быть, всему виной активные вещества пляжного овса, проникшие в мою кожу после маринования всего тела. Я дал выход этой энергии, хладнокровно унизив в партии в кракенфик двух профессиональных игроков разгромной победой, хотя мне то и дело мешали двигательные подёргивания. Затем умял в «Горячем железе» четыре крабовые вафли с омаровым майонезом.
Сегодня утром два часа гимнастики с носовыми платками в САФЮАТ. Что-то вроде сидячего танцевального занятия для пожилых, где под стук метронома мы должны были ритмично сморкаться по резким командам медсестры, начисто лишённой чувства юмора. Из соседнего помещения доносились странно ноющие хоралы, и я горячо надеялся, что это тоже всего лишь безобидные дыхательные упражнения. Но звучали они как ритуальные песнопения секты конца света перед коллективным самоубийством.
Снова спонтанная покупка. На этот раз — вручную вышитый фартук кракенфикера с осьминожьими мотивами из лавки в Косом Ряду. Господи, я просто не смог удержаться! Эти двойные фартуки весьма эффективно защищают от песка в дюнах, в их карманах можно переносить нескольких краакенов и бутылку воды — это практично. И, будем честны, с их фольклорной вышивкой они довольно к лицу. Боханн отпустил несколько шутливых замечаний насчёт моей модной блажи. А ведь у него самого целый шкаф таких фартуков, и почти каждый день он носит другой, тщеславный тритон!
В островной газете я прочёл удручающую статью о регулярном исчезновении береговых гномов. Случается, что отдельные представители этой выносливой формы жизни загадочным образом «исчезают», словно проваливаются сквозь землю или растворяются в воздухе. Особенно часто — когда они в одиночку бродят вдоль берега. Вскользь это явление связали с другим: бесследным исчезновением островных овец и прочих животных во время гроз, которое вот уже столетиями тревожит жителей острова. Но поразило меня в этой статье ещё и то, что прочёл я её не в качестве главного материала, а в рубрике «Разное». Похоже, эйдернорнцы ценят своих самоотверженных береговых гномов ничуть не выше, чем островных овец.
Сегодня задумчиво разглядывал стопку исписанных страниц и заметок. И тут меня осенил МИФОГЕБЛЬ, который, если последовательно воплотить его в жизнь, мог бы произвести революцию во всём замонийском почтовом деле! Теперь подумываю запатентовать эту блистательную идею.
К этой цепочке мыслей меня подтолкнула и нынешняя нехватка писчей бумаги. Бумага — драгоценное благо, и никогда не следует тратить её попусту. Нужен ли непременно целый лист, если хочешь послать лишь короткое сообщение? Размер листа вполне мог бы соответствовать длине сообщения. Например: вы благополучно прибыли к месту отдыха и хотите сообщить своим близким только это. Разве что добавить краткую информацию о погоде — и ничего более. Никакого разглагольствования о самочувствии, никаких философских отступлений. В таком случае вполне достаточно было бы следующего текста:
«Благополучно прибыл на Эйдернорн. Льёт как из ведра. Твой Хильдегунст».
И зачем вкладывать столь краткий текст, который может прочесть кто угодно, в дорогой и тяжёлый конверт? Почему бы не написать такое короткое сообщение просто на маленьком листке, к которому нужно лишь приклеить почтовую марку? Я представляю это примерно так:
На обороте этого короткого письма можно продолжить писать, если сведения всё-таки окажутся несколько пространнее. Или что-нибудь нарисовать.
Однако не следует отправлять таким способом интимные признания, скабрёзную любовную лирику или достойные патента идеи — вроде этой.
Я буду называть эти сокращённые сообщения МИФОКУБРИ, пока не придумаю для них названия получше: МИФОрезовы КУцые БРИфы.
Когда сегодня, после изнурительных процедур в САФЮАТ, я вернулся в гостиницу, в холле меня встретил взволнованный Квиквигг. В потоке слов, из которых я опять понимал лишь каждое третье, он проводил меня в номер, где с гордостью предъявил истинную причину своего волнения.
Едва
Девятое письмо
Дорогой Хахмед,
наконец-то я снова могу писать тебе подробные письма и рассказывать в них о глубоких и ошеломляющих переживаниях, выпавших мне благодаря маякам и лишь бегло намеченных в заметках. Ты наверняка заинтригован! Я же сгораю от нетерпения: хочется придать моим поразительным открытиям в эйдернорнской фарологии подобающую письменную форму.
Последние недели пронеслись словно в лихорадочном сне! Время было насыщенное событиями, полное волнующих и незабываемых впечатлений. Но с сегодняшнего дня я снова намерен найти необходимое время и досуг, чтобы связно и со всеми важными подробностями изложить тебе события и открытия, мой любознательный друг! Ибо я — неудивительно при такой погоде! — подхватил простуду средней тяжести, которая приговорила меня как минимум к двум-трём дням домашнего ареста. Так что я намерен использовать выигранное время по назначению и наконец снова писать тебе подробные письма. Я обязан этим и самому себе — чтобы привести в порядок кое-что в своём измученном мозгу.
Впредь я не стану докучать тебе подробностями своих лечебных процедур: отныне речь будет прежде всего о маяках. Иными словами: это письмо содержит мой Фарологический протокол номер один.
Я хочу так называть свои сообщения о маяках, чтобы придать им научную серьёзность и установить систематический порядок. Возможно, это письмо — начало цикла маячных эссе или уже первая глава научно-популярной книги об эйдернорнской маячной культуре. Видишь: меня вконец заразил не только насморк, но и фарологическая лихорадка! Я совершенно инфицирован. С чего начать? Лучше всего с того места, где я перестал подробно тебе писать. Итак:
ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №1
Полагаю, ты так же мало знаешь о разнообразии и непохожести эйдернорнских маяков, как и я до того, как ступил на остров. Ещё несколько недель назад в фарологическом отношении я был полнейшим невеждой. Да, отныне я делю свою жизнь на время до и после первых осмотров эйдернорнских маяков — на «предфарологическую» и «фарологическую» фазы.
Как ты уже знаешь, ни один эйдернорнский маяк не похож на другой: каждый — самобытное произведение искусства, уникум. Можно предпочитать или отвергать тот либо иной архитектурный стиль, можно считать один строительный приём более действенным или изощрённым, чем другой, но я бы никогда не осмелился отказать в художественной ценности хотя бы одной-единственной из этих башен. Простая или сложная, маньеристская или почти абстрактная, до предела перегруженная орнаментальными деталями или радикально лишённая украшений, безнадёжно романтическая или строго геометрическая, кричаще-пёстрая или монохромная — для всякого вкуса здесь, кажется, найдётся подходящая башня. Сто одиннадцать совершенно различных разновидностей строительного искусства — пока я лишь предполагаю это, поскольку ещё далеко не все их видел. Но после того как я посетил уже несколько и по-настоящему изучил немногие из них, все признаки указывают на чрезвычайное стилевое многообразие. Даже Эйдергардский ночник, который в художественном отношении можно счесть не слишком оригинальным, подкупает своей простой подлинностью.
Маяк может выглядеть как симфония. Или как нежный акварельный этюд. Другой — как могучая бронзовая статуя. Можешь ли ты представить себе, дражайший Хахмед, что башня может выглядеть как гимн? Как стихотворение? Как искусно вырезанный тотемный столб? Как драгоценное украшение? Как волнующий монолог? Как хорошая шутка?
Маяки Эйдернорна, похоже, не только воплощают любой мыслимый художественный стиль — нет, по-своему они представляют даже всю замонийскую культуру. Я имею в виду не только различные архитектурные стили, но и все искусства, все творческие дисциплины: живопись, поэзию, скульптуру, музыку, танец, театр и, сверх того, все науки. Именно так! Есть математический маяк. Геологический. Биологический. Астрономический. Барометрический и геометрический. Я ещё далеко не всё смог проверить сам, но высказывания доктора де Бонга о многообразии архитектурных стилей и мои нынешние изыскания позволяют мне сделать такой вывод.
При этом уже одна из первых башен на моём маршруте, которую не без причины называют «Эйдергардским баумкухеном», с первого взгляда разочаровала меня почти так же горько, как скучный Эйдергардский ночник с тем нелюдимым грубияном внутри. Что ж, баумкухен вовсе не был скучен, но представлял собой бессистемную мешанину примитивной кирпичной готики, пошлого барокко и кондитерского стиля. Всё из арсенала отжившего вкуса.
«Боже мой!» — презрительно подумал я, завидев его. — Так можно печь торты. Но не создавать здания.
Его строители довели любовь к деталям и пышность красочного орнамента до такой крайности, что глазу не за что зацепиться. Гральзундская люфтльмалери, бессмысленные гипсовые аппликации, ненужная позолота — что подобной мишуре делать на маяке? На утилитарном сооружении, которое должно противостоять ветру и непогоде и спасать корабли и жизни от морской беды? Это украшательская башня, перегруженная излишними деталями, где практичность, похоже, стоит на последнем месте. И выглядит она действительно как чрезмерно разросшаяся выпускная работа кондитера.
Но что-то в нём, дражайший Хахмед, всё-таки побудило меня преодолеть первое отвращение и ещё раз присмотреться внимательнее. Я обошёл башню кругом. С морщившимся носом разглядывал игривые орнаменты. Отошёл подальше и немного расслабился. Дал всему этому подействовать на меня. Отступил ещё дальше. Упер кулаки в бока. И вдруг вынужден был ухмыльнуться.
Ибо чем спокойнее мой взгляд скользил по отдельным деталям, тем больше мне приходилось пересматривать первоначальный приговор. Эта любовь к деталям! Это мастерство! Восхитительно! И это неприкрытое желание развлечь зрителя игривостью — что же в нём, собственно, дурного? Да, башня начала мне нравиться. Да ещё как! Просто поначалу я не понял шутки. Теперь я пригляделся внимательнее. Комизм этого сооружения был не невольным, а намеренным. Тот, кто его построил, и вправду обладал мужеством. Нужно иметь весьма крепкие нервы и совершенно плевать на чужие оценки, чтобы решиться поставить в этом скудном пейзаже, под этим свинцово-серым небом, перед этим удручающим морем такую пёструю сахарную пирамиду! Маяк с чувством юмора! Кто бы мог подумать, что такое вообще бывает? И лишь в это мгновение я заметил, что стою по щиколотку в солёной воде! Я так глубоко погрузился в созерцание и так далеко отступил, что не заметил, как оказался в
Теперь вода захлёстывала мои гамаши и брызгала мне на ноги. И тут, дражайший Хахмед, я громко рассмеялся. Я уже не мог остановиться: стоял под серым небом, на пронзительном островном ветру, перед этой китчевой башней, словно построенной из масляного крема, по колени в морской воде — и меня сотрясал такой затяжной приступ смеха, какого не бывало уже целую вечность.
Я брёл, пошатываясь, по прибою и хихикал как безумный. Хватался за бока и пытался подавить приступ. Но он не прекращался. Всякий раз, стоило мне снова взглянуть на башню, как я опять разражался смехом. Фыркая, я указывал на неё пальцем, будто хотел обратить чьё-то внимание на эту штуковину, хотя вокруг не было ни души. Наконец я доковылял до берега и, обессилев, рухнул на песок, где лишь постепенно пришёл в себя. Эта башня была просто слишком смешна!
Есть, дражайший Хахмед, два вида судорог, способных помочь разрешить затяжной кризис, способных одним махом положить конец состоянию печали или ожесточения: рыдательный приступ и приступ смеха. Рыдательный приступ у меня уже был, когда я впервые увидел маяк Грифиуса на Линдурмфесте. Но лишь теперь расслабились и мышцы моей диафрагмы. Моё чувство юмора, казалось, вернулось, хотя я даже не заметил, что оно меня покинуло. Я снова осознал, на что способен комизм: зажечь свет в кромешной тьме. Ибо именно им он и был, Хахмед: той хорошей шуткой в облике маяка, о которой я говорил в начале этого письма. Это архитектурное недоразумение совершало нечто неожиданное, совершенно нетрадиционное, неуместное и непредсказуемое. Оно предприняло самое дерзкое, на что вообще способно произведение искусства: выставило себя на посмешище. Грандиозно! Эйдергардский баумкухен, в этом я теперь был убеждён, когда, хихикая, поднялся с песка и вытер слёзы смеха, был чем угодно, только не разочарованием. Он был — нет, он есть шедевр.
Я испытывал острое желание постучать в дверь и поздравить хозяина с его грандиозным жилищем. Обнять его, а затем засыпать вопросами. Но на это я всё же не решился: в тот миг мне попросту не хватило духу. Действие должностной цепи, «входного билета во все маяки», как утверждал Грифиус, ещё не было испытано, не говоря уж о доказанности. В самом деле работал ли этот волшебный отмыкатель дверей, или престарелый драконгорец просто хвастал? Во всяком случае, выяснять это мне тогда не хотелось.
Нет, я предпочёл воспользоваться этим приливом оптимизма и осмотреть в тот день как можно больше других маяков. Но сперва — только снаружи, ни к чему не обязывающе и без риска. Трудоёмкое исследование их внутренних ценностей и обитателей я отложил на потом. Я сделал беглый карандашный набросок баумкухена, выбил остатки песка из плаща и пешком направился к следующей башне, которая, по слухам, находилась не слишком далеко и в просторечии именовалась «Ржавой трубой». Тогда я ещё не вполне осознавал этого, но маячная лихорадка захватила меня целиком, и температура неуклонно поднималась.
Когда примерно час спустя я добрался до Ржавой трубы, мне сразу стало ясно, что и здесь не нужно проводить семантических исследований, чтобы понять, отчего эйдернорнцы так её назвали. Ибо она действительно выглядела так, словно гигантский астроном поставил на утёсах своё исполинское ржавое подзорное устройство.
Эта башня была чрезвычайно прочной и стойкой к непогоде — я понял это с первого взгляда. Несомненно, она уже многие века с железной надёжностью исполняла свою спасительную функцию. Её купол походил на смесь астрономических телескопов и пушек, способную ночью посылать далеко видимые лучи света во все стороны. Он был подвижен и даже ясным днём непрестанно, с тихим скрежетом, вращался вокруг собственной оси. Этот маяк наверняка никого не рассмешил бы, зато, вероятно, спас от гибели целые корабельные флотилии и сохранил жизнь сотням моряков. И он был прекрасен в своей непритязательной манере — как может быть прекрасна добротно сложенная промышленная труба. Его ржаво-красная поверхность живописно выветрилась под дождём и местами покрылась коркой соляных кристаллов, отчего в суровом пейзаже он казался таким чужеродным, словно упавший с неба предмет.
Я мог бы часами изучать естественную микроорнаментику его ржавчины и кристаллических структур, столь же бесконечно и разнообразно переплетённых, как путаница волн на заднем плане корродированной башни. Затем я вспомнил, что уже видел немного этого необычного металла: в музее его маленький кусочек выставляли под стеклом, снабдив комментарием. До сих пор этот металл находили исключительно в прибрежных водах и на берегу Эйдернорна — большими и малыми кусками, словно нечто рухнуло с неба и при этом разбилось на множество частей. Учёные всё ещё спорят, был ли это метеорит из космоса или вулканический выброс, который один из эйдернорнских вулканов изрыгнул из недр планеты. Несомненно лишь, что этот металл только в эйдернорнском климате покрывается своей уникальной ржавчиной, поражающей его поверхность, но не разъедающей весь металл целиком. Это явление называют «эйдерржавчиной»: она возникает, лишь когда металл подвергается здешним погодным условиям. Коррозионный слой окружает башню, как мех, как украшающее одеяние. Его орнаментальная структура выглядит так, словно создана рукой скульптора тончайшими инструментами, словно чеканена или гравирована. Лишь со второго взгляда я понял, что тут трудился не художник, а природа: структуры хотя и красивы, но совершенно случайны и хаотичны, как морозные узоры на оконном стекле. Кусок металла в музее никогда не подвергался дождю и ветру, потому и выглядел там настолько невзрачно и неинтересно, что я чуть о нём не забыл. Но здесь, в качестве строительного материала эйдернорнского маяка, он смог на вольной природе полностью раскрыть свои поразительные свойства. Я видел в нём облака, волны и скалы, а также более сложные формы, напоминающие глубоководных существ, многорукую щупальчатую живность, кораллы, морские анемоны и медуз. Он напомнил мне многослойную картографию Грифиуса. Природа этого острова, похоже, рождает совершенно особую форму орнаментики. Нужно лишь достаточно долго смотреть, чтобы её открыть.
И у этого ржавого великана мне не хватило смелости попросить впустить меня. Быть может, потому, что он казался таким отталкивающим и неприступным, словно сейф и рыцарские доспехи, взятые вместе.
И вновь мне было трудно оторваться от завораживающего вида эйдернорнского маяка. Удалось мне это лишь потому, что вдруг хлынул сильный дождь и разыгрался шторм, так что настоятельная потребность в горячем чае и обществе гумдуделей погнала меня обратно в гостиницу.
Десятое письмо
Дорогой Хахмед!
В тот день, о котором я здесь рассказываю, я встал ещё раньше обычного, чтобы выполнить свою маячную норму. Это не значит, что я хотел что-либо форсировать: каждому маяку следовало уделить заслуженное внимание. Но моё любопытство возросло во много раз. Всю ночь я беспокойно ворочался, и мне снилось, будто я попеременно был то гумдуделем, то смотрителем маяка, то говорящей ракушкой, то даже самим маяком. Поэтому ранним утром я продолжил свой маршрут по Северным утёсам: велел кучеру высадить меня там, где прежде закончил осмотр, чуть дальше Ржавой Трубы. Я хочу проходить пути между маяками пешком, чтобы приближаться к ним как можно бережнее.
ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №2
Когда я увидел следующий маяк на маршруте по Северным утёсам, обозначенный на моей маячной карте названием «Руинарий», у меня возникло подозрение, что на сей раз передо мной никак не может быть целое здание, а лишь остатки некогда исправного маяка. Он всё ещё стоял, но части наружной стены были выбиты и разбросаны вокруг по дюнному песку — это я увидел ещё издали. Всё остальное заросло мхом, лишайниками и плющом — это я разглядел вблизи. В кладке зияют глубокие трещины, из которых буйно лезут грибы, пучки травы и чертополох. Нет, это уже не исправное функциональное сооружение, а руина. Вот, значит, почему «Руинарий», всё ясно. Я люблю руины, я романтик с ярко выраженной склонностью к мрачному. Наблюдать, как зуб времени совершает своё разрушительное дело, для меня обладает известной притягательностью.
Этот маяк, очевидно, построили несколько веков назад. Классика эйдернорнской маячной архитектуры, это я понял с первого взгляда. Несколько веков от роду, а с какого-то момента предоставлен самому себе и стихиям. Тут и там, по-видимому, предпринимались попытки его спасти. Об этом свидетельствуют остатки деревянных лесов, частично окружающих кладку. Но и они уже сгнили.
Есть ли картина печальнее, чем маяк, ставший бесполезным? По камню расползлись колонии лишайников, мхов и плесневых грибков. Железные накладки и дверные петли безнадёжно проржавели и прямо-таки рассыпались. Деревянная входная дверь почернела от непогоды и источена древоточцем, как губка. Ступени перед дверью покрыты такими толстыми пластами мха, что, ступив на них, вероятно, увязнешь. Ветер и непогода, дождь и град не оставили ни одному камню кладки его первоначальной формы. Всё вымыто дочиста и отшлифовано до округлости. Первоначальный облик уцелевших украшений и водосточных горгулий я мог восстановить лишь силой воображения. Это дракон, змея или просто дождевой червяк? Но хотя теперь они сведены к абстрактным скульптурам, я всё-таки различал демонические хари и морских чудовищ с разверстыми пастями, морских змеев и гигантских мурен, из глоток которых растут сорняки. Повсюду ракушечные орнаменты. Этот реликт далёкой эпохи действовал на меня пленительно-печально. Чего только не пережил этот скелет здания? Войны, вторжения, природные катастрофы? Штормовые приливы, революции, разрушение и восстановление, приход и уход целых династий? По меньшей мере!
Как редко теперь увидишь настоящую руину, мой лучший Хахмед, разве что утром взглянешь в зеркало! Есть ли что-нибудь увлекательнее вида разрушающейся архитектуры, которую отвоёвывает природа? Где ещё увидишь более тонкую игру красок, чем в выветренном камне, сочном мху и сияющей на солнце ржавчине? Я немного постоял, растроганно вбирая в себя общее впечатление. Потом взял себя в руки, достал альбом и как раз делал набросок руины, когда увидел, как на вершине маяка что-то блеснуло. Всего на миг: блик! Это отражение меня ослепило? Какой-то предмет, сверкающий в солнечном свете? Но наверху не было ни вращающегося флюгера, ни чего-либо подобного. Да и солнца на небе не виднелось: облачный покров был сплошным. Странно! Ведь там был яркий свет, который — Эй! Там! Опять! Я молча уставился на место, где он только что снова вспыхнул, — и тут блеснуло в третий раз! Блик! А вскоре ещё раз: блик! Это и впрямь исходило от руины, совершенно ясно, из обвалившегося окна на вершине маяка. Постой-ка — неужели это могла быть сигнальная лампа маяка? Его маячный огонь, который по какой-то причине всё ещё действовал? Вот это было бы удивительно: зачем поддерживать огонь на вершине руины? Это же смертельно опасно. Эта хрупкая кладка могла в любую минуту рухнуть. Или?
Или? С любопытством, почти благоговейно я ощупал стену. Затем дверь. Наконец даже сорняки. Я не переставал изумляться. Невероятно — да это вовсе не мох на ступенях! А окрашенный цемент. Это не ржавчина на дверных петлях! А искусно наложенная ржаво-красная краска. Тут вообще нет естественного выветривания. Ни настоящего упадка, ни настоящей природы. Сорняки сделаны из раскрашенной проволоки и жести. Грибы — из окрашенной пемзы. Это не мучнистая роса на листьях плюща, а масляная краска на жести. И всё здание вовсе не руина, а произведение искусства. Или, по крайней мере, произведение искусства подделки.
Совершенно ошеломлённый, я изучил небольшую латунную табличку возле двери. На ней выгравировано:
Я был сражён наповал! Клянусь Ормом! Да это вовсе не древняя груда развалин, а практически новостройка. Конечно, это настоящая развалюха — но не подлинная. Искусственная руина, любовно созданная средствами иллюзионистской живописи и прочими художественно-ремесленными умениями. Архитектурная шутка, гениальный обман зрения её создателя. Этот маяк, быть может, возвели всего несколько лет назад, а не несколько веков тому, с твёрдым намерением придать ему вид древней и ветхой постройки. Как художественную идею, философское послание, метафору бренности — откуда мне знать? «Всё, что возникает, достойно погибели», — писал Ойанн Голго ван Фонтевег, несомненно не исключая и зданий. Но при всём том это ещё и вполне исправный маяк. Каждый отдельный камень рукой художника был искусно состарен. Каждое искривление, каждая трещина, каждая иллюзия износа на орнаментах и горгульях тщательно спроектированы на чертёжной доске, а затем скрупулёзно воплощены ремесленниками и каменотёсами. Молотком и зубилом, кистью и палитрой, наждачной бумагой и рубанком. Это идеал руины, совершенная имитация архитектурного распада без его недостатков. В этой развалюхе дождь не просачивается через крышу, и она наверняка превосходно утеплена и отапливается. И снова эйдернорнский маяк сперва обманул меня, затем удивил и, наконец, привёл в изумление. Клянусь Ормом! Отныне я буду относиться к ним с ещё большим почтением. Я был одновременно озадачен и восхищён,
Я ещё долго крался вокруг иллюзионистского здания и восхищался каждой подробностью. Я чувствовал себя не обманутым и не разыгранным, а одарённым. Если меня и провели, то столь изысканно, что оставалось лишь снять шляпу. Тонкость работы с деталями просто невероятна. Вылеплен каждый, даже самый крошечный плесневый грибок. С величайшей точностью нарисовано каждое пятно ржавчины. Искусно высечена каждая щель в кладке, вручную просверлено каждое отверстие древоточца. Даже земноводные чешуйницы-термиты, которые, кажется, поразили двери и оконные рамы, не настоящие, а отлиты из бронзы.
Невероятно! И опять я смог оторваться от созерцания маяка лишь усилием воли. И на этот раз мне не удалось постучать в искусственно состаренные ворота, чтобы выяснить, есть ли внутри кто-нибудь.
Мне нужно было выполнить норму! Поэтому, сделав несколько набросков, я немедленно отправился в утомительный путь к следующему маяку. Ветер усилился как минимум на один балл, равно как и мой восторг от эйдернорнских маяков.
Следующая моя цель на карте значилась как «Хроношторм». Поэтому меня не слишком удивило, что, несмотря на яростно свистящий ветер, я уже за полкилометра отчётливо слышал его тиканье. Быть может, сам воздушный поток доносил эти звуки — привычное эйдернорнское явление. Овец слышишь раньше, чем увидишь, — было написано на плавниковой скрижали в музее.
Словно слишком большие напольные часы, подумал я, с трудом шагая ближе. Или бомба с часовым механизмом. Но затем тиканье становилось всё многообразнее и различнее, пока наконец не возникла картина целой часовой мастерской с сотнями механических измерителей времени, тикающих вразнобой и наперегонки. Когда я наконец добрался туда, совершенно вымотанный подлым встречным ветром, то увидел, что Хроношторм и впрямь снабжён разными часами, чьи циферблаты украшают шестигранную башню со всех сторон. Все они показывают разное время суток. Даже само здание — измеритель времени: его собственная тень служит гигантской стрелкой чудовищных солнечных часов, шкала которых выгравирована на лавовом грунте перед ним.
Увидев на стольких разных часах, как по-разному поздно в различных часовых поясах Замонии, я получил представление не только об относительности времени, но и, опять же, о собственной бренности. Не хотят ли некоторые эйдернорнские маяки побудить нас не тратить впустую отмеренный нам на земле срок и не упускать день? Этот — безусловно. И разве не всякие часы — маленькое орудие казни, машина смерти, медленно, но верно ведущая нам отсчёт, секунду за секундой? А некоторые из нас носят их как украшение!
На табличке у сложенного из тёмно-красного кирпича Хроношторма я с удивлением прочёл, что он действует исключительно механически и смотрителю достаточно раз в день заводить его, как музыкальную шкатулку. А ещё — что внутри маяка находится чрезвычайно сложный механизм из колёс и пружин, ветвящийся глубоко в земле, словно корни старого дуба.
Вдруг: Плинь! Затем: Плонь! Потом: Клинь! И ещё: Клонь! А затем разверзся механико-акустический ад! Без дальнейшего предупреждения весь маяк пришёл в движение. Он вращался вокруг собственной оси, двери и ставни распахивались и захлопывались, целые этажи крутились в противоположных направлениях. Из клапанов шипел пар, изнутри доносились металлические позвякивания, скрежет и треск. Затем, казалось, сразу несколько будильников сработали одновременно, а вскоре зазвучал перезвон, напомнивший мне старую детскую песенку. Потом я её узнал: это и впрямь была популярная народная песня «Рождённый на Эйдернорне», которую здесь всем детям вбивают в голову ещё в начальной школе:
Море тысячи штормов
Берег сотни маяков
На нём я рождён —
На острове Эйдернорн!
Где крепкие ветры дуют
И пасётся столько овец
На нём я рождён —
На острове Эйдернорн!
Остров весь из песка
А кругом — сплошной пляж.
Его я избрал
На родной Эйдернорн!
Здесь когда-нибудь умру я,
Здесь меня наследуют,
На нём я родился:
На острове Эйдернорн!
Я взглянул вверх: из дверей и окон появлялись железные, латунные и стальные куклы, все похожие на береговых гномов, и рывками отплясывали вдоль этажей, причём некоторые занимались типичными эйдернорнскими ремёслами: удочками ловили железных рыб и осьминогов, чинили проволочные сети и с громким звоном ударяли друг о друга металлическими створками раковин: Дзинь! Дзинь! Дзинь! Тут же сновали несколько механических пляжебегов: они с лязгом хлопали крыльями и каркали голосами, похожими на скрип ржавых дверных петель. Вокруг башни плавал латунный кит и выпускал из головы фонтан из жести. Медные волны плескались туда-сюда, над ними проплывали латунные облака. И всё это многообразие, несмотря на всю пестроту, складывалось в общий ритм и мелодию, которые едва не заставили меня подпевать. Я был немало изумлён, мой лучший Хахмед! Вероятно, в разгар сезона это механическое кукольное представление было популярной туристической достопримечательностью, но теперь я оказался совершенно один на один с бесчинствующей башней. И это придавало всей сцене нечто сновидческое. Неужели всё это было на самом деле?
А затем, совершенно внезапно и неожиданно, случилось нечто, от чего я окончательно остолбенел: верхушка башни с лязгом раскрылась на шесть частей. Клабенг! И из образовавшегося отверстия с шипением вертикально в мрачное, затянутое облаками небо ударил ослепительно-белый луч света. Ву-у-уш! Такой яркий свет я прежде видел лишь от совсем близких молний. Луч прямой линией уходил в чернильные облака, потрескивая и пощёлкивая, как горящий костёр, — а затем так же внезапно погас, как и вспыхнул. Высоко в небе я услышал мучительное карканье нескольких чаек. Несколько секунд ничего не происходило, я стоял словно вмороженный. А потом с неба и вправду — клянусь Вечным Ормом! — одна за другой упали три дочерна обуглившиеся птицы и прямо мне Плоп! Плоп! Плоп! под ноги! Там они и остались лежать, дымясь, шкворча и источая удивительно аппетитный запах. Верхушка башни с грохотом и лязгом снова сомкнулась. Металлические фигурки, облака и волны, позвякивая, исчезли в недрах конструкции, все отверстия механически закрылись за ними. И башня вновь стояла спокойно и неподвижно, как прежде, словно ничего и не случалось. Лишь отчётливо слышалось прежнее многоголосое тиканье: Тик, так, клик, клак, кликеди-клак.
На металлическом ящике с прорезью для денег, который я заметил
С головой, полной фарологических мыслей, я отправился в обратный путь под вечно нависающим гигантским облаком. Хрустящие птицы, упавшие с неба, пробудили мой аппетит. Поэтому по дороге я съел в пляжной закусочной целого жареного цыплёнка с капустным салатом. А затем ещё одного, но уже без капустного салата. Подкрепившись таким образом, я направился к Грифиусу.
Чтобы не идти пешком, я воспользовался, к сожалению, весьма дорогим экипажем. (Тарифы на местный транспорт на Эйдернорне — возмутительны!) Мне не терпелось рассказать старому драконгорцу о моём свежевоспламенённом восторге перед эйдернорнской фарологией, и, разумеется, я сгорал от любопытства узнать, как продвигается его воображаемая картография. Прибыв к его маяку, я велел кучеру меня ждать. Визит должен был быть коротким.
При встрече Грифиус, похоже, был не в настроении разговаривать: он не только не уделил моему подробному рассказу о пережитом должного внимания, но и сам не захотел сообщить мне ничего о своих достижениях. Он выглядел рассеянным и невнимательным, рылся в рукописях и планах и беспрестанно делал какие-то заметки. Причины своего беспокойства он мне не открыл.
— Послушай, — наконец сказал он и всё-таки предложил мне стул. — Нам нужно серьёзно поговорить о Квакваппе.
Со стариками всегда следует быть вежливым и понимающим, поэтому я сел. — Я весь — внимание, — сказал я.
— Это очень важно, понимаешь? — сказал Грифиус, подняв коготь. — Я не хочу, чтобы у тебя сложилось ложное представление об этом так называемом демоне. Такое легко может случиться, если ограничиться в качестве источника лишь обычной островной мифологией, где Квакваппа изображается исключительно злым существом.
— Да, — ответил я, — эта точка зрения мне известна. Из музея.
Грифиус вздохнул. — Это нянькины сказки. Сейчас я расскажу тебе версию этой легенды, которой придерживаются смотрители маяков. Позже ты узнаешь об этом больше, но, вероятно, уже не от меня.
Я оставил это загадочное замечание без ответа и навострил уши.
— Когда эта планета была ещё сравнительно молода, — начал Грифиус свой рассказ, — существовали лишь вода и суша, но жизни ещё не было. В один злосчастный день на неё упало нечто из глубин Вселенной — метеор, осколок кометы, объект из другой солнечной системы, сегодня уже никто не смог бы сказать. А вместе с этим инородным телом в наш мир пришло ещё кое-что. Некая, э-э, сущность.
— Ты хочешь сказать, нечто живое?
— Да и нет. Возможно. Возможно, это был всего лишь дух. Злой дух.
А, вот оно что, подумал я. Значит, ещё одна нянькина сказка.
— Этот дух погрузился в первозданное море и глубоко опустился на его дно. Туда, где сегодня растут падпараджа-ракушки.
— Туда, где я был во время своего картографического путешествия? — спросил я.
— Верно. И там злой дух оставался очень, очень долго. Ведь поначалу у него было лишь одно: время. Он ждал того, чем не обладал: жизни. — Грифиус вздохнул.
— Пока вокруг него очень медленно, постепенно возникала жизнь во всём её многообразии — сам знаешь: одноклеточные, многоклеточные, трилобиты, первобытные рыбы, амфибии и так далее, — злой дух тем временем вступил в роковой союз со стихиями моря. Наконец он поднялся к поверхности моря и высоко, высоко над нею. Предполагают, что вся суша Эйдернорна поднялась вместе с ним, рождённая подводными вулканами. Но злой дух вознёсся ещё выше, в воздух, высоко в стратосферу, где обитает и поныне.
— Это, э-э, интересный миф, — сказал я, чтобы тоже внести что-нибудь в разговор.
— Это не чёртов миф! — рявкнул Грифиус. — Просто слушай меня! У меня мало времени!
— Разумеется, — тихо ответил я.
— Там, в вышине, — мрачно продолжил Грифиус, — злой дух создал своё злое царство, которым с тех пор и правит. И в этом царстве он создал Квакваппу. Он собрал его из всех живых существ, встреченных им в море. Затем он послал его вниз, на остров Эйдернорн и в его воды, чтобы оно добывало для него ещё больше жизни.
Старец ненадолго умолк и записал что-то на клочке бумаги, пока я терпеливо ждал, когда он продолжит.
— Но Квакваппа не послушалось злого духа. Потому что в природе этой планеты оно обнаружило нечто прежде ему неведомое. Это была любовь! Оно прониклось великой привязанностью ко всем существам, на которых должно было охотиться и которых должно было добывать, и потому отказалось повиноваться. Так оно впало в немилость у злого духа, который в наказание навеки изгнал его на остров Эйдернорн и в окружающие его воды. Там оно, как говорят, с тех пор обитает в Городе без дверей.
Грифиус пристально посмотрел на меня своими старыми мутными глазами. — Ты понял? Это не миф, не островной фольклор, а твёрдые знания смотрителей маяков.
Я испуганно кивнул. — Я это запомню! — пообещал я, хотя понятия не имел, зачем это может пригодиться.
— Хорошо! — фыркнул Грифиус. — А теперь, пожалуйста, оставь меня одного! Мне ещё нужно замариновать несколько огурцов.
С этими словами он церемонно выпроводил меня из своего кабинета, и я вновь покинул его башню в состоянии некоторого замешательства. По дороге в экипаже обратно в отель у меня было достаточно времени поразмышлять о глубинном смысле этой странной истории — ведь это и впрямь был всего лишь миф, несмотря на утверждения Грифиуса об обратном? Однако её значение оставалось для меня столь же непостижимым, как и смысл странного поведения Грифиуса. Я бы куда охотнее услышал о продвижении его картографии!
Вместо этого он дал мне на дорогу банку собственноручно закатанных огурцов. Честно говоря, мой лучший Хахмед, я нахожу его равнодушие к моим волнующим личным переживаниям прямо-таки оскорбительным. Что мне об этом думать? Неужели с возрастом неизбежно становишься таким эгоцентричным? Тогда, возможно, всё-таки не стоит стремиться к четырёхзначному возрасту.
Одиннадцатое письмо
Дорогой Хахмед,
Наутро после неудовлетворительной встречи со старым драконгорцем, снабдив гумдуделей свежим песком и водой, я по необъяснимым причинам почувствовал себя бунтарски и решил прогулять назначенную мне процедуру в САФЮАТ (сидячая ванна с водорослевой грязью и массажем спины, два часа гимнастики с носовыми платками), а вместо этого посвятить себя эйдернорнской фарологии, которая всё больше занимает мои мысли. В мои планы входило дерзкое намерение настойчивостью вновь добиться доступа в маяк, ибо любопытство к его внутреннему устройству к тому времени стало почти нестерпимым. Прежде чем после обильного завтрака (три яйца-пашот, окорок из дамбовой баранины на тосте из пляжного овса, водорослевый пудинг, зелёный чай) подкрепиться и отправиться в путь, я ещё раз сверился с картой. Первый маяк на моём маршруте был обозначен как «Деревянная башня», следующий — как «Белая башня». Это говорило мне крайне мало, тем более что никаких пояснений не имелось. Большую часть пути я проделал в карете, а остаток прошёл пешком.
ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №3
Когда я приблизился к берегу, то издали увидел, как навстречу мне с необычайной скоростью несётся какое-то транспортное средство, рассекая мелководье у кромки моря и оставляя за собой громадную завесу брызг. Метрах в ста от меня оно с треском промчалось мимо — быстрое, как стрела, выпущенная из гигантского арбалета, — и походило на смесь парусника с военной машиной. В мгновение ока оно исчезло из виду.
Чтобы сообщить тебе следующие сведения об этом средстве передвижения, дражайший Хахмед, мне пришлось обратиться к путеводителю:
«Отмельные парусники, называемые местными жителями также санями-пляжебегами, представляют собой парусные лодки на колёсах, использующие в качестве движущей силы чрезвычайные ветры острова и способные передвигаться, причём весьма стремительно, даже без воды под килем. Паруса и значительная часть корпуса изготовлены из шкуры гигантских скатов-китов — вида, обитающего только в водах Эйдернорна. При умелой выделке эта шкура даёт кожу, которую едва ли превзойдёшь по прочности и износостойкости. Корабельный остов сделан из уникального мягкого вулканического свинца острова: сперва ему придают форму кузнечным молотом, затем охлаждают на эйдернорнском морозном ветру — и он становится твёрже стали.
Это средство передвижения называют также санями-пляжебегами, потому что оно, подобно пляжебегу, хотя и крылато, но никогда не отрывается от земли. Поэтому каждый отмельный парусник украшен на носу резной головой пляжебега. Отмельные парусники трогаются очень медленно, но при подходящем попутном ветре способны развивать сенсационную скорость. Традиционно ими управляют береговые гномы, развозя вокруг острова срочную почту и грузы, которые необходимо доставить особенно быстро. Без железных защитных панцирей, которые они носят, они бы при этом замёрзли насмерть».
Наконец показалась моя первая цель на этот день. В путеводителе он тоже именуется «Деревянной башней» и стоит довольно далеко от пляжа, в дюнах, весьма живописно расположившись среди нескольких милых маленьких домов береговых гномов. Этот маяк, по всей видимости, сколочен из собранного плавника, на что указывает различие деревянных частей, из которых он составлен. Башня проста, практична, лишена украшений и неприметна; она вполне могла бы служить зерновым силосом. Она имеет шестиугольную форму, сходящуюся наверху в остроконечный конус, — большего я о ней сказать не могу: так недостаёт ей украшений или особенностей. И всё же она прекрасна своей неброской простотой. Я не сумел разглядеть ни окон, ни двери, ни отверстия, из которого она могла бы подавать сигналы. Она казалась герметично запечатанной, как устрица. Для меня оставалось загадкой, как её обитатель попадает внутрь, выходит наружу и получает там свежий воздух. Должна быть потайная дверь, подумал я, однако не обнаружил ни малейшего её признака. А раз двери не было, стучать мне было не во что; поэтому мне оставалось лишь сделать набросок и отправиться к следующей башне.
Следующая находилась довольно далеко, и я сберёг немало времени и мышечной силы, добравшись до ближайшей каретной станции и проехав часть пути на четырёх колёсах. Как я уже упоминал, по карте я знал, что теперь мне предстояла Белая башня. Но ни карта, ни путеводитель не объясняли, что это за башня. Поэтому я предположил, что она попросту выкрашена в белый цвет. Меня распирали любопытство и нетерпение, когда кучер высадил меня у подножия утёса, на вершине которого должен был стоять маяк. Между прочим, моё нервное предвкушение, дорогой Хахмед, похоже, усиливается от башни к башне — ещё один признак надвигающейся фарологической зависимости. Снизу, однако, башни видно не было, и я поспешно начал тягостное восхождение. В тёмном гигантском облаке над Эйдернорном разверзлась могучая щель, дав солнцу редкую возможность залить воду и сушу сияющим светом.
Белая башня, думал я, продолжая подниматься по кривым и перекошенным ступеням лестницы, высеченной из остывшей лавы, — звучит как-то невинно. Незапятнанно. Безобидно. Быть может, это была особенно чистая башня. Я представлял её себе высоким стройным стаканом молока или очень большой белой свечой. Несколько тревожил меня запах, уже витавший в воздухе, когда я вышел из кареты. Вероятно, именно он побудил кучера с заметной поспешностью получить плату за проезд и как можно скорее уехать.
«Резкий» — слишком слабое слово для этого запаха. «Едкий», «ядовитый» или «наглый» подошли бы лучше. Были ли здесь вулканические отверстия? Пахло серой и другими гнилостными газами. Ничего удивительного: Эйдернорн известен своей вулканической активностью, гейзеры и горячие источники здесь повсюду. А пахнут они, ясное дело, сернистыми испарениями. Чем выше я поднимался, тем сильнее становился запах, но остановить меня он уже не мог: я зашёл слишком далеко. И тут, мой добрый Хахмед, — к слову, это были ровно сто одиннадцать кривых и перекошенных ступеней из дырчатой лавы, которые я, к собственному удивлению, без малейших усилий преодолел, даже не запыхавшись, — я наконец увидел её, Белую башню.
Она была чёрной, ха-ха! Во всяком случае, с первого взгляда я различил лишь высокую тёмную тень на фоне ослепительно яркого полуденного солнца.
Здание и впрямь было почти чёрным и совершенно неправильных очертаний — то есть полной противоположностью стакану молока, мой дражайший Хахмед! Под неправильностью очертаний я не имею в виду, что башня казалась выстроенной криво и
Башня, как мне показалось, дрожала, шаталась и тряслась, а порой даже судорожно дёргалась резкими, нервными движениями. Она выглядела живой! Меня охватил страх. Это не была ни иллюзия, ни оптический обман, ни мерцание на солнечном свету. Не мираж. Это было органическое движение; башня казалась настолько живой, что её внешняя оболочка могла быть лишь шерстью или оперением какого-то исполинского животного. Я слышал множество звуков: шорох, потрескивание, скрежет. И снова и снова — хриплое карканье, показавшееся мне знакомым.
— А-а… Алло? — крикнул я, просто чтобы хоть что-нибудь сделать. — Алло? Ответа не последовало. Только этот шорох, потрескивание и карканье.
— Здесь есть кто-нибудь? — осторожно спросил я, испуганно остановившись. — Меня зовут Мифорез! Хильдегунст фон Мифорез.
Да-да, мой дражайший Хахмед, ты прочёл верно: я разговаривал с башней! Вот до чего уже дошла моя фарологическая истерия: этим чудесам архитектуры я теперь безоговорочно приписывал всё что угодно — даже способность беседовать со мной.
— Что, простите? — отозвался голос, показавшийся мне слишком тихим для гигантского силуэта башни.
— Ми… Мифорез! — ошеломлённо повторил я. — Хильдегунст… фон Мифорез.
Наступила долгая и неприятная пауза. Молчание. Карканье. Шорох. Потрескивание. Я переминался с ноги на ногу и всё ещё лихорадочно размышлял, что бы сказать дальше, когда тонкий голос наконец снова заговорил.
— Вот же дерьмо! — произнёс голос.
И прежде чем я успел что-либо возразить, голос ещё крикнул: — Кыш! Кыш-ш! Кыш! Прочь отсюда! Ну же, пошли! Кыш!
А затем, дорогой Хахмед, произошло нечто поистине поразительное! Нечто такое, что, вероятно, не пришло бы мне в голову даже в высшем ормном упоении и чего я не забуду до конца жизни, даже если доживу до десяти тысяч лет. Я услышал возбуждённое карканье, словно из тысячи хриплых глоток. Башня пришла в ещё более неистовое движение, её контур дёргался и дрожал, ощетинился зубцами и шипами, вибрировал, будто сотрясаемый землетрясением. Я снова подумал о вулканической активности острова, однако земля подо мной оставалась совершенно неподвижна. Я невольно отступил на два или три шага и заслонил рукой лицо, опасаясь, что шатающееся здание рухнет на меня и похоронит под собой. Шорох, писк и карканье сделались ещё громче и беспорядочнее. К ним присоединился шелест, словно буря шумела в сухой листве. И тут от башни начали отделяться целые куски. Их, будто лоскуты ткани, вырывало из стены, и они разлетались во все стороны: влево и вправо, вниз и вверх, в небо. Я с изумлением заметил, что эти лоскуты имеют форму взлетающих птиц. Зубцы были крыльями, шипы — клювами и когтями. Это были птицы! Да, в самом деле, стаи чаек, возмущённо визжа и галдя, разлетались во все стороны. Ведь на башне сидела огромная стая морских птиц! Сотни, быть может, тысячи чаек, вцепившихся лапами в каменную кладку вокруг всего здания. И вот теперь, словно по команде, все они разом улетели. Ву-у-уш!!! Невероятное зрелище! Визжа и шумя, громадное облако бесчинствующих чаек взмыло в небо, словно бесформенный летающий ковёр. Я стоял как вкопанный.
— Вот же дерьмо! — снова крикнул тонкий голос, когда хлопанье крыльев и крики бесчисленных птиц наконец стали слышны лишь издали. — Хильдегунст фон Мифорез! Не — ве — ро — ятно.
Когда разогнанная стая взмыла высоко в небеса и первый мой испуг несколько поутих, я осмелился снова подойти к башне на несколько шагов. Ведь она всё ещё стояла на месте. Отделилась лишь её наружная оболочка, её одеяние из чаек. Или, вернее сказать, теперь под ним стал виден настоящий маяк. Я обошёл его кругом. Лишь когда яркое солнце оказалось у меня за спиной, я наконец смог как следует разглядеть строение. Оно вовсе не тёмное и не чёрное, а грязно-белое. Это довольно примитивная постройка, безыскусно сложенная из лавовых глыб разной величины и сплошь покрытая серовато-белой пятнистой побелкой. Эта побелка состоит, как я небезосновательно опасался, из чистого чайчьего помёта — отчасти высохшего, отчасти совсем свежего. Здесь резкий запах — смесь серы, желчи и нашатыря — был почти невыносим. Повод вполне достаточный, чтобы обратиться в бегство, но я держался стойко. Любопытство взяло верх.
— Да что это такое? — воскликнул тонкий голос. — Хильдегунст фон Мифорез!
На этот раз мне глаза слепил солнечный свет, отражавшийся от светлой побелки. Мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы различить живое существо, стоявшее в дверном проёме маяка. Там и правда кто-то был! Высокая фигура в сером, почти неподвижная. Я ещё раз протёр глаза и с изумлением заключил, что это могла быть только ужаска.
Она упёрла кулаки в бока и коротко, пронзительно рассмеялась. — Величайший поэт всей Замонии! Оказывает честь мне и моей Белой башне. Нет, мне это снится! Дожить до такого!
Сомнений не оставалось: это могла быть только ужаска. Высокая и стройная, она носила длинный плащ из не поддающегося определению серого материала и экстравагантную шляпу того же цвета. Её рептилоидная морда, усеянная множеством мелких острых зубов, напоминала пресноводного крокодила, который, если его загнать в угол, вероятно, мог стать очень неприятным. Ты совершенно прав, Хахмед, если сейчас думаешь, что мне следовало ответить чем-нибудь остроумным. Какой-нибудь дерзкой фразой — например, что она, как наделённая даром предвидения форма жизни, вообще-то должна была предсказать моё прибытие, или чем-нибудь в таком роде. Но остроумные ответы обычно приходят в голову лишь тогда, когда уже поздно. Я был слишком ошарашен встречей с одной из этих редких ужасок при таких обстоятельствах, чтобы ещё и отреагировать находчиво. По статистике большинство людей за всю жизнь никогда не встречают ужаску. Я же, по-видимому, обладаю неодолимой притягательностью для этой редкой формы жизни — я прямо-таки магнит для ужасок. Которая же это по счёту ужаска, встретившаяся мне лично на пути?
— Э-э… Добрый день! — несколько вяло ответил я. — Вы живёте в, э-э, прекраснейшем маяке. В этот миг я при всём желании не мог придумать ничего более лживого. Чайки образовали круговую стаю и высоко над башней, под серым громадным облаком, кружились, хором вереща, словно
— Обычно к нам редко кто забредает… — сказала ужаска. — Потому что большинству людей не нравится запах. Это первый посетитель с… — Она запнулась и задумалась. — С… э-э… С-с-с… Ха! Понятия не имею! Не помню уже. — Она озадаченно рассмеялась. — Ха-ха! Во всяком случае, с чертовски давних пор. Последний посетитель был так давно, что я совершенно забыла, кто это был. — Она отступила на шаг и обеими руками указала внутрь башни. Её пальцы были такими тонкими, длинными и острыми, как карандаши. — Не желаете чашку чая?
Господи боже мой — приглашение! Вот уж чего я никак не ожидал. Дом ужаски! У меня уже был неприятный опыт с подобным. Тогда, когда я вошёл в антикварную лавку ужаски, а это, как ты знаешь, дорогой Хахмед, кончилось вовсе не хорошо! 13 Но я всё ещё был слишком ошеломлён, чтобы отреагировать с достоинством. Поэтому по-глупому ответил: — Э-э… разумеется! С удовольствием, большое спасибо! — Хотя мне больше всего хотелось развернуться и с криком убежать прочь, уже хотя бы из-за адского смрада. Слишком поздно! Проклятье! Теперь отступать было нельзя, и мне пришлось войти в это пропитанное чайчьим помётом здание.
Одни только угрожающие здоровью обстоятельства внушали мне величайшую тревогу. «Белая башня» — ну и смех! Башня из дерьма было бы куда точнее. Разве испарения жидкого чайчьего помёта не могли переносить болезни? Через микробы в воздухе? Я стал дышать совсем неглубоко и решил ни в коем случае ничего в этом здании не трогать. И всё же мне предстояло выпить там чашку чая, заваренного ужаской. От одной мысли об этом меня мутило. Я ненадолго задумался, не изобразить ли приступ слабости, но моих актёрских средств для такого не хватало. Так что мне ничего не оставалось, кроме как покорно последовать за ужаской в её заражённую башню. Я и дальше старался вдыхать как можно меньше и горячо надеялся, что всё это скоро закончится.
— Разумеется, я уже слышала, что вы на острове, — затараторила ужаска, поднимаясь передо мной по причудливо кривой лестнице из грубо отёсанных лавовых глыб. Внутри всё было иссиня-чёрным — и лестница, и стены. — Наша сигнальная почта от маяка к маяку действует безупречно. Ваше выступление в «Рыбе-факеле» уже стало частью островного фольклора. Вы ведь усыновили гумдуделя? — Она хрипло рассмеялась.
— Ах… в самом деле? — ошеломлённо отозвался я. — Обо мне сплетничают? Вот как! Значит, смотрители маяков и вправду общались друг с другом от маяка к маяку.
— Ну разумеется. Столько знаменитых гостей мы на острове тоже не принимаем. У нас уже бывал один популярный драконгорец, Грифиус, но живой Мифорез — это, конечно, куда более зажигательная тема для разговоров. Вы находитесь в зените своей карьеры. Вы ели запечённую рыбу-факел третьим блюдом, верно? Она была хороша?
— Спасибо, что спросили, — вежливо ответил я. — Она была даже превосходна.
Непринуждённое упоминание имени Одоструга дало мне понять, что она с ним знакома. А если, по её мнению, я находился в зените своей карьеры, значит, мне предстояло скорое падение, верно? Не было ли это уже пророчеством ужаски?
Внутри вонь была уже не столь бесцеремонной, как снаружи, но её вполне хватало, чтобы поддерживать лёгкую тошноту, охватившую меня. Подъём по кривой лестнице тоже ничуть не способствовал моему самочувствию. Однако мы быстро достигли первого этажа башни — того самого, который смотрители маяков обычно используют как жилое помещение. Как ты знаешь, я и прежде осматривал жилища ужасок. Поэтому меня не особенно удивила деревенская обстановка, состоявшая главным образом из необработанной сучковатой деревянной мебели, которая, по-видимому, никогда не встречалась ни со столяром, ни с рубанком. Эта ужаска тоже любила мебель в её естественном, необработанном виде. Там стояли и обязательные экзотические горшечные растения — такие, что не удивишься, если они вот-вот заговорят или запоют. А также различные гротескные устройства, на которые никакое надзорное ведомство не выдало бы разрешения. На стенах висели отдельные листы, похожие на архитектурные чертежи или разрезы башни, испещрённые химическими формулами. Повсюду на полу громоздились древние книги, настолько ужасочно-зловещие на вид, что к ним едва ли решился бы прикоснуться, опасаясь быть проклятым одним лишь касанием. Часть круглого помещения служила кухней, но мне не хотелось даже выяснять, что здесь готовят, каким образом и зачем.
Через вторую дверь я видел продолжение кривой чёрной лестницы, которая, вероятно, вела вверх, к сигнальной лампе. Четыре маленьких окна многоцелевого помещения, на подоконниках которых стояли подзорные трубы, были плотно закрыты. К основному аромату башни ужаски здесь примешивались ноты мускуса, пачули, ладана, камфоры и уксуса — коктейль, подвергавший мою обонятельную выносливость суровому испытанию. Ещё одна смесь запахов — сельдерея и чабера, белокочанной капусты, чеснока, карри и мидий — исходила от чёрного горшка на плите, где варился суп, которого я горячо надеялся не получить в качестве угощения. Кроме того, в густом воздухе висело странное пение, вероятно производимое горшечными растениями; оно напомнило мне о гумдуделях в моём гостиничном номере. Все картины на стенах висели вверх ногами. В основном это были красочные акварели с изображениями растений, каких мне прежде видеть не доводилось. Там же висела большая карта, представлявшая весь континент как единое, неразрывное растительное целое, если я правильно её истолковал. Под ней стояла кровать ужаски — авангардного вида сооружение из смело сколоченного плавника, на котором лежало не меньше двадцати разноузорных и вышитых подушек. С чёрного потолка помещения на нитках свисали похожие на живых чучела чаек с расправленными крыльями, а громадный круглый ковёр под нашими ногами состоял, если я не ошибаюсь, из орнаментально уложенных перьев этой породы птиц. Лишь теперь я понял, что и вся одежда ужаски была сделана из крошечных серых перьев. Включая шляпу.
Чтобы наконец хоть что-нибудь сказать, я спросил: — Э-э… Вы купили эту башню, арендуете её? Или даже сами построили?
— Ничего подобного! — простонала ужаска, выуживая своими тощими заострёнными пальцами тяжёлые чайные чашки с кривой полки. Она дунула в одну из чашек, взметнув огромное облако пыли и чайчье перо. — Мне, так сказать, поручили управление маяком на общественных началах. — Она усмехнулась. — Я эйдернорнская ужаска-алиби.
Она налила чай в чашки из чайника, который выглядел так, словно уже
— Нет, этого я не знал, — ответил я с искренним возмущением. — Это ужасно. Возможно, мои нервы были слишком напряжены, но мне и вправду показалось, что высокий гул горшечных растений при этой теме звучал заметно взволнованнее.
— Да-да, нынешним эйдернорнцам, конечно, ужасно стыдно! — Ужаска издевательски рассмеялась. — Вот они с ходу объявили один из маяков почётной башней ужасок — эти проклятые лицемеры! Башней, которую обслуживают исключительно ужаски. Проблема ужасок решена! — Она посмотрела на меня так, будто ожидала комментария. Гудение снова стало тише.
— Ну да, э-э… всё же, — ответил я настолько дипломатично, насколько мог. — Хотя бы, м-м, попытка загладить вину, верно?
— Чепуха! — огрызнулась ужаска. — Какая там компенсация! Разумеется, мне выделили самый старый и самый обветшалый маяк из всех. А за ремонт пришлось платить самой. Но, ну… бесплатная еда в островных заведениях и бесплатный абонемент в театр — тоже не пустяк. И медицинское обслуживание. Так что… — Она пожала плечами. — В общем, я жалуюсь на слишком высоком уровне. Другим ужаскам в Замонии живётся далеко не так хорошо.
— Мне это известно, — подтвердил я, кивнув. — А как вообще становятся, э-э, ужаской-смотрительницей маяка?
— Проще простого. Поскольку я последняя ужаска Эйдернорна, на эту должность подала заявку только я — и без труда обошла всех конкурентов! — Она жутко захихикала, ставя передо мной полную чашку чая. — Вы обязаны были взять меня, потому что других ужасок попросту не осталось! Ха-ха!
Я чопорно поблагодарил её и уселся на один из сучковатых стульев, сидеть на котором было примерно так же удобно, как на ржавой доске с гвоздями.
— Всё-таки это лучше, чем в Косом Ряду врать туристам за милостыню по руке выдуманное будущее. Или всучивать им на пляже ужаскины травы по совершенно грабительским ценам, — продолжала старуха. — Этим я раньше и занималась. Питалась мерзомидиями и по ночам спала под перевёрнутыми вёсельными лодками. А здесь у меня есть надёжная крыша над головой, и я могу спокойно предаваться своим ужаскистическим исследованиям.
— О, вы занимаетесь исследованиями? — вежливо спросил я. — И что же вы исследуете?
— Чайкино дерьмо! — проскрипела она. — Я исследую помёт эйдернорнских чаек.
— А! Это, э-э… интересно.
— Нет! — энергично возразила она. — Ничего интересного. Это, по сути, самое последнее дело. Всё равно что сказать: «Я изучаю крысиные блевотные массы. Или кошачью мочу». Но ведь кому-то нужно этим заниматься, верно? К тому же я убиваю двух мух одним ударом.
— В каком смысле? — Действительно ли я хотел это знать? Нет. И всё же спросил? Да. Я тут же пожалел об этом.
— Видите ли, чайчий помёт на этом острове уже тысячелетиями используют как строительный материал. И всё-таки его никто никогда не исследовал. Поскольку ни на дорогой ремонт маяка, ни на приличную тему для исследований у меня денег не было, я придумала совместить одно с другим. Можно сказать, наняла чаек каменщиками и одновременно изучаю их как объекты исследования. Их самих и их помёт. — Она торжествующе ухмыльнулась.
Я постепенно начал понимать. — А-а… Значит, вы…
Ужаска кивнула. — Именно. Я кормлю чаек — и, собственно, это всё. Каждое утро разбрасываю с вершины маяка птичий корм, который застревает в пористой кладке и её щелях. Потом они прилетают, выклёвывают зёрна из камней, переваривают их, едят дальше и… ну да… — Она пожала плечами. — У них очень быстрый обмен веществ.
— Они цементируют маяк своим помётом! — воскликнул я. — Гениально! Просто, но гениально.
— Именно. Остальное довершает эйдернорнский климат. Дождь смешивается с помётом и превращает его в цемент. Солнце и ветер его высушивают. И шлифуют. Потом ложится следующий слой. И следующий. И следующий. Маяк становится всё толще, выше и прочнее. Всё так же просто, как поливать растение. Или откармливать животное. Маяк растёт и процветает. А заодно чайки снабжают меня предметом моих исследований — свежим помётом. Я его собираю и исследую, анализирую и рассматриваю под микроскопом, сушу и систематизирую. Ну, помётоведение, как оно есть. Мал золотник, да дорог. — Она снова засмеялась.
Разве это не поистине гениально, дорогой Хахмед? Выходит, даже ужаски на Эйдернорне могут вызывать подозрения в гениальности. Надо же было додуматься до маяка, который сам себя строит и беспрестанно реставрирует. Perpetuum mobile среди зданий, с неиссякаемым запасом помёта в качестве стройматериала. И снова маяк сперва обманул меня своим внешним видом, затем удивил и лишь потом внушил уважение. Я осторожно отпил крошечный глоток чая. Он был ледяной и отвратительный на вкус.
— Моё систематическое исследование чайчего помёта принесло самые поразительные открытия. Он годится не только как строительный материал, но и для других изделий. Из чайчего помёта можно сделать всё что угодно. Ваша чайная чашка, например, сделана из него.
Если бы я не взял себя резко в руки, то, вероятно, тут же прыснул бы чаем из ноздрей на пернатый ковёр. Но в приступе храбрости я удержал его в раздутых щеках, а затем с рвотным усилием протолкнул в горло. Я немедленно поставил чашку, твёрдо решив больше никогда к ней не прикасаться.
— Вот как? — холодно отозвался я. — В самом деле?
— Да, — сказала ужаска. — Сейчас я работаю над мылом из чайчего помёта. Но до серийного производства оно ещё не дошло. Я уже месяц моюсь им, однако пенится оно не слишком хорошо.
Вот откуда здесь этот запах — даже при закрытых окнах. Я отчаянно пытался сменить тему.
— Значит, все смотрители маяков — э-э, исследователи? — спросил я.
— Мгмн… да! — Ужаска кивнула, усаживаясь на
— Нет такого предмета, который был бы слишком ничтожен для научного внимания, — ответил я. — В настоящее время я усиленно занимаюсь гумдуделями.
— Это и впрямь очень интересные создания, — подтвердила ужаска, и мне почудилось, будто в её голосе прозвучало нечто вроде уважительного признания. — Загадочные и музыкальные. Склизкие и одновременно прекрасные. Истинные мастера размножения, знаете ли.
Я кивнул.
— Они совершенно выпадают из эйдернорнской естественной истории и не состоят в настоящем родстве ни с чем, хотя похожи на нескольких животных. Никто не знает, откуда они взялись. Одни утверждают: с морского дна. Другие: из бесконечных глубин космоса. Некоторые даже считают, что верно и то и другое. — Она лукаво погрозила мне указательным пальцем. — Но только не вздумайте верить, будто они умеют предсказывать погоду! Это миф.
— Я уже это заметил, — ответил я. — Их погодные прогнозы весьма ненадёжны. Похоже, их способности лежат в иной области. Только я пока не знаю, в какой. Но когда-нибудь обязательно выясню.
Ужаска задумчиво прихлебнула чаю. — Вот это правильный настрой! Видите ли: главное ведь то, что получается на выходе, — сказала она. — А у чайки на выходе получается чайчий помёт. Совершенно особая смесь, которая делает эту птицу столь ценной для эйдернорнской культуры, особенно в отношении архитектуры. Без этих выделений остров остался бы незастроенным. И даже необитаемым — при здешней-то жестокой погоде. А значит, и вовсе без культуры. К тому же чайка — чрезвычайно умное животное. Своенравное, уверенное в себе, свободолюбивое, нонконформистское, бунтарское. Чайка, если позволите так выразиться, — это ужаска среди птиц. — Она указала на себя. — Шумная, визгливая, непоседливая. Редко оседлая, многими презираемая и часто гонимая. Но всегда там, где происходит что-то решающее. Животное, которое тянется к цивилизации и обществу. И только не говорите: как крысы. Или: как тараканы. Потому что чайки — не вредители и не разносчики заразы. Нет, напротив. Чайки чисты, даже безупречно гигиеничны. Они убирают наш мусор, трупы животных. Чайки — существа выше нас. Они умеют летать. А драконгорец умеет летать? — Ужаска взглянула на меня испытующе.
— Нет, — вынужден был признать я, потупившись. — Только в моих снах.
— Чайки останутся и тогда, когда Эйдернорн со всеми прочими своими жителями погибнет. Просто улетят туда, где что-то происходит. Таковы чайки! И ужаски тоже. Нас не выгонишь и не сломаешь.
— Я хотел бы узнать одну вещь, — отозвался я. — Каким сигналом пользуется этот маяк? Я слышал, у каждого смотрителя маяка свой собственный способ.
— Ну а чем же ещё? — Ужаска ухмыльнулась. — Как вы думаете?
Я напряжённо задумался. — Постойте-ка! — воскликнул я наконец. — Вы ведь не хотите сказать, что…
— Дерьмом! — торжествующе объявила старуха. — Для этого чайки тоже годятся.
— В самом деле? — изумился я. — Но как? Как посылают маячный сигнал из, э-э… птичьего помёта? Сжигаете его или что-нибудь в этом роде?
— Нет. Сигналом служит сам маяк.
— Вот как? — Я по-прежнему ничего не понимал.
Ужаска улыбнулась, исполненная гордости. — Вечером чайки покидают здание. Спят они в другом месте. Тогда маяк остаётся голым. И, как только садится солнце, он начинает светиться.
— Вы хотите сказать… весь маяк? Благодаря…
— Именно! — ужаска опередила мой вывод. — Фосфору! Чайчий помёт светится в темноте. В нём чрезвычайно много фосфора. Это из-за эйдернорнских светящихся ракушек, которых чайки так любят есть. Ночью весь маяк сияет, как полная луна. С моря его видно за много километров. Он сам себе огонь. Поэтому его называют Белой башней. По-настоящему белой она становится только ночью. Похожа на белоснежный призрак маяка. Я однажды видела её с лодки. Страсть как жутко! У-у-у… — Ужаска помахала своими тощими пальцами.
— Невероятно! — изумился я. — Значит, это действительно perpetuum mobile. Ему вовсе не нужно топливо.
Ужаска ухмыльнулась. — Это как посмотреть! Во всяком случае, его у нас вдоволь.
— Вдоволь чего? — озадаченно спросил я. — Вы говорите о топливе?
— Фосфоресцирующая краска — не единственный полезный продукт, который можно получить из чайчего помёта, — продолжила поучать ужаска. — Есть ещё и газ. Биологический метан. Это исключительно мощное топливо, если умело его переработать. У меня в подвале столько высушенного чайчего помёта, что я могла бы запустить на нём ракету до самой луны. И я говорю не о маленькой праздничной ракете. — Глаза ужаски сверкнули.
— Ракету? — спросил я. Её пламенная речь меня озадачила. — Я уже видел, что некоторые маяки подают сигналы взрывными снарядами. Вы тоже?
Огонь в глазах ужаски тут же погас. Она покачала головой и отмахнулась. — Нет-нет! — сказала она. — Для этого требуется особое разрешение. Я, э-э, лишь немного экспериментирую. Это всего-навсего один из многих побочных продуктов исследования чайчего помёта. Ха-ха! Никого это не интересует, кроме старой ужаски. Но и это ещё далеко не всё! Из этого помёта можно извлечь много чего. Знаете, что из него можно заваривать чай?
— Нет! — в ужасе ответил я. И знать этого совсем не хотел. Я отодвинулся вместе со стулом ещё немного дальше от чайной чашки. То, что ужаска так упорно говорила о предмете своих исследований, ничуть не облегчало мне попыток не замечать назойливый запах. Я отчаянно искал хоть какую-нибудь тему для разговора, чтобы увести беседу в другое русло. Наконец мне кое-что пришло в голову.
— О… если позволите? — спросил я. — Не могли бы вы позволить мне сделать ваш небольшой карандашный набросок, пока мы беседуем? — Я вытащил альбом для рисования. — Для моих, э-э, фарологических исследований. Это у меня профессиональная болезнь. Вы можете при этом свободно двигаться.
— Да-да! — восхищённо воскликнула ужаска. — Я вовсе не против! — Она приняла позу. — Мой портрет! Нарисованный самим великим Мифорезом! Господи боже! Кто же будет настолько глуп, чтобы от этого отказаться? Рисуйте на здоровье! Увековечьте меня, великий мастер! Не стесняйтесь!
Легендарное врождённое тщеславие ужасок! Ты ведь это знаешь, Хахмед? Хотя они печально известны тем, что своим видом доводят до слёз детей, а порой даже закалённых взрослых, большинство из них собой очарованы так же, как самовлюблённый театральный актёр — собственным отражением в зеркале. Я достал из плаща карандаш.
— Ах, боже мой! — воскликнула ужаска. — Я ведь ещё даже не представилась! Как невежливо. Сюда так редко кто-нибудь заглядывает, что я растеряла все хорошие манеры. Это тоже своего рода профессиональная болезнь. — Сидя, она слегка присела в реверансе. — Меня зовут Инацея. Инацея Анацаци.
При имени Анацаци я слегка вздрогнул.
— Очень приятно! Э-э… Ваша фамилия Анацаци? — озадаченно спросил я. — Вот как… Вы, случайно, не родственница ужаски по имени Инацея Анацаци? — Это само у меня вырвалось, я ничего не мог с собой поделать.
— Я знала, что вы это спросите! — торжествующе воскликнула ужаска. — И мне даже не пришлось прибегать к ясновидению. Я, помимо прочего, знаю из ваших книг, что вы знакомы с Инацеей. Она мне троюродная кузина. Мы даже довольно долго жили вместе. И поныне нас связывает тесная письмовражда.
— В самом деле? — спросил я. — Вы сейчас сказали «письмовражда»? Наверное, вы имели в виду «письмодружба».
Ужаска захихикала. — Нет — вражда. Хо-хо! Именно так. Так ужаски называют близкую переписку, в которой страсти кипят. Потому что, будем честны: во многих переписках обсуждаются спорные мнения. И порой дело доходит до ножей! Так что слово «письмодружба» вообще-то лживо, верно? Давайте называть вещи своими именами! Поэтому мы считаем «письмовражду» более подходящим словом.
— Да, по крайней мере честно! — признал я.
Вот это было совпадение! Я находился далеко-далеко от Книгорода. Я пересёк весь замонийский континент, переправился через пролив. И один из первых маяков, куда мне здесь позволили войти, принадлежал не просто ужаске — нет, она ещё и состояла в родстве с Инацеей Анацаци! С твоей лучшей подругой-ужаской, дорогой Хахмед! Ну разве это постижимо? Ты хоть немного поражён? Чувствуешь, как невидимая лента судьбы приковывает нас друг к другу? Разве это не романтично?
— Да, в письмах мы грызёмся из-за чего угодно! — бодро продолжила ужаска. — Политика, культура, ужаскизм, мода, сплетни — да всё на свете. Назовите тему — и у Инацеи с Инацеей найдутся по ней противоположные мнения. А дальше начинается вот что: мнения становятся убеждениями. Убеждения — доводами. Доводы становятся оскорблениями. Оскорбления — ругательствами. Ругательства — ужаскиными проклятиями. И это только начало! Иногда мы неделями забрасываем друг друга письмами с угрозами. Или посылаем друг другу посылочки с отборными мерзостями внутри. Чайчий помёт, жабья блевотина — всякое такое. Потом снова успокаиваемся. Миримся. Меняем тему. Пока опять не грянет! И тогда всё начинается сначала! Вот как устроена ужаскистская письмовражда. — Она гордо ухмыльнулась.
— Любопытно, — отозвался я. — Звучит как-то увлекательнее, чем, э-э, обычное почтовое общение.
— Это куда творчеснее обычного сюсюканья. По сути, вид искусства. — Ужаска схватилась за сердце. — Но плохо действует на давление! У меня всякий раз сердце к горлу подскакивает, когда я нахожу в почтовом ящике посылочку от Инацеи. А если оттуда ещё и живая летучая мышь выпорхнет, тогда… — Она возбуждённо замахала руками.
— Не могли бы вы посидеть немного спокойнее? — попросил я. — Мой набросок…
Ужаска послушалась и села как свечка. — Мы учились в одной школе, — сказала она. — Инацея и я. В интернате для ужасок.
— Для ужасок существуют интернаты?
— Да, конечно. В Замонии их три. И все в Хутценских горах. — Она хрипло рассмеялась. — Ужаски тоже достигают того возраста между детством и юностью, когда родителям больше всего хочется интернировать их на тюремной ферме вместе со сверстницами, пока худшее не минует. Ужаскитет. Так у нас называют этот кошмарный жизненный период. Сами знаете: гормоны, прыщи, гнойные мешки, любовные страдания, волосы в странных местах, резкие перепады настроения. Словом, ужаскитет. Эти исправительные колонии для ужасок-подростков и называют «интернатами для ужасок». Есть ли от них педагогический эффект? Да и нет. Во всяком случае, совсем не тот, о котором мечтали основатели этих интернатов. Это уж точно. — Она прикрыла рот рукой и захихикала по-девичьи.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил я. — Не могли бы вы поменьше двигаться?
Ужаска скрестила руки и устремила взгляд в прошлое. — Если запереть дюжину ужасок на вершине ужаскитета на долгий срок в общей рабочей и спальне — что получится в конце? Воспитанные молодые взрослые с ужаскиным аттестатом зрелости? Нет. Получится дюжина воинственных юных ужасок с опытом употребления дурманящих средств, заключивших тайный союз на всю жизнь. — Она снова рассмеялась, на этот раз нарочито бунтарски. — А-ха-ха-ха! Старшие ужаски могут быть склонны к одиночеству, но от своих корней они не отрекаются никогда! Никогда! Родственные связи и дружба юности — для всякой ужаски святые вещи. Интернаты — вот причина, почему у воинственного ужаскизма такая прочная основа. Почему наша система тайных союзов действует даже после того, как мы годами жили порознь на огромном расстоянии. Ты училась в таком-то ужаскином интернате в таком-то месте? У дипломированной ужаски Какеётам? Я тоже! Иди ко мне на грудь! Давай заварим беленовый чай и испечём мухоморный пирог! Да, вот так и устроено ужаскино сестринство на всю жизнь. Одна ужаска другой уха не откусит — знаете эту поговорку? Вашим братствам и студенческим союзам с этим не тягаться, вы, неужаски.
— В цельности ужаски я никогда бы не усомнился, — с глубоким убеждением ответил я, продолжая сосредоточенно работать над её портретом. А это оказалось куда труднее, чем я думал.
Инацея Анацаци хлопнула ладонью по столу. — Какими бы средствами они ни пытались выбить это из нас, у них ничего не выйдет.
— Нет, — искренне сказал я. — Не понимаю.
— Мы, ужаски, и сами себя не понимаем! — воскликнула ужаска, раскинув руки. — Это невежество в высшем совершенстве. — Она сверкнула на меня фанатичным взглядом. — Ещё чайку из чаек?
— Э-э, нет, спасибо! — Я отмахнулся и сделал вид, будто продолжаю рисовать с гениальным видом. Но ничего подобного не было. Я как раз заметил, что едва ли существует что-нибудь невозможнее, чем извлечь из лика ужаски льстивый портрет. — А это вроде закона? — спросил я, чтобы выиграть время. — Что в каждой башне непременно должны вести исследования?
Инацея задумалась. — Скажем так: это неписаный закон. Моральная обязанность каждого смотрителя маяка. Общественная задача, которую он исполняет без принуждения и без ропота. Это древнейшая традиция, которую никто не ставит под вопрос. Никто уже толком не знает, как она вообще возникла. Но ни один смотритель не занял бы маяк, не посвятив себя одновременно изучению какой-нибудь области. Чем она глуше и неизведаннее, тем лучше! Так мы вносим вклад в многообразие местной культуры, искусств и наук. Это так же важно, как охрана видов. Наша островная культура — нежное растеньице в суровом климате. — Ужаска страдальчески простонала.
— Почему так? — Это меня по-настоящему заинтересовало. — Почему гуманитарным наукам здесь приходится так тяжело?
— Эйдернорн — остров крайностей, — продолжила она, стараясь показать мне свою лучшую сторону, хотя таковой у неё не было. — Не только в отношении погоды и ландшафта, но и по части духовного климата. Люди здесь либо чрезвычайно образованны, либо чудовищно невежественны. Либо всецело одухотворены, либо совершенно ленивы мыслью. Между тем почти ничего нет, никакой умственной середины. Одни исследуют что-нибудь, другие верят во что-нибудь. Большинство эйдернорнцев предпочитает работать руками, немногие остальные — головой. Абсолютная элита головных работников ютится в маяках. Обычный островитянин предпочитает не проблематизировать вещи. Пресловутая народная вера! На Эйдернорне она особенно сильна.
— Вот как? — рассеянно спросил я. Портрет тревожил меня всё сильнее. В таком виде я не мог ни за что показать его ужаске, не навлекши на себя неисцелимое проклятие. Но чем дольше она несла вздор, тем больше у меня было времени хоть немного его подправить.
— Эйдернорнцы верят почти во всё, чего не видно, — продолжила ужаска. — Главное, чтобы оно либо было невидимым, либо сверхкрошечным, либо так хорошо пряталось, что его никогда не увидишь. Тогда средний эйдернорнец поверит в него без колебаний. Нередко даже с фанатической убеждённостью. Волновые русалки, пляжные эльфы, илистые духи, дюнные кобольды, отмельные черви, эфирные духи, туманные ведьмы — на этом острове все они реальны. Чем недоказаннее, чем менее проверено, чем неизученнее, тем лучше. Здесь почти считается предосудительным верить во что-то, что можно увидеть и схватить руками.
Ужаска, казалось, душила длинными пальцами невидимого человека прямо перед собой. — Тогда это была бы не вера, а знание. Упаси боже! Знание! Тьфу! Оно годится разве что для заносчивых яйцеголовых в маяках. Гордый эйдернорнец обращает свою веру исключительно на нечто непостижимое. — Она отпустила свою невидимую жертву.
— В самом деле? — спросил я. Я понятия не имел, к чему клонит это старое пугало. Я стёр несколько бородавок, но это ровным счётом ничего не дало.
— Так что будьте осторожны, когда говорите с эйдернорнцами об их невидимых сожителях! Ясно? Стоит усомниться всего в одном дюнном кобольде — и у вас на шее уже серьёзная трактирная драка или судебный процесс. Тут они шуток не понимают! Знаете, что на Эйдернорне есть кобольдская полиция?
Я покачал головой. — Нет. Не знаю. Что такое, э-э, кобольдская полиция?
Ужаска вздохнула. «Это отдел специальных расследований городской стражи Эйдергарда. Особое подразделение, которое занимается только делами кобольдов».
«Делами… кобольдов?»
«Да. Это уголовные дела — чаще всего мелкие кражи, незначительный вандализм, едва доказуемые взломы и тому подобное, — в которых пострадавшие убеждены, что стали жертвами кобольдской преступности. На Эйдернорне ни для кого не тайна, что ещё ни одно кобольдское дело не было раскрыто так, чтобы пострадавший остался доволен. Но служащие всё равно обязаны расследовать каждое такое дело. Таков закон».
Теперь усмехнулся и я. «Вот как?» — переспросил я.
«Ну… сперва они опрашивают людей, находившихся поблизости от места преступления: „Не видели ли вы кобольда возле места преступления в такое-то и такое-то время?“ Или спрашивают подозреваемых: „Есть ли у вас связи с преступными кобольдами? Вращаетесь ли вы в кобольдских кругах? Не состоите ли вы в родстве, свойстве или романтической связи с ранее судимым кобольдом?“ Иногда они ставят кобольдские ловушки с лакрицей — кобольды якобы без ума от этой солёной дряни. Или ищут под микроскопами мельчайшие следы — ведь кобольды, как известно, довольно маленькие. Они исследуют кобольдий помёт, который, впрочем, чаще всего оказывается мышиным. Ну и так далее, всё в таком роде. В конце расследования они обычно приходят к пострадавшим и утешают их: „Нам очень жаль, но кобольдам, к несчастью, удалось скрыться и, вероятно, покинуть остров. Мы вынуждены сдать дело в архив, поскольку кобольды теперь находятся вне пределов нашей юрисдикции. Или утонули“. Они прикидываются некомпетентными служащими, от которых кобольды ускользнули, понимаете?»
Ужаска постучала себя по лбу.
«А потом ещё дают себя пооскорблять за нерадивость и халатность: „Вы ещё называете себя кобольдским полицейским?“ — ругаются люди. — „Не смешите меня! Да вы кобольда не узнаете, даже если сядете на него! А он вас за зад укусит! Да вы с этими кобольдами заодно! Коррумпированный кобольдский дружок!“ Ну да, и всё
«Понимаю, — сказал я. — Кто верует, будет блажен».
Ужаска развела руками. «Вот именно! С другой стороны, разве это не прекрасное свидетельство эйдернорнской терпимости? Они делят свой маленький остров даже с народами, которых вовсе не существует. Кто ещё может похвастаться таким в этом мире, враждебном ужаскам?»
Ужаска налила себе ещё чаю, а я с тревогой разглядывал портрет, каким он был сейчас. Покажи я ей его сейчас — она осыплет меня проклятиями ужасок. Меня прошиб пот.
«К тому же куда проще, — продолжала сетовать ужаска, — свалить постоянные исчезновения людей или животных на каких-нибудь водяных троллей или ветровых ведьм. Раньше и нас, ужасок, считали за это виновными. Лишь когда люди продолжали исчезать, хотя ужасок на острове уже давно не осталось, всё это прекратилось».
Я насторожился. «Неужели с Эйдернорна и впрямь так много людей необъяснимо исчезает? Я узнал об этом в музее. И прочёл в газете».
«Ещё как. Даже крупные предметы — лодки или корабли в море. На суше — целые кареты, вместе с кучером и пассажирами. В последнее время всё чаще».
«Но ведь эти происшествия не всегда приписывают только мифологии острова — или Квакваппе? — вставил я, чтобы слегка блеснуть своими свежеприобретёнными познаниями об Эйдернорне. — Эйдернорн — место опасное, об этом совершенно официально сообщают даже в музее. На людей нападает ядовитая или кусачая морская живность, рыбацкие лодки заглатывают гигантские осьминоги, целые дома уносят смерчи. Разве этого недостаточно для объяснения загадочных несчастных случаев?»
При упоминании Квакваппы ужаска слегка вздрогнула и отмахнулась. «Разумеется, и это тоже. А ещё глупость людей, которые подвергают себя таким опасностям. Ходят по отмели во время прилива или эйдербласта. Купаются в действующих гейзерах и всё такое». Ужаска покрутила острым указательным пальцем возле виска. «Эйдернорнской администрации этого объяснения достаточно. А мне — нет».
«Нет?» — удивлённо спросил я. — «Так у вас есть другое объяснение?»
Ужаска долго смотрела на меня искоса, словно по моей внешности оценивала мою верность и скрытность.
«На Эйдернорне есть вторая природа, — наконец ответила она странно бесцветным голосом. — Природа над природой. Не фольклорная чепуха вроде волновых эльфов или илистых русалок, а нечто весьма конкретное. И всё же неосязаемое. Неосязаемое в самом буквальном смысле слова».
«Что вы имеете в виду?» — спросил я, озабоченно разглядывая нелестный портрет. Дело было не в том, что он у меня не получился, а в том, что Инацею Анацаци я, собственно говоря, очень даже хорошо уловил.
Ужаска выпрямилась. «Я знаю об этом недостаточно, чтобы иметь собственное мнение. Я всего лишь чаепомётолог. Вам следует спросить других смотрителей маяков. Тех, что ведают вещами повыше, чем я».
Она всё чаще говорила загадками. Неужели среди смотрителей маяков существует иерархия? И что означало это пустословие о «второй природе»? Мы ведь не забредали на эзотерическую почву? К ней, к несчастью, питает слабость каждая ужаска, как тебе известно, мой лучший Хахмед.
Ужаска вдруг вскочила со стула, подошла к одному из окон и распахнула его. Внутрь ворвался нахальный запах чаечьего помёта и ещё пуще отравил воздух в комнате. Вероятно, она назвала бы это «проветриванием».
«Эйдернорнцы твёрдо верят во всякую всячину, которой вовсе не существует, — сказала она. — Но одновременно отрицают вещи, которые могут ежедневно видеть собственными глазами. Они поклоняются невидимому и несуществующему. И в то же время не замечают главного. Хотя оно висит прямо над их головами».
«Что вы хотите этим сказать?»
Ужаска указала в окно.
«Облака! — обвиняюще воскликнула она. — Они видят их каждый день. Они висят прямо над их толстыми черепами. Но те предпочитают не замечать их. Опускают головы и таращатся в землю».
«Облака?» — спросил я, точно меня ударило током. — «Вы тоже находите их столь примечательными? Они завораживают меня с самого прибытия. На меня они почти производят впечатление чего-то…»
Ужаска резко перебила меня, захлопнув окно. Она выглядела так, словно сама испугалась своих последних слов. Казалось, она то краснела, то бледнела. «Я сказала слишком много», — пропыхтела она, неся чашку к раковине. Голос её совершенно изменился: теперь она говорила резко и отрывисто. «Слишком много».
Она, казалось, бранила себя, звеня посудой. «Вот что бывает, когда неделями почти ни с кем не разговариваешь. Стоит подвернуться случаю — и тебя всякий раз переполняет». Она вернулась к столу и, тяжело дыша, скрестила руки на груди. «А портрет? — резко сменила она тему. — Он готов?»
«Н-н-н… нет», — неуверенно ответил я. — «Он, э… он…» Я в панике взглянул на лист. Он выглядел как объявление о розыске преступного огородного пугала. Я никак не мог показать ей его таким.
«Ну-ка покажите! — потребовала ужаска. — Я хочу его увидеть. Пожалуйста!»
Внезапно меня осенило. «Это невозможно», — твёрдо сказал я.
«Что? Почему?» Она ядовито сверкнула на меня глазами.
«Потому… потому что он… ещё несовершенен. Моя художественная честь не позволяет мне показывать его таким. Мне нужно ещё, э… доработать его. Довести до совершенства. Ему недостаёт последнего штриха. Могу я прийти ещё раз в ближайшие дни? Чтобы вручить вам результат?»
«Разумеется! — улыбнулась ужаска. — Вы и вправду тот неподкупный перфекционист, о котором все говорят!»
«Вот именно! — подтвердил я. — Никаких полумер! Всегда сто двадцать процентов». С облегчением я убрал карандаш.
Ужаска проводила меня к лестнице. Едва мы добрались туда, она вдруг вырвала у меня из рук альбом для рисования, который я всё ещё держал. Она отступила на шаг, чтобы рассмотреть свой портрет. У меня едва не остановилось сердце.
Она долго и внимательно изучала рисунок: то распахивала глаза, то щурилась, держала его то на вытянутой руке, то прямо перед носом, словно у неё
Ужаска тяжело выдохнула. Затем снова глубоко вдохнула, словно запасалась воздухом для предстоящей тирады. Наконец она трижды цокнула языком.
«Да это же великолепно! — воскликнула она. — Ну вы и старый обольститель! Неужели я и правда всё ещё так привлекательна?» Она погрозила мне указательным пальцем с острым ногтем. «Или вы немножко приукрасили?»
У меня не было слов. «Я… э…» — пробормотал я.
«Простите, пожалуйста, за мой выпад, — сказала ужаска, возвращая мне альбом. — Терпение просто не моя сильная сторона. Можете улучшать его сколько вам угодно. Хотя я и не знаю, что там ещё можно улучшить».
Затем она схватила меня за руку. Сперва я решил, что она хочет на прощание пожать мне лапу, но она лишь вцепилась мне в запястье и притянула к себе. Потом наклонила голову совсем близко к моему лицу. На один ужасный миг я испугался, что она запечатлеет на мне поцелуй. Но вместо этого она прошептала мне в ухо нечто так тихо, что я едва разобрал:
«Два добрых совета на ближайшее время! — прошелестела она. — Во-первых: ни в коем случае не ходите в Город без дверей! Никогда! Сторонитесь этого места, если вам дорога жизнь!»
Опять! Город без дверей. Все кому не лень давали мне противоречивые рекомендации насчёт этой так называемой «достопримечательности» острова: мой крёстный поэт Данцелот, доктор де Бонг, Грифиус фон Одоструг и теперь ужаска. То мне непременно следовало его увидеть, то ни в коем случае не следовало. Эффект был как от книги, получившей равно восторженные гимны и разгромные рецензии: хочется прочесть её и составить собственное мнение. Теперь мне непременно хотелось увидеть Город без дверей самому, причём как можно скорее.
Ужаска ещё раз внимательно оглядела меня с головы до ног.
«И во-вторых! — громко сказала она. — Никогда не носите зелёные гетры с красным жилетом!» Она схватила меня за руку и проводила к лестнице.
Когда я наконец, всё ещё одурманенный и ошеломлённый тревожащим парфюмом башни и бреднями ужаски, вывалился наружу, я заметил, что птицы вернулись и снова целиком завладели ею. На каждом камне и в каждой сколько-нибудь крупной расщелине сидели по одной, а иногда по две или три чайки друг на дружке. Белая башня вновь стала серой и живой. Даже теперь, когда я знал, в чём тут дело, это зрелище тревожило меня, а башня казалась ещё зловещей, чем прежде. Просто неестественно, когда здание движется и издаёт тысячеголосое воркование и карканье. Я опустил взгляд на свои зелёные гамаши и разглядывал их со смешанными чувствами. Затем я торопливо набросал диковинную башню и направился к следующей каретной станции. Моя потребность в фарологических познаниях на сегодня была удовлетворена с лихвой.
Двенадцатое письмо
Дорогой Хахмед,
теперь уж я и впрямь не могу пожаловаться на недостаток общества гумдуделей. Их популяция в террариумах буквально удвоилась. Стало быть, эти музыкальные моллюски, вероятно, размножаются непрерывно, раз уж принялись за дело. Похоже, передышки после беременности и родов у них не бывает. Может, потому, что они постоянно меняют пол? Впрочем, демографический взрыв в моём гостиничном номере не слишком меня заботит, если не считать звукового фона. Сами по себе гумдудели очень неприхотливы: им нужно лишь немного воды и пищи. Наблюдать за кишением и толкотнёй в террариумах по-прежнему увлекательно и поучительно. Интерес мой к этому никогда не ослабевает, а к флейтению и гудению я уже так привык, как к вечному шуму морского прибоя и свисту ветра — двум самым надёжным звуковым спутникам на Эйдернорне.
Но вернёмся к маякам:
ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №4
Недавно я чувствовал себя особенно отдохнувшим и предприимчивым, поэтому ещё за завтраком решил исследовать самый первый в истории Эйдернорна маяк — «Бенгальскую свечу», также называемую «Чёрной свечой», — единственный, удостоенный изображения на почтовой марке в МУФЮЭЙКУ, — помнишь? В путеводителе он упоминается лишь вскользь, возможно, потому, что расположен в особенно глухом месте, труднодоступен и не действует, — потому-то я до сих пор его и игнорировал.
Вершина Северных утёсов — самое высокое место Эйдернорна, и, если там находится маяк, оттуда мне должен открываться наилучший вид на весь остров — таково было моё ожидание. Поэтому я поставил себе целью взойти на эту вершину, несмотря на любые возможные препятствия. По дороге туда, согласно путеводителю, находится ещё одна редко посещаемая эйдернорнская достопримечательность: места гнездования и выведения птенцов пляжебегов, строящих гнёзда в крутых прибрежных скалах Северных утёсов. Мимо этих гнездовий проходит деревянная лестница, ведущая к Чёрной свече, и потому можно наблюдать, как эти странные птицы выращивают потомство, не подвергая опасности их экологическую систему, как обещал мне путеводитель. Если повезёт, сказано там, можно даже увидеть одного из пляжебегов, покидающих гнездо, во время его первого и последнего полёта; среди знатоков это считается одной из высочайших вершин полноценной жизни орнитолога. Что ж, я не профессиональный птицелюб, но как писатель ради вдохновения страстно изучаю странных птиц всех видов в их необычном поведении.
Для поездки туда я нанял карету прямо до вершины Северных утёсов, а обратно хотел дойти пешком до ближайшего селения — чтобы там вновь взять карету до Эйдергарда. Так я сберегу силы для, вероятно, утомительного подъёма и последующего исследования местности.
Я терпеливо выслушал почти непонятную диалектную тарабарщину кучера, из которой сумел распознать лишь постоянно повторявшиеся слова «гнёзда пляжебегов» и «Вондеркандель». Лягушлинг высадил меня у подножия утёсов, и я приступил к восхождению к башне, которой снизу не было видно.
Я удивился, как мало тяготил меня подъём по выветренной деревянной лестнице, зигзагами ведущей вверх по утёсам. Это сотни кривых и косых ступеней, сколоченных неутомимыми береговыми гномами, которые ещё несколько недель назад вынудили бы меня сделать множество передышек. Теперь я проходил этот маршрут так же легко, как хорошо тренированный легкоатлет выполняет утреннюю разминку. Я и впрямь миновал целую колонию гнёзд пляжебегов, устроенных в скальных нишах. Смотреть и слушать, как визжащие птенцы этого непривлекательного вида жадно выпрашивают
После того как я увидел, как молодой пляжебег выпрыгнул из гнезда и совершил свой первый полёт, я счёл свой орнитологический план выполненным безупречно. Впервые одна из этих птиц показалась мне красивой и изящной. Она лишь широко расправила крылья и затем больше ни разу ими не шевельнула, пока, описывая нисходящую спираль, скользила к бухте. Приземлилась она где-то вне поля моего зрения.
То, что я увидел, достигнув вершины утёса, было не чудом архитектуры, а чудом природы, геологической диковиной поразительных размеров: эта скальная игла высотой около ста пятидесяти метров и диаметром примерно двадцать пять метров вовсе не огромный вулканический конус, подобный Лахарламагме, Нумаци или Кластопиру. Как я теперь знаю благодаря своим изысканиям в скромном фарологическом отделе островной библиотеки, из отверстия этого жерла много веков извергалась раскалённая лава, словно из гигантской бенгальской свечи, — видимая издалека. Этот непрестанный выброс долго служил островным рыбакам надёжным ориентиром в бурю, туман и прочую тяжёлую погоду, отчего вулканическая игла и получила своё название. Итак, первый «маяк» Эйдернорна был создан самой природой. Лишь после того, как Бенгальская свеча погасла, сметливым островитянам пришло в голову применить принцип этого природного маяка к искусственным сооружениям — таково подлинное начало эйдернорнской истории маяков.
Бенгальская свеча, между прочим, — лишь один из меньших боковых выходов для магмы, поднимающейся из недр земли. Лавовые тоннели и пещеры на этом острове не редкость, но обычно они находятся под землёй и пролегают горизонтально. Эта штука выросла вверх, словно диковинный гигантский гриб.
Почему, спрашиваю я себя, в музее нет более подробных сведений об этом и почему в моём путеводителе тоже почти ничего не сказано? У меня крепнет подозрение, что эйдернорнцы предпочитают скрывать от туристов некоторые свои достопримечательности. Но почему?
Лавовая игла и ныне не только издали выглядит как огромная погасшая свеча: впечатление это усиливалось по мере того, как я подходил к ней по плато утёса. Очевидно, магма не только взметалась из кратера в небо, но и стекала вокруг длинными потоками, словно свечной воск. Слёзы раскалённого камня, которые многими слоями накладывались друг на друга, остывали, а затем становились иссиня-чёрными. Из жерла по-прежнему тянется к небу тонкая струйка дыма, ещё усиливая впечатление только что погасшей свечи.
Узкая тропа, прорубленная в непроходимой лаве, ведёт прямо к проходу в вулканическое жерло; он выглядит как вход в пещеру, но явно создан искусственно. Ни двери, ни ограждения там нет, зато вокруг установлено несколько табличек островной администрации: «Вход воспрещён!», «Опасно для жизни!», «Осторожно, камнепад!» или «Опасность падения!». На одной изображён череп.
Неужели я позволю нескольким официальным предупредительным табличкам удержать меня от моих научных целей и обязанностей? Я ответил запрещающим знакам насмешливой ухмылкой и прямиком вошёл внутрь. При этом мне пришлось низко пригибаться, а местами буквально протискиваться по проходу, что наводит на мысль: его проделали береговые гномы, как, вероятно, и узкую тропу. В проходе обитают крошечные вулканические пауки: десятками тысяч они живут там и своими фосфоресцирующими лапками создают естественное, но гнетущее освещение. Ты ведь знаешь, друг мой, что животные, у которых больше четырёх ног, в принципе вызывают у меня некоторую тревогу, однако этот вид пауков был столь мал, что не смог умерить мою жажду открытий. И всё же я с чувством облегчения вошёл внутрь вулканического жерла, выпрямился и вытряхнул из плаща несколько дюжин светящихся крошек.
Я стоял словно в огромной отслужившей фабричной трубе, внутренний диаметр которой внизу составлял около двадцати метров и лишь немного сужался кверху. С изумлением я взглянул на круглое отверстие, ведущее в серые облака эйдернорнского неба.
Пола не было. Передо мной зияла чёрная дыра, кажущийся бесконечно глубоким зев, который, похоже, вёл прямиком в недра планеты. Ну разумеется, ведь это вулканический канал, а чего ещё я ожидал? Кто-то — вероятно, опять усердные береговые гномы — соорудил вокруг этой дыры узкий железный мостик из мелкоячеистой решётки, сквозь которую я мог заглянуть в жуткую глубину. От этого мостика по стене тоннеля кверху, до отверстия трубы, вилась, словно штопор, такая же железная и ржавая лестница. Великолепно: я действительно мог добраться пешком до самой вершины.
Через это жерло бурлящая лава поднималась из недр к поверхности Эйдернорна задолго до того, как был устроен этот подъём. Уже упомянутая тонкая серая струйка дыма почти отвесно поднималась из дыры подо мной к отверстию наверху, где рассеивалась в эйдернорнском воздухе. Пахло адски: серой, аммиаком и селитрой. Это было, без всякого сомнения, самое впечатляющее внутреннее пространство маяка из всех, какие я до сих пор видел.
— Дома кто-нибудь есть? — громко крикнул я, потому что просто не мог удержаться от этой дурацкой шутки.
— Есть! Есть! Есть! — эхом вернулось в ответ. Несколько летучих мышей приняли это на свой счёт, встревоженно и, вероятно, возмущённо заметались зигзагами вверх и исчезли через отверстие на воле.
— Есть! Есть! Есть… — всё слабее отзывалось эхом из зева.
Несколько мгновений во мне боролись отвага и страх, разум и глупость, оспаривая власть над моим мозгом: решительно взобраться по лестнице или осторожно отправиться в обратный путь? Лестница выглядела древней, ржавой и шаткой, источенной зубом времени, истерзанной и разъеденной стихиями экстремальной островной погоды. Но вид с вершины наверняка должен быть неповторимым! Взгляд с высшей точки Эйдернорна. И не стоит забывать: это было запрещено! Запрещено высшими инстанциями. Возможно, даже наказуемо. Неотразимый довод в пользу восхождения, не так ли? К тому же я поставил это себе целью ещё нынче утром: я выступил в путь, чтобы поднять эйдернорнскую фарологию на совершенно новый уровень. И теперь пасовать перед ржавой лестницей? Признаю, доверия она не внушала. Но, судя по тому, как я оценивал ремесленные навыки береговых гномов, она всё же должна была быть достаточно прочной. Просто немного выветрилась.
Я ступил на первую ржавую ступеньку, и та ответила на мой шаг хриплым стоном. Затем на вторую, издавшую девичий скрип. И на третью, которая лишь неохотно застонала. Нет, конструкция вовсе не казалась неустойчивой.
Даже внутри жерла крошечные фосфоресцирующие паучки бегали по круглой стене дымохода, давая немного дополнительного света. К своему изумлению, я различил, что они ползают не только по голой, необработанной лаве, но и по каким-то искусно выгравированным иероглифам и абстрактным орнаментам. Всё это возникло вовсе не естественным путём, как украшения в эйдерской ржавчине Ржавой Трубы, — передо мной были знаки, высеченные рукой, — письмена? Да, внутренняя стена вулканического жерла, по-видимому, всюду, где тянется лестница, украшена чужеродными письменами. Но сейчас у меня не было досуга пытаться их расшифровать: любопытство гнало меня к краю кратера.
Добравшись наверх, я прямо с лестницы ступил на край жерла — устрашающе узкий, что на первых порах охладило мой исследовательский пыл. Я находился в высшей точке Эйдернорна — и никакого ограждения! Для того, кто вырос на Линдурмфесте, «боязнь высоты» — чужое слово. Но и мы, драконгорцы, можем разбиться насмерть, как всякий другой, так что и мы не вовсе чужды головокружению и не прирождённые канатоходцы. Мне ещё повезло, что ветер дул лишь умеренно: по эйдернорнским меркам стоял почти полный штиль. Но и внутри, и снаружи башни путь был только один — круто вниз, и очень глубоко. Ухватиться было не за что, а край вокруг жерла был далеко не ровным: бугристым, вздутым, грубо выветренным лавовым камнем. Мне казалось, будто я балансирую на сложенных друг на друга пушечных ядрах.
И всё же я принял вызов, который бросил себе сам. Мне хотелось обойти венец Бенгальской свечи кругом, впитать всю панораму, чтобы описать её тебе во всех подробностях. Несомненно, здесь уже бывали те, кто меньше боялся высоты и твёрже стоял на ногах, чем я, но, если позволить себе всю нескромность, наверняка ни одного, кто сумел бы описать всё это столь хорошо. Этот обход я был просто обязан совершить ради потомков. Я напишу первое литературно содержательное описание панорамы Эйдернорна — таков был мой уговор с самим собой. Ибо вид отсюда, дорогой Хахмед, поистине неповторим.
Передо мной открылся самый ошеломительный вид на Эйдернорн, намного превосходивший даже вид с Лахарламагмы. С Бенгальской свечи я мог обозреть весь остров и заглянуть далеко в море. Во все стороны до самого горизонта открывался ничем не замутнённый обзор. На воде лежало несколько плотных туманных банок, длинных и жирных, словно белые морские змеи. Кое-где солнцу удалось прожечь в облаках дыры и наколдовать на море танцующие острова света. Подо мной кружила и кричала стая чаек — всегда удивительно смотреть на летящих птиц сверху вниз. От этого вида у меня чуть не перехватило дыхание: он намного превосходил вид с Линдурмфеста на однообразную пустыню.
Хотя боязнь высоты и не относится к числу моих недугов, я с должной осторожностью принялся обходить башню, тщательно выверяя каждый шаг. Время от времени мне приходилось становиться на четвереньки, потому что некоторые препятствия можно было безопасно преодолеть только так. Но первоначальная осмотрительность вскоре уступила место нарастающему восторгу. Я был одним из очень немногих смельчаков, поднявшихся сюда.
Когда у меня под ногой отломился кусок лавы величиной с арбуз и рухнул внутрь дымохода, я услышал несколько тревожных звуков: сперва звонкое Плэнь! — это камень отскочил от железной лестницы. Затем — долгую череду всё более тонких Гонк! — звуков, должно быть, от ударов о камни, лежавшие глубже. Эта дыра под входом и впрямь должна быть адски глубокой.
Меня передёрнуло, но я уже преодолел примерно половину пути. К тому же мне уже приходили в голову первые блистательные формулировки и метафоры, которые я намеревался вплести в своё описание. В одной точке, где, как мне показалось, открывался лучший из увиденных доселе видов, я выпрямился, подобрал свой развевающийся плащ и устремил взгляд вдаль. Мне хотелось просто всё впитать и навсегда запечатлеть в памяти. И тут это произошло. Нежданное.
Высоко надо мной, в облаках, я услышал рокот. Я застыл, но лишь на миг от ужаса. Картина перед глазами вдруг стала такой ясной и резкой, словно вместо глаз у меня были телескопические линзы. Да, мой дух словно отделился от тела и взмыл далеко-далеко в небо, почти под самые облака. Теперь я обозревал обе половины острова, всю береговую линию со всеми маяками и каждую подробность: дюны, утёсы, пляжи, бухты, мысы и всю внутреннюю часть острова. Я видел остров с такой высоты, что Бенгальская свеча, моя настоящая точка опоры, представлялась мне далеко внизу. Как такое возможно? Странным образом это видение нисколько меня не тревожило.
Я видел остров не только во всей его топографической полноте, но и во всей его истории. Достаточно загадочно и безумно звучит, мой лучший друг Хахмед? Но именно так всё и было! Я видел Эйдернорн на всех стадиях геологического развития и во все исторические эпохи, со всеми существами и растениями, какие когда-либо ползали и порхали на этом клочке суши. Я видел, как остров возник из пенящегося моря, словно исполинский кит, с огнедышащими вулканами на спине. Как его чёрное лавовое тело сохло под палящим солнцем и свирепыми ветрами, как со всех сторон намывало дюнный песок и остров покрывался скудной растительностью. Как над ним бессчётные тысячи раз округлялась полная луна. Я видел, как из звёздного моря космоса с громом налетело огромное раскалённое ядро, как оно ударило близ берега, и чудовищная приливная волна полностью затопила остров. Я видел, как за тысячелетия он снова высох и возникла новая скудная растительность. Я видел, как Эйдернорн заселялся странными животными, похожими на огромных насекомых. Из моря поднимались морозокрысы, которых я сперва принимал за айсберги, чтобы пожрать всё живое и затем снова вернуться в воду. Я видел,
Было ли это видение? Неужели мне всё это снилось? Если да — кем был тот я в этом сне? Если это был я сам, то, выходит, я умел летать. Я был птицей? Облаком? Духом? Я видел, как Эйдернорн подо мной бомбардируют молнии и град, как вихри и ураганы взрыхляют его пляжи и срывают крыши с домов, — и мне казалось, будто я сам владею и повелеваю этими силами природы. Я чувствовал себя лёгким и свободным, превыше всего и одновременно могущественным.
А потом всё снова кончилось.
Я открыл глаза — или они всё время были открыты? Не знаю. Во всяком случае, я больше не парил высоко в небесах, а снова стоял на вершине Бенгальской свечи. Ветер раздувал мой плащ и мотал меня из стороны в сторону на узком гребне вулканического жерла. Я хватал воздух ртом и потягивался — изнурённый и взволнованный, смертельно усталый и одновременно совершенно бодрый, словно после великого напряжения.
Что со мной произошло? Я чувствовал себя так, будто проснулся после очень глубокого сна от изнеможения, всё ещё слегка одурманенный сном. Но вместе с тем отдохнувший и полный новых сил, почти заново рождённый.
И тут с моих глаз словно спала пелена: у меня только что случился собственный маячный момент! Ну конечно! Всё на это указывало: я находился на одном из эйдернорнских маяков. Меня посетило грандиозное видение, столь же быстро исчезнувшее, сколь внезапно нахлынувшее. А теперь я был смущён и отрезвлён, но полон жажды деятельности. Именно так описывал это и Грифиус. Это должен был быть маячный момент! Сердце колотилось у меня в горле, я с трудом втягивал кислород в разреженном, всё ещё сернистом воздухе. Я запрокинул голову, взглянул в густо затянутое облаками небо — и увидел его.
Вихрь.
Сперва это был лишь маленький кончик, почти милый щупалец серого водяного пара, высунувшийся из громадной тучи. И, казалось, указывавший прямо на меня! Затем вихрь быстро стал больше. И больше. Он изгибался и извивался, удлинялся и толстел, темнел и оживал. Потом он, шипя, хлестнул по воздуху, стягивая всё больше серого водяного пара, словно пряди косы, и стремительно вытягивался дальше. Прямо ко мне. Теперь я различал и нарастающий рокот, который, казалось, доносился из облака. Я смотрел вверх как загипнотизированный. Точно надо мной образовалась могучая воронка, нижний конец которой целеустремлённо двигался ко мне, словно хотел втянуть меня в свой туннель.
Рядом со мной панически вскрикнула спасавшаяся бегством чайка, и это наконец вывело меня из транса. Я ушёл вдоль края кратера так далеко, что лестница оказалась на противоположной стороне. Нужно было срочно вернуться к ней и укрыться в безопасной глубине жерла, а для этого предстояло перелезть через несколько коварных препятствий. Я не колебался ни секунды, дорогой мой! Страх высоты и осторожность больше не имели значения — то, что мог сделать со мной торнадо, даже если бы он лишь задел башню, было столь же окончательно, как падение в глубину жерла. Представь себе, дражайший Хахмед: быть заживо втянутым в кучево-дождевое облако, швыряемым его вращающимися ветрами, забитым камнями и задохнувшимся среди всего прочего щебня и пыли внутри! Падение рядом с этим было бы милосердной смертью. О подобных облачных явлениях я знаю немного, но шанс пережить непосредственный контакт с кучево-дождевым облаком, вероятно, столь же мал, как при пушечном выстреле в голову. Хобот кружащегося воздуха уже достиг кончиком верхнего края Чудо-свечи и присосался к нему. С чавкающими и трескучими звуками он отламывал от лавы толстые глыбы и втягивал их в себя, стремительно приближаясь ко мне. Передо мной громоздились препятствия, которые приходилось преодолевать ползком на четвереньках, тратя на это силы и время. Торнадо ещё не настиг меня, но вокруг своего вихря он порождал чудовищные завихрения, яростно теребившие мою одежду и делавшие продвижение ещё более мучительным и трудным. Казалось, он вытягивает из атмосферы едва ли не весь кислород: воздух заметно разрежался, и дышать становилось всё тяжелее.
Я должен добраться до лестницы!
Это была единственная мысль, которая вертелась у меня в голове. Рёв торнадо достиг оглушительной силы и подвергал мои барабанные перепонки мучительному испытанию на разрыв. Он всё набирал силу и скорость, в то время как я слабел. Я продвигался уже только на руках и коленях, крепко вцепившись когтями в камень и каждую секунду рискуя быть унесённым порывами и всасывающими потоками ветра.
Тут я рискнул бросить короткий взгляд назад. Это было ошибкой: увиденное заставило меня оцепенеть от ужаса. Почерневший от лавовой пыли вихрь снова ощутимо приблизился и нагонял меня всё быстрее. Он раскачивался из стороны в сторону, как поднявшаяся гигантская кобра, стремительно выписывая пируэты; в нём была танцевальная грация, совершенно не вязавшаяся с его адским рёвом. Вот-вот он настигнет меня и разорвёт в клочья.
Я. Должен. Добраться. До. Лестницы!
Я вновь устремил взгляд вперёд и прикинул расстояние. Никакой надежды: лестница всё ещё была слишком далеко для спасительного прыжка.
Я. Должен. Добраться. До. Лестницы!
Гонка, казалось, была проиграна. В высшей степени паники я перебирал возможности: мог спрыгнуть с Чудо-свечи и разбиться у её подножия. Или броситься прямо внутрь неё — в шахту неведомой глубины, ведущую в недра и, вероятно, заканчивающуюся озером кипящей лавы. Или отдаться вихрю и просто ждать, пока он схватит меня и включит в свой вращающийся пищеварительный тракт. Вот и все три возможности.
Тут в меня вдруг врезалась стая чаек, которую торнадо сорвал с неба и теперь закручивал вокруг себя. Птицы ударялись о моё тело, словно снаряды, Бамм! Бамм! Бамм! — больше полудюжины, и боль была как от тяжёлых ударов кулаком. Возможно, чайки были уже мертвы, когда в меня врезались, ибо, отскакивая от меня, они не издавали ни
Я. Должен. Добраться. До. Лестницы!
В дикой смеси надежды и отчаяния, смертельного страха и презрения к смерти я решил ещё раз мобилизовать все силы для последней попытки спасения.
Эйдернорнский климат наделил меня энергией и способностями, какими я не располагал до пребывания на острове. Я легко одолел бесконечные лестницы, ведущие сюда, ни разу даже не запыхавшись. Я стал прославленным чемпионом по кракенфику, с поразительным владением телом и неведомыми прежде рефлексами. Почему, во имя Орма, я не мог быть способен и на другие выдающиеся спортивные свершения? Я вдохнул так глубоко, как только мог, на миг присел — и рванул с места. Я отважился на несколько дерзких прыжков и прямо-таки акробатических козлиных скачков через препятствия, которые прежде преодолевал лишь ползком на четвереньках. Торнадо позади меня яростно взревел, словно разгадал моё намерение, — и это лишь подстегнуло меня. Я сделал два-три широких прыжка и по треску услышал, как вихрь позади меня по-своему грубо расчищает путь, сметая препятствия, через которые я только что перескочил. В следующее мгновение надо мной пронеслась массивная лавовая глыба, больше меня самого, и рухнула внутрь Чудо-свечи.
До лестницы оставалось всего три или четыре прыжка, когда что-то меня задержало. Это был резкий рывок за шею — такой, какой, должно быть, чувствует собака, когда хозяин сдерживает её порыв поводком. Вихрь подобрался уже настолько близко, что схватил мой плащ и попытался тащить меня за него назад, едва не сбив с ног. Я напрягал все силы, чтобы всё же продвигаться вперёд, но при этом чуть не задушил себя. Воздуха почти не осталось. В панике я зашарил пальцами у застёжки плаща на шее, пытаясь её расстегнуть. Но натяжение было уже слишком сильным, и открыть пряжку не удавалось. Повинуясь инстинктивному наитию, я сунул руку в карман жилета, где всегда храню часы, а с недавних пор и маленький перочинный нож, которым точу карандаши для своих набросков. Хрипя без воздуха и дрожа руками, я сумел раскрыть эту крохотную вещицу и втиснуть лезвие между шеей и застёжкой плаща.
Я. Должен. Добраться. До. Лестницы!
Короткий рывок, ровный разрез — и душивший меня кожаный воротник был перерезан. Я тотчас почувствовал облегчение. Плащ с шелестом и хлопаньем улетел прямо в вихрь позади меня, а тело само собой сделало могучий скачок вперёд. Я был свободен! Собрав все силы, я совершил три мощных ящеричных прыжка и головой вперёд нырнул в пасть Чудо-свечи.
Я промахнулся мимо верхней ступени, приземлился несколькими ступенями ниже и весьма болезненно упал на руки и колени на ржавое железо. Недолго думая, я вновь поднялся и помчался вниз по лестнице, стонущей под моим весом. Высоко надо мной бушевал вихрь, но он больше не гнался за мной. Он не осмелился последовать за мной в жерло — можно ли вообще так сказать? Было ли у этого вихря собственное существование или даже разум, чтобы приписывать ему намерение, а тем более страх или осторожность? Чепуха! Но всё же я чувствовал себя так, словно только что спасся от чудовища или демона. И впрямь, снаружи вихрь ревел и шипел так яростно, как огромное хищное животное, упустившее жирную добычу. А потом — Ву-у-уш! — в один миг его стало не слышно. Он рассеялся? Или большая тёмная туча втянула его обратно, словно щупальце? А может, он всё ещё плясал в воздухе где-то поблизости от Чёрной Свечи. С моего места судить обо всём этом было невозможно.
Неважно! Я продолжал прыгать вниз по ржавой, стонущей лестнице, перескакивая через две-три ступени зараз, даже рискуя оступиться. Мне хотелось наконец снова почувствовать под ногами твёрдую землю, как можно скорее выбраться из этой дымной трубы! Тяжёлые удары моих ног отзывались бесчисленными эхами и вновь вспугнули летучих мышей, которые дико хлопали крыльями мне навстречу. И тут мой стремительный спуск внезапно оборвался. Я резко затормозил на всём бегу — сделай я ещё шаг, и рухнул бы в бездну. Ведь лестницы больше не было! Или, точнее: примерно на середине башни отсутствовал большой кусок железной лестницы, который при подъёме ещё находился на месте. Теперь там зиял огромный провал как минимум в дюжину ступеней — вероятно, их увлекла в глубину лавовая глыба, рухнувшая в шахту. Одним прыжком мне ни за что его не преодолеть. Невозможно! Я стоял, тяжело дыша, на последней ступени, вцепившись в перила и ошеломлённо таращась в пропасть.
Вот же я полный идиот! Я пренебрёг всеми предупреждениями и запретами на табличках и, движимый одним любопытством и глупостью, взобрался на ветхое сооружение прошлого столетия, как безрассудный подросток. Вот и расплата! Ошарашенно я поднялся на три ступени и попытался успокоиться. Что можно было сделать? Помощи извне ждать не приходилось. Я в полном одиночестве совершил паломничество к этой достопримечательности и взобрался наверх, не встретив ни единой живой души — только нескольких пляжебегов, вулканопауков, чаек и летучих мышей. Мой кучер давно был уже бог знает где, я мог рассчитывать лишь на себя. Снова подняться наверх и попытаться спуститься по внешней стене башни я мог сразу исключить. Она была слишком гладкой и отвесной; даже для опытного скалолаза это было бы чересчур рискованно.
Оставалось только одно: снова прыгнуть. Мой забег наперегонки с торнадо доказал мне, что телу своему я могу доверять. Я мог дольше идти, быстрее бежать, стал сильнее и гибче. Но хватит ли у меня сил для такого прыжка?
Что ж — я ведь только что спасся от торнадо. Я пережил маячный миг. Если мне и удастся, то здесь, сейчас, когда адреналин бушует в моих венах, а тело ещё не впало в истощение, которое непременно должно было наступить. С каждой секундой промедления мои шансы таяли. Сейчас или никогда!
Я снова спустился на последнюю ступень, готовый ко всему. Мне вспомнился совет Боханна де Бонга: закрыть глаза! Представить, будто даёшь смерти пощёчину! А затем отбить! Я присел. Закрыл глаза. Трижды глубоко вдохнул. Представил, будто даю смерти пощёчину. И прыгнул изо всех сил — в пустоту.
Я прыгнул вперёд с места, чтобы использовать объединённую силу мышц обеих ног. В середине прыжка я открыл глаза. Я действительно летел далеко, очень далеко. В этот миг я по-настоящему осознал, насколько возросла за последние недели моя прыгучесть. Я рванул руки вперёд и вытянул
Я вложил все оставшиеся силы в атлетическое подтягивание, закинул ногу на ступеньку, а затем втащил на лестницу всё остальное тело.
Из груди у меня вырвался звериный крик и затих, многократно отразившись эхом. Я, задыхаясь, вскочил и помчался вниз по оставшейся части лестницы, ни разу больше не остановившись. Лишь добравшись до металлической решётки внизу, я осмелился ненадолго передохнуть. Невероятно! — с облегчением и одновременно с недоверием подумал я. — Я и вправду остался жив! Хвала Орму!
Меня охватило странное чувство, словно я вдруг очнулся от кошмара, хотя и не спал. Поэтому я совершенно растерялся, когда вдруг услышал над собой мучительный металлический скрип и скрежет, а на меня посыпался мелкий дождь бурой ржавчины. Я взглянул вверх. Скрежет перешёл в панический визг: лестничная конструкция, кусок за куском отрываясь от стенки шахты, обрушивалась надо мной, словно карточный домик. Должно быть, на меня с адским грохотом низвергались тонны железного лома: изъеденные ржавчиной ступени и перила разламывались, винты, гайки и заклёпки из металла, столетиями истерзанного непогодой и проржавевшего, со свистом летели по воздуху — вниз рухнуло столько металлолома, что им можно было бы похоронить целый дом. Последним отчаянным прыжком я нырнул в туннель, через который вошёл в трубу, и снова больно приземлился на четвереньки. За моей спиной весь лестничный скелет с оглушительным грохотом рухнул в глубину вулканической шахты, сопровождаемый какофонией бесчисленных эх.
Ударная волна ржавой пыли пронеслась по туннелю и захлестнула меня, пока я в панике полз через узкий выход на волю. Наконец оказавшись снаружи Чудо-свечи, кашляя, хрипя и весь покрытый ржавчиной, я почувствовал настоятельное желание поцеловать землю, но не поддался ему.
Поднимаясь и отряхивая с одежды ржавчину и нескольких светопауков, я ещё раз тревожно взглянул на неспокойное небо. Тут я увидел, что гигантское облако извивается и сжимается, словно от жестоких болей в животе. Оно удалялось от Чудо-свечи и суши, уходя в море, а внутри него неистово грохотало и сверкали зарницы.
Я попытался успокоиться. Моему душевному и телесному здоровью был нанесён тяжёлый удар. Всё-таки я только что пережил собственный маячный миг! Я живо представлял себе рождение острова Эйдернорн и всю историю его развития. Я ускользнул от торнадо и едва не погиб. А вдобавок ещё и лишился любимого плаща с капюшоном. Такое надо сперва переварить, дорогой Хахмед!
Привести мысли в порядок мне помогли долгий путь пешком до ближайшей деревни и поездка оттуда в экипаже до Эйдергарда: я снова и снова прокручивал в голове случившееся. Затем я отправился в гостиницу, чтобы обработать ссадины и подтянуть оставшиеся винты, разболтавшиеся в моей черепной коробке.
Увидев меня в столь плачевном состоянии, Квиквигг без всякой просьбы принёс мне в номер чайник ромашкового чая и крабовое печенье, но больше ни о чём не расспрашивал. Выздоровлению также способствовали моя дорожная аптечка и немного гумдудельной музыки. Я по-прежнему ни на миг не сомневался, что пережил маячный миг и бросил вызов вихрю. Был ли у Чёрной Свечи когда-нибудь смотритель маяка? Насколько мне известно — нет. Так почему бы не стать им мне? Теперь я, можно сказать, почётный смотритель маяка. У меня даже есть цепь смотрителя маяка. Мне нравится эта мысль. Чрезвычайно даже.
И всё же я непременно пока оставлю эти события и видения при себе, это несомненно. То, что случилось в Чудо-свече, должно остаться в Чудо-свече, мой лучший друг Хахмед! Если я не проговорюсь, никто не сможет возложить на меня ответственность за разрушение лестницы. Она ведь могла рухнуть и сама собой.
И, разумеется, мне следует держать при себе и историю с маячным мигом, если я не хочу навлечь на себя подозрения в душевной болезни и пересуды. Разве что при случае доверю произошедшее Грифиусу, чтобы узнать его мнение. На его молчание я, несомненно, могу положиться.
Немного успокоившись и более-менее придя в себя, я отправился на Косой Ряд купить новый плащ с капюшоном, ибо без этого предмета одежды чувствую себя голым и беззащитным. Я нашёл плащ, какой можно приобрести только на Эйдернорне. Своей нейтральной окраской он даже лучше подходит к новому цвету моей чешуи, чем прежний. Он не только набит согревающим пухом пляжебегов, но и снаружи покрыт перьями пляжебегов, отчего, как утверждается, совершенно не пропускает воду. Поскольку я лишился не только плаща, но и перочинного ножа, я приобрёл замену и ему. Отныне я больше никогда не выйду без него за дверь.
Тринадцатое письмо
Дорогой Хахмед,
Сегодня я спонтанно отменил утренние процедуры в САФЮАТ, чтобы не объяснять терапевтам происхождение синяков и царапин, полученных во время приключения в Чёрной Свече. Чтобы вновь обрести устойчивое душевное равновесие, я всё утро слушал флейтенье гумдуделей, которое, как всегда, действовало на меня успокаивающе. Я различил новые, доселе мне неизвестные чарующие мелодии, возможно, связанные с повышенным притоком солёного воздуха. А возможно, у меня со временем просто развился более чуткий слух к полутонам. После полудня я спросил консьержа, не может ли он посоветовать мне какие-нибудь культурные или иные развлечения, о которых я ещё не знаю.
— Процессийные крабы… ххх… совершают в эти дни свой… ххх… ежегодный марш смерти, — едва слышно прошептал он мне в ответ. — Вам… ххх… ни в коем случае не следует это пропускать.
Небельхаймцу никогда не следует перечить. Поэтому в вечерних сумерках я отправился на близкий к городу пляж и в обществе множества других отдыхающих стал очевидцем одного из тех впечатляющих и незабываемых зрелищ природы, которыми можно любоваться
Ещё более поразительная особенность этого краба состоит в том, что он умеет петь. Благодаря сравнительно мощным лёгким, похожему на рот жевательному органу и длинному раздвоенному языку он способен издавать модулированные звуки, порой напоминающие мелодичное пение соловьёв, порой жуткий звук поющей пилы, а то и назойливое кваканье лягушек. Эти смешанные звуки, особенно когда их хором исполняют десятки тысяч процессийных крабов, производят зловещее и гнетущее впечатление. Особенно впечатляюще это пение звучит во время упомянутого марша смерти, который этот вид ежегодно совершает поздней осенью. Тогда процессийные крабы во множестве мест вдоль эйдернорнского побережья сбиваются тысячами и десятками тысяч, чтобы под нарастающее пение длинными процессиями войти в море и утопиться в нём. Но лишь после того, как отложат, оплодотворят и зароют в песок миллионы яиц. О таком коллективном мрачном поведении существует по меньшей мере столько же догадок, сколько о массовых самоубийствах синешёрстных леммингов, но удовлетворительного научного объяснения ему до сих пор нет.
Венцом вечера стала крабовая вафля из киоска «Горячее железо», и с этим жирным лакомством я ещё раз отправился на пляж, чтобы съесть его на фоне ночного моря. Неподалёку группа береговых гномов сидела на перевёрнутых вёсельных лодках, сообща чинила сети и при этом исполняла фольклорные песни. Вместе с несколькими другими любопытными отдыхающими, также наблюдавшими культурное событие с почтительного расстояния, я их слушал. В музыкальном отношении исполнение было устроено незатейливо: трое гномов снова и снова гудели одну и ту же короткую мелодию, а другие отбивали ногами ритм по лодкам. Остальные пели речитативом текст на эйдернорнском диалекте. Я не понимал ни слова — эйдернорнский диалект, тяжёлый диалект. Но пение способно заражать и без понимания смысла. Один из зрителей шепнул мне, что гномы охотно поют эти песни и во время гребли, чтобы держать ритм. Вскоре большинство слушателей, включая меня, уже топали и хлопали в такт.
Вероятно, все так сосредоточились на музыкантах, что только я заметил, как вдруг произошло нечто странное с уровнем моря. Прибой, обычно здесь весьма кроткий, словно в самом деле замер — и вода далеко отступила. Это было очень странно, поскольку в это время должен был быть не отлив, а прилив. Неужели это снова одно из многочисленных эйдернорнских природных явлений, о которых я ещё не знал? Когда я обратил на это внимание стоявшего неподалёку берегового гнома, тот немедленно пришёл в страшное возбуждение и принялся выкрикивать что-то, похожее на: «Нимацу, Нимацу!» Остальные береговые гномы тут же оборвали своё пение и без промедления стали решительно теснить публику в сторону Косого Ряда. Я тоже последовал их указаниям. Вскоре вода вернулась — но единой громадной волной, такой высокой, что мы все стояли бы в ней по шею, если бы гномы не загнали нас на укреплённую сушу.
Среди нас, отдыхающих, царило большое смятение из-за этого природного явления, но самое волнующее было ещё впереди. Внезапно я услышал со стороны моря странный скрежет, похожий на треск ломающихся льдин. Все мы заворожённо уставились на тёмную воду — и тут увидели, как из приливной волны поднялся большой белоснежный предмет и стал всё ближе выдвигаться в факельный свет набережной.
Сначала я подумал, что это большая льдина, быть может кусок айсберга. Но затем она вдруг пошевелилась — причём собственной силой! Казалось, у неё есть ноги или ледяные ходули, поднявшие её тело над вновь опускавшимся уровнем моря, и мне даже почудилась своего рода пасть, усаженная зубами: толстые сосульки торчали из неё в разные стороны. Клянусь Ормом: это была морозокрыса, которую я наблюдал с утёсов! Правда, совсем маленький экземпляр, возможно, всего лишь детёныш морозокрысы, но всё же высотой уже в три-четыре метра. Она устрашающе визжала и скрежетала ледяными зубами, целеустремлённо приближаясь к нам. Мы отступали дальше, некоторые в панике кричали, а плачущие дети цеплялись за родителей.
Но береговые гномы и на этот раз отреагировали весьма отважно. Они явились с длинными шестами, снабжёнными железными наконечниками и, по-видимому, изготовленными именно для этой цели. Они окружили морозокрысу и принялись со всех сторон вонзать в неё копья, а затем, действуя ими как рычагами, разламывать её на части.
Морозокрыса оглушительно визжала и пыталась бежать, но вскоре распалась на четыре или пять крупных кусков и наконец неподвижно осталась лежать в уже мелком прибое.
Одним из зрителей, стоявших рядом со мной, оказался вежливый Наттифттоффе, геолог-любитель, который уже просветил меня насчёт предположений о супервулкане, в центре которого якобы находится Эйдернорн. Ты наверняка помнишь, мой лучший друг Хахмед. На этот раз он объяснил мне, что это была небольшая сейсмическая приливная волна, вероятно вызванная одним из глубоководных вулканов. Небольшие извержения подводных вулканов порой вызывают такие волновые явления, однако обычно они безвредны. Морозокрыса же стала менее безобидным дополнением к этому необычайному зрелищу эйдернорнской природы.
— Когда в море становится слишком тепло, морозокрысы выходят на сушу, — мрачно добавил он, и я с содроганием вспомнил эту поговорку с плавниковой скрижали в МУФЮЭЙКУ.
Взволнованный пережитым, я вернулся в гостиницу. Этот день, очевидно, был совсем не создан для того, чтобы я забыл о пережитом в Чёрной Свече, дорогой Хахмед! Поэтому я решил завтра предпринять обширную сухопутную прогулку, которая, надеюсь, раз и навсегда меня отвлечёт. Я наконец хочу осмотреть Город без дверей. Значит, мне опять придётся прогулять лечебные процедуры.
Четырнадцатое письмо
Чтобы добраться до Города без дверей, мой лучший друг Хахмед, мне пришлось дважды пересаживаться: прямого сообщения из Эйдергарда туда нет. С раннего утра до полудня я ехал в одноконных экипажах разной степени удобства — двух открытых и одном с кабиной, — сперва из Эйдергарда в маленький городок Виндинг, а затем оттуда в Дююнштедт, крохотную деревушку близ косы, на которой расположен печально знаменитый город-призрак. В Дююнштедте был всего один кучер — пожилой, но бодрый лягушонок с живописно обветренным лицом; как он тотчас заметил, клиентов в Город без дверей он возит крайне редко и, по правде сказать, неохотно. Однако за приличную доплату он готов это сделать, поспешно добавил он. Долго торговаться мне не хотелось, и мы быстро сошлись в цене, хотя его требование показалось мне довольно бесстыдным.
Желая увидеть как можно больше окрестностей и побеседовать с кучером с пользой для себя, я сел не в закрытую карету, а впереди, на козлы. Мы ехали по унылой местности, состоявшей преимущественно из тёмных вулканических пород, светлых гребней песчаных дюн и крайне скудной растительности — ракушечных кустов и коралловых деревьев. Но я удивился, до чего там мягкий климат: меня ведь предупреждали о ледяных ветрах этих краёв. Кучер, привычный к непогоде, был закутан в толстое пальто, сапоги, шарф и шерстяную шапку. Кроме того, он, как и большинство его коллег, посасывал дымящуюся трубку с эйдеркнастером — местным сортом табака из пляжного чертополоха, который, по слухам, согревает изнутри.
— Здесь ведь, вообще-то, погода довольно суровая, — начал я разговор. — А климат кажется мне скорее мягким.
Кучер забулькал от смеха и вынул трубку из лягушачьего рта. — Да, — сказал он, — эту ошибку совершают многие, кто впервые попадает в здешние места. Они недооценивают эйдербласт.
— Эйдербласт? — переспросил я. Теперь я мог немного похвастать своими книжными познаниями об Эйдернорне: — Я о нём слышал. Это ледяной ветер, который, как утверждают, постоянно дует над островом от северного побережья к южному. В воздушном потоке шириной в километр, верно? Обычно он проходит так высоко в атмосфере, что на земле его вовсе не замечают.
— Именно, — пробурчал кучер. — Но ключевое слово в вашем определении — «обычно». Иногда он дует и настолько низко, что нам здесь достаётся больше, чем хотелось бы. Он очень холодный.
— Уточните, пожалуйста, «очень холодный»? — попросил я. — Он так же неприятен, как ветер на Морозных утёсах?
— Ветер на Морозных утёсах? — Кучер насмешливо рассмеялся. — То, что дует на Морозных утёсах, в сравнении с ним — нежное дуновение. Весенний ветерок. На Морозных утёсах этот ветер только разбегается. Там он насыщается ледяными кристаллами, а затем, проходя над вулканическим конусом в центре острова, взмывает в самую стратосферу. Там он собирает холод из космоса. Представьте себе: снежинки, которые в космосе промерзают ещё сильнее, — холоднее не бывает! А потом эта лавина замёрзшего воздуха обрушивается на здешние места, словно рой ледяных демонов. Совершенно непредсказуемо, часто среди ясного неба. Нет на Эйдернорне ничего столь космически холодного, как этот ветер, когда он добирается сюда, вниз. Смотрите, не подхватите глазной мороз.
— Глазной мороз? — спросил я. — Звучит и впрямь неприятно. Как обморожение.
— В сущности, это нечто похожее. Только не на пальцах рук или ног, а на глазах.
Я содрогнулся. — Мороз на глазах? Такое возможно?
Он мрачно кивнул. — Ещё как. Только на Эйдернорне! И даже на нашем острове есть лишь одно-единственное место, где можно подхватить глазной мороз. Именно по дороге к Городу без дверей. Туда, куда мы сейчас едем. Потому что там эйдербласт дует холоднее всего.
— И как можно подхватить этот, э-э, глазной мороз? — допытывался я. Моё ипохондрическое любопытство проснулось.
— Если быть чересчур любопытным, — ответил кучер. Он строго взглянул на меня. — Если открыть глаза, когда лучше держать их закрытыми.
— Что вы хотите этим сказать?
— Если попадёте в эйдербласт, вы непременно должны держать веки закрытыми. Непременно! Вы поняли? Это важно, от этого зависит ваше зрение! Стоит вам открыть веки хотя бы на миг — довольно одного моргания! — и вас настигнет глазной мороз! Это так ужасно, что вы предпочли бы смерть. Но и для неё тогда будет уже поздно. Вы станете настолько беспомощны, что не сможете даже наложить на себя руки.
— Боже мой! — встревоженно воскликнул я. — Что же происходит с глазами?
— Ну, — пробурчал кучер, перекладывая трубку в другой угол рта, — с чисто физиологической точки зрения происходит следующее: если открыть веки на таком ледяном ветру, стекловидное тело зрительного аппарата подвергается шоковой заморозке — за долю секунды! Вследствие этого последнее изображение, которое увидели эти глаза, неизгладимо выжигается на глазном дне.
— Это и правда возможно?
— При таких минусовых температурах — да. И этим выжженным морозом изображением, разумеется, становится панорама Города без дверей. Ведь там больше и смотреть-то не на что. И этот город остаётся единственным, что вы вообще будете видеть впредь. Его образ вытатуирован на вашем глазном дне. Он уже никогда не исчезнет. До конца вашей жизни.
— Да вы не серьёзно! — недоверчиво возразил я. — Вы шутите! — Я нервно рассмеялся.
— Такими вещами не шутят, — мрачно ответил кучер. — Я всего лишь старый кучер, а не глазной врач. Поэтому лучше объяснить не могу. Но я знаю то, что знаю. Слушайте внимательно. Худшее в этой истории ещё впереди!
— Будет ещё хуже? — тревожно спросил я. Пожилой кучер снова кивнул и безжалостно продолжил: — Прежде, когда на Эйдернорне почти не было медицинской помощи и социальных учреждений, несчастным жертвам глазного мороза не оставалось ничего другого, как доживать свой век в Городе без дверей. Ведь они попросту уже не могли отыскать обратную дорогу. Им приходилось ютиться в неотапливаемых прибрежных пещерах, сквозь которые свистит ледяной ветер. Никто не возвращал их в цивилизацию. В те безжалостные времена их бросали на произвол жестокой судьбы. Говорят, порой там вместе жили десятки таких несчастных. Питались они сырыми морскими улитками и крабами, которые там
— Спасибо, довольно, — перебил я старика. — Мне вовсе не обязательно знать всё так подробно.
Он затянулся трубкой и всё же невозмутимо продолжил: — Потом добавились ещё и истории о призраках. Детские страшилки о неупокоенных духах жертв глазного мороза, о слепых привидениях, что ночью бесцельно бродят по пещерам, отчаянно зовут на помощь и бросаются в море. Снова и снова, до скончания времён. У-у-у… — Кучер помахал рукой в воздухе и саркастически ухмыльнулся. — Их костные останки и поныне порой находят в гротах. Смерть, должно быть, стала для них избавлением. Можете представить себе жизнь без света в глазах, в этих прибрежных пещерах? В насквозь мокрых пещерах, населённых падальными крабами и птицами? Где, по слухам, ещё и морские твари куда хуже творят свои бесчинства. Чудовищно длинная морская змея из чистого света, будто бы происходящая с океанского дна. Беременные бельфегаторы, откладывающие там яйца. И, наконец, Квакваппа! — При упоминании морского демона он выпустил особенно впечатляющее облако дыма.
— Ну всё, довольно! — неуверенно воскликнул я. — Да это же островной фольклор! Для доверчивых курортников! Верно?
— Да-да… островной фольклор… — сказал кучер, отмахиваясь рукой. — Так учёные с материка объясняют на Эйдернорне всё, чего нельзя измерить их приборами. Всё, что не вписывается в их ограниченную академическую картину Замонии. Чокнутые эйдернорнцы с их духами и мифами — вот вам и универсальное объяснение. — Старик горько рассмеялся и крепко схватил меня за запястье. — Я сам видел облакопауков, друг мой! Их десятки тонких ног, которыми они спускались из тумана на утёсы. Из облаков!
— Облакопауки? — испуганно спросил я. Это слово напомнило мне странное видение, посетившее меня, когда я разглядывал грозовые облака.
— Да, я наблюдал их во время своих поездок, много раз! Они приходят с дождём! И с дождём уходят. Облакопауки! Но всё это лишь фольклор. И у меня самого не все дома. — Он яростно постучал себя по черепу, словно хотел доказать мне, что внутри не звенит разбитая посуда.
Я решил больше вообще ничего не отвечать, чтобы только не разжигать его желание рассказывать дальше.
Но он всё равно продолжил. — Если в наши дни кто-нибудь всё-таки подхватывает глазной мороз — к счастью, это случается лишь крайне редко, — его, разумеется, доставляют в санаторий. Но от судьбы до конца жизни иметь перед внутренним взором лишь это последнее изображение, Город без дверей, им не уйти. Глазной мороз неизлечим.
— Это, э-э, очень интересная история, — сказал я севшим голосом и, чтобы покончить с неприятной темой, добавил: — Мы скоро приедем?
— Это не история, — упрямо ответил кучер. — Не бабушкина сказка. Это предупреждение! Добрый совет! Сегодня дует особенно резкий северный ветер, так что вероятность эйдербласта, а значит и опасность глазного мороза, довольно высока. Вы уверены, что мне не следует просто отвезти вас обратно в город? В гостиницу, например? — Он заговорщицки подмигнул мне своим лягушачьим глазом, словно рекомендовал притон.
— Да, уверен, — твёрдо ответил я. — Я хочу увидеть Город без дверей. Непременно.
— Что ж, ничего не поделаешь. — Кучер вздохнул. — Во всяком случае, у вас есть мужество. Хотя вам, как ипохондрику, вообще-то полагалось бы бояться тяжёлых болезней.
— С чего вы взяли, — спросил я, словно пойманный с поличным, — что я ипохондрик?
— Когда двести лет возишь по Эйдернорну курортников, на такое развивается чутьё. За всю нашу поездку вы ни разу не кашлянули. Ни разу не чихнули. Даже не прочистили горло. Не воспользовались носовым платком. У вас могучий голос странствующего проповедника. Стало быть, вы едва ли больны горлом или лёгкими. Но всё же добровольно проходите лечение на Эйдернорне и позволяете делать себе промывания носа и клизмы? Ясное дело. Так поступают только люди, воображающие себе болезни. — Кучер ухмыльнулся.
— Да это прямо-таки дедукция, достойная сыщика, — ответил я. — Вам следовало бы работать в САФЮАТ, отсеивать симулянтов. Туше! И впрямь, у меня есть, э-э, лёгкая склонность к этому. Но всё-таки я должен вас поправить. У меня диагностирована настоящая аллергия. На эйдернорнскую морскую воду. У меня даже есть справка, которая…
Кучер удивлённо посмотрел на меня. — Аллергия на нашу морскую воду? — озадаченно спросил он. — Такое возможно?
— Ну… — сказал я. — Возможно. Это ещё исследуют.
— Тогда вам тем более следует держаться подальше от пещер, — заметил он. — Вы ведь знаете, что во время прилива их заливает. Морской водой.
— Да, мне это известно, — ответил я. — Но я и не собираюсь там задерживаться, тем более во время прилива. Я хочу всего лишь раз увидеть их снаружи. Я забрался так далеко не для того, чтобы повернуть назад несолоно хлебавши. Теперь я хочу ещё и осмотреть эту достопримечательность. А чтобы защититься от глазного мороза, мне ведь достаточно держать глаза закрытыми, верно? Я правильно понял?
— Как вам угодно, — кивнул кучер. — Это ваши похороны.
— Что, простите?
— Я хотел сказать: это ваша экскурсия. Это было лишь дружеское предостережение. Я буду ждать здесь до захода солнца. Потом поеду обратно в город. Так что следите за освещением, если не хотите маршировать пешком обратно в Дюнштедт. — Он натянул поводья и остановил экипаж.
Для меня это был явный случай запугивания. Здешние кучера обязаны некоторое время ждать пассажиров, если высаживают их где-либо и те настаивают, чтобы их отвезли обратно. Таковы их профессиональные предписания, связанные с многочисленными перевозками больных на курортном острове. Вот он и потчевал своих клиентов этой страшной сказочкой, чтобы избавить себя от ожидания, ясно? Выдумка про глазной мороз наверняка действовала на пугливых современников. Но он обратился не по адресу: болезни я всё-таки пока ещё сам себе придумываю! С неопытными туристами этот номер, возможно, и прошёл бы. Глазной мороз, ха-ха! Неплохая попытка, во всяком случае! Всё же я посулил ему княжеские чаевые, чтобы он
— Берегитесь бельфегаторов! — крикнул он мне вслед. — В это время года они выходят на сушу, чтобы выводить потомство!
— Да-да, разумеется! — со смехом отозвался я. — Непременно! — Этот упорный лягушонок и впрямь пускал в ход все средства.
По грубо выветренной лаве идти примерно так же приятно, как по ржавой доске с гвоздями: всюду торчат шипы и острые края, возникающие при остывании лавы. Такая первозданная, бездорожная вулканическая порода встречается только в необитаемых районах острова; местные жители называют её «стонлавой» — потому что, пересекая её, даже в добротной обуви часто болезненно ощущаешь острые выступы и нередко подворачиваешь лодыжки. И я, дорогой мой Хахмед, во время перехода тоже немало стонал и жаловался!
И словно всего этого было ещё недостаточно, поднялся резкий ветер, напомнивший мне историю о глазном морозе. А вдруг в ней всё-таки была доля правды? Этот ледяной ветер налетел на лавовое поле так же внезапно, как дикая птичья стая, и промчался над ним столь яростно и морозно, что мне пришлось натянуть на голову капюшон плаща, чтобы с моего лица не содрало чешую. Неужели кучер и правда не преувеличивал? Это действительно был самый холодный ветер, который мне довелось перенести на острове. Он без труда пронизывал волокна моей одежды, словно острыми ледяными иглами, и забирался глубоко в кости. У меня возникло пугающее ощущение, будто слёзная жидкость вот-вот замёрзнет, поэтому я закрыл глаза и вслепую побрёл дальше. Передо мной лежало широкое и, не считая неровностей почвы, ровное поле без крупных препятствий. Даже с закрытыми веками я ничем не рисковал, если просто шёл вперёд по прямой.
К счастью, ветер дул мне в спину и подталкивал меня, но температура и впрямь была рекордно низкой: кучер не преувеличивал. Вскоре меня стали одолевать сомнения в собственной затее. Во что же я опять ввязался — всего лишь из болезненного любопытства? Неужели я и вправду рисковал зрением, чтобы осмотреть необитаемую колонию пещер из прошлого тысячелетия? Хотя несколько доброжелательных людей настоятельно отговаривали меня от этого? Но, положа руку на сердце: самым верным способом подвигнуть меня на безрассудный поступок всегда было настоятельно советовать мне этого не делать. Ещё лучше действует на меня только запрет.
Назад я теперь уже не мог. Для этого пришлось бы идти навстречу ледяному ветру, а он сорвал бы с меня капюшон, за что я, вероятно, поплатился бы обморожением лица. Итак, я продолжал вслепую брести вперёд. Теперь мне и впрямь казалось, что кровь в моих веках медленно промерзает насквозь и я, возможно, уже не смогу сам открыть глаза. Но проверить это я не осмеливался — из-за угрозы глазного мороза. К тому времени я почти не сомневался в рассказе кучера. Мне чудилось, будто ко мне тянется исполинская рука невероятного холода, явившаяся прямо из космоса, безжалостно толкает меня вперёд и при этом методично замораживает все клетки моего тела. Я совершил ужасную и непоправимую ошибку! С каждым вдохом моя ротовая полость, язык, да и все дыхательные пути, казалось, покрывались инеем — быть может, я как раз задыхался насмерть, превращая собственную слюну в ледяные кристаллы и вдыхая их.
Как долго и как далеко я уже ковылял вперёд, я не знал, ибо утратил всякое чувство времени и пространства. Рано или поздно мне пришлось бы снова открыть глаза, тут не было иного выхода. Но откуда мне было знать, когда именно минует опасность глазного мороза? Болтливый кучер ничего об этом не сказал. Не сказал он и о том, сколько обычно длится такой эйдербласт.
Потом мне стало почти нечем дышать. С каждым вдохом моя трахея, казалось, всё болезненнее промерзала, ноги и руки наливались свинцовой тяжестью. Мне необходимо было открыть глаза, чтобы, несмотря на все опасности, удостовериться, где я нахожусь. Лишь панический страх ослепнуть удерживал меня от этого.
Наконец я просто остановился, совершенно обессиленный. Я попытался очень медленно открыть глаза, но ничего не вышло. Веки слиплись, словно срослись. Я попробовал ещё раз — тщетно. Вот тут я действительно запаниковал! Я ослеп, но совсем не так, как предсказывал кучер. Уже сама попытка открыть веки причиняла мне невыносимую боль.
В это мгновение эйдербласт иссяк. Ледяной поток воздуха просто прекратился — от одного мгновения к другому. Я замахал руками и издал хрип.
— Рхаа! — выдал я. — Рхааграа!
Температура вокруг меня за считанные секунды поднялась, и в более тёплом воздухе я снова смог свободнее дышать. Я кашлял, хрипел и извергал ледяные кристаллы. Я плевался и ругался. Затем мои глаза открылись почти сами собой. Несколько секунд всё виделось мне расплывчатым, и я опасался необратимого повреждения зрения. Но с каждым морганием взгляд прояснялся, спасибо Орму! Я посмотрел вниз — и застыл! Прямо передо мной зияла глубокая пропасть. Я стоял на краю утёса из чёрного базальта; передо мной не менее чем на сто метров отвесно обрывался берег в пенящийся прибой, усеянный острыми скалами. Ещё один шаг вперёд — и я рухнул бы вниз, напоровшись на скалы или разбившись насмерть.
Насмерть перепуганный, я отшатнулся на несколько шагов. Я потёр глаза, чтобы хоть немного согреть веки, и, вновь открыв их, увидел ещё одно захватывающее зрелище: Город без дверей! Всего в нескольких бросках камня от меня он тянулся по длинной чёрной косе в свинцово-серое море. Эйдербласт, только что пронёсшийся надо мной, обрушился на маленький полуостров и разрывал в клочья плотную пелену тумана, лежавшую над ним. Так, кусок за куском, мне открывался печально знаменитый пещерный город — словно мозаика, с головокружительной быстротой складывающаяся сама собой. Сперва я различил лишь несколько тёмных базальтовых конусов, возвышавшихся точно башни: угольно-чёрных, но облепленных множеством зелёных и серых пятен, вероятно состоявших из мхов, лишайников и колоний ракушек. Постепенно я видел всё больше этого сооружения, пока наконец, когда туман почти совсем рассеялся, передо мной не предстала причудливая и чуждая, одновременно живописная и кошмарная прибрежная столица. Панорама, напомнившая мне громадный заколдованный, увитый плющом замковый комплекс — возможно, обиталище безумного морского божества. Город без дверей.
Тут же я забыл о многообразных опасностях, которым ещё только что подвергался: ослепнуть от глазного мороза. Замёрзнуть
В лавовой породе имелось множество входов в пещеры, которые с первого взгляда походили на окна, ещё усиливая впечатление идиллического прибрежного городка. Эти мнимые окна были разной величины, но все имели форму перевёрнутого треугольника. Треугольное окно уже само по себе необычно, но если треугольник стоит вершиной вниз, то с архитектурной точки зрения это едва ли имеет смысл, верно? Эти отверстия, вероятно, не были прихотью природы: слишком уж они точны. Их должны были планомерно вырубить в скале, вероятно, очень давно. Но кто и зачем? Однако ещё сильнее меня завораживало другое: они были освещены изнутри. Это были не тёмные дыры, каких ожидаешь увидеть в необитаемой пещерной системе. Напротив, из каждой исходило приглушённое, слегка неустойчивое сияние, создававшее впечатление, будто гроты обитаемы. Одни окна светились зеленовато, другие — синим или жёлтым. В некоторых свет даже непрестанно менял цвет. Но на этом сходство с «настоящим» городом и заканчивалось. Я не видел ни улиц, ни лестниц, ни орнаментальных украшений, ни иных признаков культуры.
Всё это, мой лучший друг, разжигало во мне не только возбуждённую дрожь, но и мучительное любопытство. Теперь мне ещё сильнее захотелось исследовать этот таинственный Город без дверей! Я увидел его издали, и этого, собственно, уже хватило бы, чтобы в связи с моим приключением с глазным морозом вдоволь похвастаться перед тобой. Но теперь я хотел знать всё! Как выглядят изнутри эти печально знаменитые пещеры? Что, чёрт побери, вызывает это неустойчивое освещение?
Эйдербласт совершенно рассеялся, моё физическое состояние, казалось, в значительной степени восстановилось. Я ощущал непреодолимую потребность двигаться, чтобы изгнать из костей остаток холода, и потому отправился искать вход в пещерную систему города. Дыру или окно, через которое я мог бы забраться внутрь.
Неподалёку от плато в скале пролегает узкая, с полотенце, тропа, вероятно, тоже проложенная тысячи лет назад; серпантином она спускается по утёсам к городу. Несколько раз мне приходилось пересиливать себя, особенно когда с морской стороны тропа, на мой вкус, слишком уж круто уходила вниз, прямо в пенящийся прибой. Но и это осталось позади. Наконец я оказался перед одним из треугольных окон, которое вблизи оказалось значительно больше, чем представлялось издали. Оно было совершенно без украшений и величиной с амбарные ворота. По трём его граням буйно разрастался сочно-зелёный мох, а изнутри мне навстречу веял совсем не гостеприимный запах застоявшейся морской воды.
Поразительно трудно попасть в помещение через перевёрнутое треугольное окно, расположенное в трёх метрах над тобой. Особенно если ты, как я, мой лучший друг, в принципе питаешь столь решительное отвращение к скалолазанию! Сначала мне пришлось с трудом взбираться по бугристой скале, кряхтя втащить себя внутрь, а затем на брюхе проползти через острый угол в помещение. Это было не только утомительно, унизительно и губительно для моей одежды: я ещё и чувствовал себя каким-то заурядным взломщиком.
Но, оказавшись внутри, я уже в первом гроте получил вознаграждение за свои труды и стыд. К такому количеству достопримечательностей я не был готов! Внутри не темно и не светло — там царит зеленоватый, мягко пульсирующий полумрак. Как я вскоре выяснил, этот нежный свет создают светящиеся водоросли, сплошным покровом буквально оклеившие стены, пол и потолок бесформенного грота. С потолка, словно сосульки, свисали длинные сталактиты, которые, надеюсь, лишь выглядели так, будто в любую минуту готовы обрушиться и пригвоздить меня к неровному полу. В отличие от тех, что я видел в сталактитовых пещерах прежде, эти сталактиты покрыты окаменевшими раковинами и кораллами. Значит, город всё-таки был обитаем — по крайней мере светящимися микроорганизмами, миллиардами и миллиардами мельчайших существ. Присмотревшись к водорослям, я различил в их приливающем и отливающем свете ещё больше обитателей океанского происхождения: крошечных крабов и рачков, водяных блох и морских улиток, десятками тысяч населявших стены и пол. Я был несколько удивлён и этим, и тем, что здесь чрезвычайно влажно, прямо-таки мокро насквозь, ведь пещера находится так высоко над уровнем моря. Море никак не могло захлёстывать сюда, даже самыми высокими приливными волнами. Быть может, причиной был ватный туман, ещё недавно здесь стоявший? Во всяком случае, это богатый видами биотоп, который привёл бы любого морского биолога в классификационный экстаз. Отнюдь не безжизненный город призраков, друг мой! Это огромная живая морская губка, полная экзотической жизни, подводный ландшафт на суше! Я был одновременно ошеломлён, восхищён и встревожен.
И я обнаружил на стенах ещё кое-что, не имевшее отношения к чудесам природы, зато весьма связанное с загадками доисторического прошлого Эйдернорна. Сперва я принял это за естественные борозды и разломы в лавовом камне, за трещины или тени. Но, приглядевшись, заметил, что это знаки и изображения, петроглифы в лавовом камне, тысячи букв и слов на стенах. Прочесть письмена я не мог, однако они показались мне знакомыми: они очень напоминали те, что я уже видел на Говорящих надгробиях и на бенгальской свече. Стены грота были ими усеяны; некоторые знаки были крупнее других, украшены затейливыми каллиграфическими завитушками, словно из иллюминированной книги монахов-молчальников Демонова ущелья или с одной из изящных карт Одоструга.
Неужели весь Город без дверей был огромным артефактом, доисторическим памятником культуры монументальных размеров, быть может, оставленным затонувшей цивилизацией? Или моё воображение опять разыгралось? Быть может, лишь этот единственный грот был украшен бессмысленными знаками каким-нибудь безумным эйдернорнским художником. А в других пещерах всё выглядело так же? Узнать это можно было лишь одним способом. Я направился в следующий грот по узкому, похожему на шланг проходу, где мне пришлось глубоко втянуть голову в плечи.
Окна здесь не было, но водорослям не приходилось в одиночку заботиться об освещении: к стенам и потолку прилипли несколько жирных светящихся медуз. Светящиеся медузы на суше! Я не видел этих животных со времён своих приключений в катакомбах Книгорода; одно их присутствие вызвало во мне сильнейшую тревогу и тягостные воспоминания, хотя здешние существа могли быть лишь родственниками люминесцентной медузы из катакомб, только морскими. Здешние светящиеся медузы и выглядят иначе, чем одноцветные твари из катакомб: у них больше щупалец, и они попеременно светятся всеми цветами радуги.
Звуки Города без дверей тоже совершенно особенные. Капанье конденсата рождает звуки, похожие на булькающий смех водяных духов, и они множеством
Но я нашёл то, что искал: и здесь стены сплошь покрыты письменами. Я позволил бы ампутировать себе пишущую лапу, лишь бы понять хотя бы несколько слов. Здесь некогда должна была обитать высокоразвитая раса, достигшая не только стадии пещерной живописи, но даже своего рода рунического письма. Или это был поспешный и совершенно ненаучный вывод? Но откуда ещё могли взяться эти знаки? И почему посетителям острова мешают изучать эти культурные сокровища? Почему этот город не становится более важной темой в музее? Последовательно держать это место в тайне или отгораживать его, правда, никто не стремится, однако совершенно очевидно пытаются что-то скрыть. Так противоречиво ведут себя, когда не могут ни примириться с чем-то, ни замести это под ковёр. Как с преследованием ужасок на Эйдернорне. Как со всеми этими гениями и их диковинными исследованиями в маяках. Быть может, тут есть связь? Или большинство эйдернорнцев и впрямь всего лишь невежественный народ суеверных штопальщиков сетей и стригалей овец, которым нет ни малейшего дела до собственного прошлого? Кто ещё сделал бы своей эмблемой птицу, которая не желает летать, хотя могла бы?
Я решил исследовать и следующие помещения. Чем глубже я проникал в пещерный город, тем гуще и разнообразнее становились надписи на стенах; порой они покрывали также потолок и пол. Это не просто несколько слов или изречений, а, быть может, целые рассказы или даже полная библиотека — только не на бумаге, а на полированном базальте. Иногда мне чудилось, будто я различаю в знаках и орнаментах знакомые вещи: морских животных, вроде кракенов, крабов и улиток, но большинство из них были абстрактны и завораживающе чужды.
В одном гроте я обнаружил поразительное птичье гнездо. Оно было свито из высохших водорослей и содержало четыре яйца в жёлтую и зелёную крапинку. Птица, их высиживавшая, должна была быть громадной, поскольку яйца были величиной со спелые кокосы.
Я и не знал, что здесь водятся такие могучие морские птицы. К тому же в этом помещении не было окна, через которое они могли бы влетать и вылетать. Это было странно. Я взял одно яйцо в когти — оно оказалось удивительно тёплым. Внутри него что-то шевелилось, я явственно это чувствовал. Поэтому я очень бережно положил его обратно. Быть может, Город без дверей — ещё и кладезь для орнитологов, мой лучший Хахмед!
Самое потрясающее открытие я сделал всего через несколько помещений. Сперва я подумал, что это доисторическое место захоронения, но затем понял: ещё не так давно здесь кто-то обитал. Быть может, изгнанники, для которых этот город служил последним убежищем? Беглецы из тюрем, пираты или другие беззаконники — почём мне знать? Быть может, жертвы глазного мороза, почему бы и нет? Ведь грот был полон скелетов, всего их насчитывалось, вероятно, две дюжины. Два по своим пропорциям выглядели так, словно принадлежали ужаскам, — тягостная мысль. Три были такими же маленькими и коренастыми, как береговые гномы, а один великан с грубыми костями был без головы. На одном черепе и впрямь красовалась кожаная повязка поверх глазниц. В углу стоял чугунный котёл с окаменевшими рыбьими костями. Там же лежали и другие предметы повседневного обихода: глиняный кувшин и чашки, несколько ржавых ложек, черепки керамики, гребни, ржавый топор и продырявленное жестяное ведро. Роскошью они здесь, во всяком случае, не упивались, это я могу тебе заверить! Что заставило их прозябать всем вместе именно в этом помещении?
Зрелище было столь тягостным, что я избавил себя от более подробного осмотра и поспешно двинулся дальше, в соседние помещения. В некоторых я стоял по пояс в клубящемся тумане, в других с потолка капало так сильно, что я искал отверстия, но найти не смог. В одном гроте пол был усеян тысячами раскрытых устричных раковин и пустыми крабьими клешнями. Быть может, когда-то здесь был лучший ресторан Города без дверей.
Поскольку я не геолог и не спелеолог, не могу сказать, имеет ли эта пещерная система совершенно естественное происхождение или же когда-то в ней искусственно создали проходы и туннели. Во всяком случае, тупиков здесь нет, и у каждого помещения имеется по меньшей мере два выхода, а порой даже три или четыре, что, по-видимому, указывает на некую архитектурную систему. Наиболее вероятна теория, что весь город первоначально был огромным лавовым выбросом с многочисленными похожими на пещеры воздушными полостями. Его таинственные древние обитатели, когда лава остыла и окаменела, обработали камень, выровняли стены, расширили помещения, создали треугольные окна и добавили письмена, а возможно, ещё и соединительные туннели. Меня озадачивало то, что полы во всех помещениях, как и переходы между ними, чрезвычайно неудобны для ходьбы. Все они неровные, кривые и косые, полны бугров и маленьких игловидных сталагмитов, так что передвигаться было крайне утомительно, хуже, чем по стонлаве на плато. Почему высокоразвитая культура, создавшая собственную систему знаков, ничего с этим не сделала? Единственным правдоподобным объяснением, пришедшим мне в голову, было то, что эти существа, возможно, передвигались совсем не так, как ходят. Эта мысль была настолько жуткой, что я тут же вытеснил её из памяти.
Наконец я добрался до грота, который поразил меня больше всех и породил ещё больше догадок. Там тоже кто-то обитал, но, вероятно, совершенно один и с ещё меньшими удобствами. Я заключил это по кровати — или, вернее, примитивному ложу, кое-как сплетённому из высушенных водорослей и представлявшему собой единственную «мебель». Посреди помещения находились два удивительных предмета. Первый — коническая башня из рыбьих голов, обглоданных до костей. Своим морбидным видом она напомнила мне Линдурмфест, хотя, по правде говоря, его мне напоминает всё, что имеет форму конуса. Особенно странно было то, что, как я знал из своих скромных ихтиологических занятий, это были исключительно головы глубоководных рыб, причём отчасти довольно крупных. Но какого чёрта они делали здесь, в этом высоко расположенном помещении? Были это пищевые отбросы? Таких рыб не просто так вылавливают из моря — их приходится добывать глубоководными сетями. Даже среди гурманов этого острова они считаются дорогим деликатесом, которым балуют себя лишь изредка, что я знаю по посещению «Рыбы-факела». Существо, влачившее здесь жалкое существование, по-видимому,
Рядом с этой морбидной башней стояло нечто, по форме своей удивившее меня ещё сильнее, хотя и далеко не столь причудливое. Это был каменный трапецоэдр. Да, эта штука выглядела почти в точности как трапецоэдры на островном кладбище и их уменьшенные модели в музее. Отличался он, однако, тем, что был покрыт не таким густым множеством знаков, а лишь несколькими. Словно кто-то только начал исписывать его и ещё не продвинулся дальше первых предложений. Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть его. Вглядываясь в руны и проводя рукой по камню, я чуть-чуть сдвинул его. Это был первый раз, когда я прикоснулся к одному из этих камней: даже те, что на кладбище, я не трогал. Меня удивило, как легко он поддался, ведь прежде он казался мне тяжёлой каменной глыбой, быть может, из цельного базальта. Но, к своему изумлению, я обнаружил, что это была совсем лёгкая пемза. Она весила так мало, что я без труда мог передвигать её одной рукой, да даже и поднять, если бы пожелал. Пемза, разумеется! Я нахожусь на острове вулканического происхождения, где эту невесомую пористую породу всюду находят и обрабатывают. Она даже способна плавать. Спасательные круги «Квопеда» были сделаны из пемзы, и ещё несколько таких я видел в лавках судовых снабженцев на Косом Ряду. Её используют как строительный и изоляционный материал, и только теперь я понял, что, несомненно, и многие надгробия на островном кладбище сделаны из неё. Ведь она особенно хороша и для вырезания надписей и изображений — так легко она поддаётся обработке.
Я внимательнее рассмотрел руны на трапецоэдре. Да, это были те же или, во всяком случае, очень похожие знаки, что на камнях кладбища и в музее, на чудо-свечке и в других помещениях Города без дверей. И на этот раз они ничего для меня не значили, однако вновь оказывали своё гипнотическое действие — ещё и потому, что в меняющемся цвете водорослевого света грота казались движущимися у меня перед глазами. Разумеется, это была всего лишь иллюзия, как и с музейными камнями, которые при солнечном свете выглядели столь же оживлёнными.
Прямо возле ложа лежал потускневший осколок зеркала — словно обитатель этого помещения регулярно разглядывал в нём себя, отдыхая на своём спартанском ложе. В стене рядом с этим спальным местом было вырезано большое изображение — единственный из увиденных мною до сих пор в Городе без дверей знаков, не бывший абстрактным. Выполненное наподобие ксилографии, оно весьма реалистично изображало скопление облаков, тревожно напомнившее мне те, что постоянно висят над Эйдернорном. Вокруг ложа во множестве валялась высохшая чешуя, словно здесь кто-то потрошил рыбу.
Эта пещера пугала меня по слишком многим причинам: она была жуткой, гнетущей и тревожной. Я опять почувствовал себя нежеланным чужаком, незваным гостем, нарушившим покой дома. Вездесущая музыка Города без дверей — ритмичная капель конденсата, шелест и шёпот ветра — здесь казалась ещё настойчивее. К тому же в этом помещении запах рыбы и моря был куда сильнее, чем в других гротах, назойливее, чем в рыбных лавках Косого Ряда с их переполненными аквариумами и прилавками, заставленными выпотрошенными морскими обитателями. Я, вообще-то, увидел уже достаточно и хотел, чтобы не слишком испытывать терпение ожидавшего кучера, осмотреть ещё только две-три соседние комнаты. При этом я с изумлением заметил, что многие из мелких животных, населявших здесь стены, почти ничем уже не напоминали знакомых мне ракообразных, улиток или водяных насекомых. Что ж, я не морской биолог и обладаю в этой области лишь самыми зачаточными знаниями, но разве чёрная многоножка, чьи бесчисленные ноги расположены вокруг тела так, что она может бегать только по кругу, не могла бы оказаться неоткрытым видом?
Во всяком случае, ничего подобного я прежде не видел — ни в музее, ни в энциклопедии. Ни жуков, которые тихонько посвистывают, передвигаясь на щупальцевидных ногах. Ни прозрачных морских звёзд, вспыхивающих паническим голубым светом, если к ним прикоснуться. На некоторых стенах буйно росли цветы из кристаллической соли самых изысканных расцветок — красотой они могли соперничать с любым тропическим цветком. Я бы без колебаний поставил на то, что где-нибудь в этой гигантской океанской оранжерее найдётся грот с большим семейством гумдуделей. И уже воображал, как организую экспедицию с натуралистами, учёными и археологами, чтобы основательно исследовать этот удивительный биотоп, этот артефакт во всех его уголках, вырвать у него многообразные тайны и тем самым переписать историю нескольких научных дисциплин. Многоножку я без лишних церемоний уже назвал в свою честь: Myriapoda Mythenmetzii.
В гроте через один, который вообще-то должен был стать для меня последним, я впервые встретил туманную змею. Ты помнишь, что, глядя на Город без дверей, я упоминал туман, почти целиком окутавший его, а затем разодранный эйдербластом? Так вот, быть может, я составил ложное представление об этом довольно частом на Эйдернорне погодном явлении: туман не просто рассеялся, а через многочисленные отверстия заполз обратно в продырявленную скалу. В нескольких гротах я уже встречал его в виде густого приземного тумана.
Помещение, в котором я теперь стоял, было освещено ещё лучше остальных гротов. И прежде всего потому, что в нём находилась чудовищная туманная змея толщиной с винную бочку и ползла по мшистому полу. Она и в самом деле словно была вылеплена из тумана, изнутри светилась неярким матово-белым светом и выглядела настолько живой, что я ужасно испугался, издал высокий визгливый звук и застыл на месте. Оба конца змеи исчезали в отходящих проходах — стало быть, я видел лишь часть её тела и ещё не представлял себе его длины. Белый свет внутри неё пульсировал столь же ненавязчиво и неторопливо, как свет водорослей на стенах, отчего эта жуткая штука ещё больше походила на живое существо. Так мог бы выглядеть какой-нибудь вид глубоководных морских змей или чудовищный пескожил. Но, вероятнее всего, это всё-таки был самый обыкновенный туман, верно? Я понятия не имел. Тут и там от змеиного тела поднимались тонкие испарения и рассеивались в воздухе. Почему этот туманный червь светился, я объяснить себе не мог. Странным образом он напоминал мне органически выглядевший пар в террариуме гумдуделей.
Моё желание исследовать это помещение внезапно уступило место смутному чувству стыда. Мне казалось, будто я без приглашения осматриваю чужое жилище и вдруг сталкиваюсь с одним из его обитателей.
Но и в любой другой обстановке туманная змея производила бы сильное впечатление. Поэтому я снова отказался рассматривать её поближе и опять выбрал обходной путь, чтобы не идти прямо сквозь неё. Скользкий проход, по которому я осторожно съезжал вниз, был просторнее, длиннее и заметно круче остальных. Вероятно, через него я попал в более низкие части города. До сих пор я запомнил достаточно подробностей и примет различных помещений и туннелей, чтобы без труда отыскать обратную дорогу, так что об этом я не тревожился.
Но и в следующем гроте туманная змея вновь преградила мне путь. Та ли это была змея или одна из множества разных туманных змей — сказать было невозможно: я ведь ни разу не видел ни головы, ни кончика хвоста. Но на этот раз я набрался храбрости и решил исследовать это явление поближе. Если это всего лишь туман, то я могу просто пройти сквозь него, верно? Тогда это не чувствующее существо с мозгом и нервной системой, а всего лишь погодное явление. В его светящейся призрачности было нечто пугающее. Если оно не органическое, почему же кажется таким живым? Подойдя ближе, я различил, как в ушах у меня всё громче зазвучало тонкое гудение, отдалённо напоминавшее пение гумдуделей. Я бы, во всяком случае, не удивился, увидев здесь несколько их экземпляров, прилипших к стенам грота. Как водяной пар мог принять столь змеевидную, плотную и равномерную форму, было мне непостижимо, но при безумных климатических условиях Эйдернорна я уже считал возможным всё. Поэтому мой инстинктивный почтительный страх перед этим туманным червём был вполне разумен и уместен.
Короче говоря: в конце концов я сунул в него руку. Есть множество вещей, в которые не следует просто так совать руку, мой лучший Хахмед: например, в пасть голодной акулы, в кипящую лаву или во вращающееся пильное полотно. Туманный червь Города без дверей безусловно должен быть в этом списке. Телесные и мозговые ощущения, испытанные мною от этого прикосновения, описать нелегко. Но я всё-таки должен попытаться, хотя и знаю, что это, собственно, невозможно, ибо они были не от мира сего. Сначала я получил электрический удар, который, пожалуй, способен представить себе лишь молниеотвод, закалённый непогодой. Чувство арктического холода пронзило всю мою нервную систему до самого мозга, а затем я впал в кошмарное состояние дезориентации, нечто подобное которому однажды испытал в детстве, когда при очень высокой температуре болел драконгорской желтухой. Тысячи никогда прежде не виданных образов хлынули в мой мозг. То были картины, которые никак не могли происходить с нашей планеты, скорее уж из удалённых на световые годы областей Вселенной или из иных измерений. Я видел звёздные туманности, Млечные Пути, шаровые скопления, пульсары, нейтронные звёзды, кольцевые туманности, столбы звёздной пыли, космические газовые облака, двойные звёзды, коллапсирующие солнца — неистовая цепь озарений пронеслась сквозь меня, словно воспоминания о невообразимо долгом путешествии по космосу. Я видел пейзажи планеты, не имеющей с нашей ни малейшего сходства: океаны кипящей кислоты, бури чудовищной электрической силы с синими и красными молниями, раскалывавшими горы железа. Я видел гигантские волны жидкого металла, мерцавшего, словно ртуть, а в них — ещё более огромные золотые горы, напоминавшие мне айсберги. Я видел панорамы, которые могли принадлежать и нашей собственной планете: сцены из морских глубин, извергающиеся подводные вулканы, чья раскалённая докрасна лава вырывалась с морского дна и, остывая, чернела. Огромные стаи доисторических китовых колоссов плыли сквозь тёмно-синий океан, бесконечные пёстрые коралловые леса мягко колыхались в течении. Я видел подводный пейзаж, полный падпараджа-ракушек, как в моём картографическом бреду. Я видел, как рождается скальный массив. Я переживал скитания по бесконечным тоннелям и пещерам в цветном свете водорослей. Стены тоннелей были покрыты письменами. Вот она: Город без дверей!
Потом внезапно — тьма. Ослепительный свет. Снова тьма. Ещё раз резкий свет — и я пришёл в себя, оглушённый и одурманенный. Орм побери! Совсем не этого ожидаешь, когда суёшь руку в туманную завесу, дорогой мой! Не знаю, сколько в действительности длился этот контакт. Быть может, долю секунды. А может, час. Не знаю, просто ли я стоял там как окаменевший или же несколько минут выводил йодли на самых высоких нотах. Понятия не имею — и знать не хочу. Когда я пришёл в себя, то стоял так далеко от туманной змеи, как только было возможно в этом помещении. А именно: спиной так крепко вжавшись в стену грота, что болезненно ощущал приросшие к ней ракушки, а конденсат затекал мне за воротник. Колени мои были такими тяжёлыми и мягкими, словно после дневного перехода через эйдернорнские дюны без ураганного хлеба. Язык был сух и шершав, как наждачная бумага. А из глаз текли слёзы.
Туман — если это вообще был туман, в чём я отныне сильно сомневался, — едва изменил своё положение. Я посмотрел на себя, чтобы проверить, цел ли ещё. Я бы не удивился, окажись я охвачен пламенем или замёрзни до льда. Слух меня покинул. Я различал лишь один-единственный звук, быть может, сумму всех звуков, какие только можно услышать во Вселенной. Космический шёпот и шум, вечный прибой мироздания.
Я хватал ртом воздух и пытался вновь хоть сколько-нибудь прояснить голову. Я отлепился от
Всё ещё совершенно одурманенный, я брёл дальше из грота в грот, но куда бы ни приходил, белый червь преграждал мне путь, и всякий раз я поворачивал назад. Так я по наклонным тоннелям спускался всё глубже в город, сам толком того не замечая и не думая о последствиях, — настолько я был потрясён.
Знаешь это неудержимое желание двигаться, которое испытываешь, опасаясь вот-вот потерять сознание? Мой кровоток, во всяком случае, совершенно обезумел, холодный пот струился по мне ручьями. По крайней мере, слух постепенно возвращался, шум в ушах стихал. Другого треугольного окна с видом наружу я давно уже не видел, хотя в городе, если смотреть на него снаружи, их было так много. По-видимому, я блуждал исключительно во внутренней части скального города.
Поэтому я испытал немалое облегчение, когда наконец попал в грот, куда через один из больших треугольников лился дневной свет. Солнечные лучи развеяли мою тревогу, заставили сердце биться чаще и прогнали остаток дурмана. Чувство равновесия восстановилось. Выход из лабиринта, хвала Орму! Мир снова принял меня.
И тут я впервые увидел её: начало — или конец — туманной змеи, если она и впрямь состояла из единого целого. У помещения было два входа. Через один я только что пришёл, а в другом лежало туманное существо, преграждая мне путь. Оно даже немного выступало в помещение. Его голова, если это была голова, состояла лишь из широко разверстой глотки, сквозь которую я мог заглянуть внутрь. Словно я смотрел в трубку из чистого света. Змея лежала совершенно неподвижно, но я вновь услышал это тихое электрическое гудение, которое, очевидно, исходило от неё.
Зато путь к окну был свободен. Значит, я мог выбраться там наружу. Взглянув из треугольного проёма высотой с человека, нижний угол которого почти достигал пола грота, я увидел прямо под собой пенящийся прибой, который всего в нескольких метрах ниже катился на скалы. Ещё один шаг — и я сорвусь в море. Значит, я спустился в город значительно глубже, чем думал. Почти до уровня моря.
Я мог бы прыгнуть из этого окна в море. При некоторой удаче я не разбился бы внизу и не напоролся бы на каменные шипы. При достаточной выносливости я смог бы проплыть и те двести-триста метров до прибрежного пляжа, откуда, как я отчётливо видел из окна, примитивная каменная лестница вела вверх, на плато, где началась моя ознакомительная прогулка. Да, быть может, я и в самом деле пережил бы ледяную воду с некоторым переохлаждением, если бы двигался быстро. Быть может, в этой бухте не было и коварных подводных течений, которые утащили бы меня в открытое море. И опасных хищных рыб с ядовитыми лавомедузами тоже не было. Это уже было несколько «быть может» слишком много на мой вкус. Но настоящая проблема заключалась совсем в другом. И, вероятно, сейчас подходящий момент для давно назревшего признания, друг мой! Признания, при котором я рассчитываю на твою абсолютную молчаливость. Ибо постыдная правда такова: я не умею плавать!
Вот, теперь это сказано. Да, несмотря на преклонный возраст, я всё ещё не умею плавать. Сухопутная крыса в самом буквальном смысле слова. Но с какой стати обитатель пустыни, уроженец Линдурмфеста, должен уметь плавать? Мы живём на километровой высоте над уровнем моря, среди бескрайней засушливой местности. Логичнее было бы нам летать или рыть землю, как кроты. Вода всегда была для нас предметом роскоши, который приходится с трудом черпать из глубоких источников или вырывать у непогоды. В ней не купаются, её пьют. Где же мне было научиться плавать? В прежних путешествиях я всегда обходил водоёмы по широкой дуге. Я слышал по слухам, что некоторые мои сородичи, отправившиеся в большой мир, этому научились, — стало быть, мы, драконгорцы, можем научиться, если понадобится.
Но только не сейчас! Нет, я должен был найти путь, чтобы покинуть город пешком. Ведь даже умей я плавать, это было бы безрассудным и смертельно опасным предприятием в этих совершенно непредсказуемых, кишащих живностью водах.
Я едва успел принять это решение, как волна захлестнула мои гетры. Прилив, будь он проклят! Из-за туманного червя я провёл в городе слишком много времени. Ведь теперь я находился в нижней его части, а она, естественно, наполнялась водой, когда прилив возвращался. Когда несколько часов назад я впервые увидел город, был отлив, но после смены прилива нижние этажи затапливало — ну конечно. Позднее прозрение!
Когда я двинулся через грот к туннелю, по которому пришёл, сзади меня настигла вторая, куда более высокая волна. Она хлынула с такой силой, что в мгновение ока заполнила солёной водой большую часть грота и сбила меня с ног. Ву-у-уш! Я тут же поднялся, но вода уже доходила мне до пояса, а туманная змея полностью исчезла в ней. На миг я был так потрясён, что единственная и совершенно нелепая мысль была: «А вдруг она попадёт мне в нос? Что будет с моей аллергией на морскую воду?» Но поскольку приступ чихания сейчас был бы, вероятно, наименьшей из моих забот, я тут же задал себе по-настоящему важные вопросы: всё-таки прыгать в море через окно? Ведь другой выход гораздо опаснее, верно? В туннеле следующая волна могла бы меня утопить. И я с трудом побрёл обратно к треугольному проёму, собираясь с духом для прыжка. Вода была ледяная и ввергала меня в пронзительную панику, хотя я ещё вполне мог в ней стоять. Неужели можно просто так научиться плавать — от нужды и в кратчайший срок? Что ж, другого выхода у меня не было.
Шлёп! Третья волна хлынула с такой массой и силой, что снова сбила меня с ног, и вода дошла мне до груди. Прилив наступал с устрашающей быстротой. Проклятье, до чего же холодно! Значит, плавать мне пришлось начинать ещё до того, как я добрался до окна. Я даже не успел сбросить тяжёлый плащ, как началась моя первая попытка
Хлюп! Четвёртая волна. По-настоящему страшно в ней было не столько то, что с нею хлынуло столько воды, что я уже вовсе не мог стоять. Нет, страшен был тот факт, что вместе с нею через окно вплыло ещё кое-что. Я отчётливо увидел два больших треугольных рыбьих плавника, расположенных один за другим, и длинный ящеричный хвост, тянувшийся за ними, словно очень длинная водяная змея. Я сразу понял, что всё это органически связано между собой.
«Берегитесь бельфегаторов! — предупреждал кучер. — В это время года они выводят потомство!»
Зелёные яйца в странном гнезде! Это были вовсе не яйца гигантской птицы, о нет! Да и перьев в гнезде никаких не было. Это были яйца бельфегаторов! Если так, то в окно, скорее всего, только что вплыла мать этого выводка. Теперь и вправду настало время учиться плавать!
Туманный червь больше не играл роли в моих отчаянных размышлениях. Быть может, он просто растворился в воде. Добраться до окна тоже уже не представлялось возможным: между ним и мною, вероятно, таился бельфегатор. Значит, разумнее всего было как можно скорее покинуть это помещение и попытаться найти путь на верхние этажи, куда не доходил прилив. Недолго думая, я развернулся в воде и поплыл к выходу, который, я надеялся, меня спасёт. Туннель ещё не был полностью затоплен; возможно, я сумею преодолеть его, гребя и успевая при этом дышать. Сперва я продвигался лишь мучительно медленно, но затем, к своему облегчению, заметил, что от мощных хлещущих ударов хвоста плыву значительно быстрее. Пока я усердно грёб руками и время от времени бил ногами, я не тонул и быстро двигался вперёд. Разве не таково определение плавания? Я научился ему от отчаяния, за считаные секунды! И здесь дала о себе знать моя новая власть над телом и выносливость. Так я хотя бы живым добрался до следующего грота, где ненадолго остановился, чтобы сориентироваться. Достаточно было слегка сучить ногами, чтобы держать голову над водой. Однако вода неумолимо продолжала прибывать, так что вскоре между её поверхностью и потолком грота оставалось не больше вытянутой руки воздуха. Пройдёт совсем немного времени — и он тоже заполнится водой.
Я должен был плыть дальше и на этот раз выбрал ближайший выход; так я попал в ещё один грот, значительно больше прежних. Это означало больше пространства и воздуха над головой, что подействовало на меня ободряюще. Удалось ли мне оторваться от охотника? Да и преследовал ли он меня вообще? Из одного из отходящих туннелей струился дневной свет — значит, там должно быть ещё одно окно. Вот мой большой шанс. Оттуда я брошусь в открытое море, каким бы опасностям ни подвергался. Теперь речь шла только о голом выживании.
Но прежде чем я успел поплыть, что-то задело мою левую ногу. Прикосновение было долгим — словно кусок наждачной бумаги очень медленно протянули по моей голени. Сердце билось так сильно, что я слышал, как пульс грохочет в ушах.
Как писатель, я знаю, чем обычно заканчиваются такие истории. А именно одной или двумя деревянными ногами и жизнью в приюте для моряков с ампутированными конечностями — ведь именно с этого классического места истории о бельфегаторе следовало читать дальше лишь по-настоящему закалённым читателям. Ибо это был хвост чудовища, а чтобы немедленно рассеять всякие сомнения, неподалёку от меня из воды показались два треугольных спинных плавника и начали кружить вокруг меня по часовой стрелке.
Есть простая причина сохранять спокойствие в такой ситуации: потому что ничего другого тебе не остаётся. Метания и крики привлекли бы ко мне ещё больше внимания зверя. Я изредка работал ногами — ровно настолько, чтобы держать голову над водой, — а в остальном едва шевелил мышцами. Лишь теперь, когда мне приходилось сохранять предельную неподвижность, я понял, до чего же проклято холодна на самом деле морская вода. Единственная возможность не опасно переохладиться в считаные минуты состояла в том, чтобы двигаться как можно энергичнее. Именно этого мне ни в коем случае нельзя было делать.
Затем что-то снова коснулось моего бедра. Всё произошло так же, как в первый раз: нечто вытянутое скользнуло по нему, шершавое, как грубая верёвка или наждачная бумага.
Мне кажется, есть ровно три обстоятельства, при которых прикосновение чего-то неизвестного настолько ужасает, что хочется истерически закричать: в кромешной темноте, в густом тумане и под водой. Тем, что я не закричал, я обязан главным образом тому, что был занят полосканием горла ледяной морской водой, которую волна загнала мне в глотку.
Это не мог быть бельфегатор, потому что его спинные плавники всё ещё описывали круг на некотором расстоянии. Может быть, это был туманный червь? Я с ужасом вспомнил его разверстую светящуюся глотку. Но тут прямо передо мной беззвучно и внезапно всплыла ещё одна пара плавников — и тоже принялась описывать круг. Осознание обрушилось на меня с силой удара топора: это были два бельфегатора, которые вместе охотились на меня! Может быть, пара, мать и отец осквернённого гнезда с яйцами? В следующее мгновение вода резко рванулась вверх, и уровень в гроте мгновенно поднялся по меньшей мере на два метра. Потолок стремительно приблизился, а спасительный туннель вдруг оказался полностью под водой. В город хлынула ещё одна гигантская волна.
На информационной табличке в музее было сказано, что бельфегаторы ориентируются по движениям и колебаниям воды. То, что не движется, для них — мёртвый и несъедобный предмет, даже если это живое существо. Так природа предохраняет бельфегаторов от того, чтобы они позарились на мёртвые, возможно испорченные туши. Табличка рекомендовала при встрече с бельфегатором притвориться мёртвым — всё равно, в воде или на суше.
И я попытался последовать этому совету. Следовать ему куда труднее, чем давать, но удивительным образом мне помог мой новый плащ из пуха пляжебегов, который ровно держался на поверхности воды. Вместо того чтобы промокнуть насквозь, как обычная ткань, пух и перья, из которых он был сшит, казалось, придавали ему плавучесть. Я уже
В самом деле, бельфегаторы, похоже, начали терять ко мне интерес. Теперь они словно дезориентированно плавали друг вокруг друга, издавали странные гнусавые и булькающие звуки и наконец двинулись к выходу из пещеры. Мне оставалось вытерпеть всего несколько секунд — и тогда я снова смогу двигаться.
Внезапно я почувствовал в ноздрях лёгкое щекотание, которое становилось всё сильнее и казалось мне знакомым. Я ощущал его в САФЮАТ после промывания морской водой, а также во время кракенфика, незадолго до того, как ударил Гукенприен.
В обоих случаях так предвещался приступ чихания, и на этот раз было то же самое. Моя аллергия! Неужели она настигла меня и здесь с опозданием, как морская болезнь в музее? Я изо всех сил пытался подавить позыв к чиханию, но он был неодолим. Я чихнул раз, другой, третий. А потом ещё семь раз подряд.
От чихания я потерял равновесие, замахал руками и засучил ногами. Голова ушла под воду, и я глотал её чашками — всё это время чихая раз за разом, частью над водой, частью под водой. Потом приступ прекратился.
Но новая волна ударила моей головой о потолок; я успел лишь ещё раз глубоко вдохнуть — и оказался полностью под водой. Пещера наполнилась водой. Я никогда не умел надолго задерживать дыхание. К несчастью, для драконгорца у меня лишь объём лёгких ниже среднего. Вероятно, именно последствия переохлаждения для мозга позволяли мне столь равнодушно смотреть смерти в глаза. А может, это было расслабление после аллергической реакции.
Вид затопленного грота был прекрасен. Вода оказалась удивительно прозрачной, а водоросли давали достаточное освещение. Здесь всё сияло синим и жёлтым. Впервые я увидел бельфегаторов во всём их великолепии и уродстве. Это были внушительно крупные, покрытые серой чешуёй и завораживающе опасные на вид существа. Разумеется, они вернулись, чтобы разглядеть виновника волнений.
Они подплывали по-звериному — как хищники, совершенно уверенные в своём превосходстве, ведь у них нет естественных врагов. Невозмутимо, ленивыми, изящными и почти синхронными движениями они исполняли завораживающий подводный балет, изысканный па-де-де смерти. Они плыли ко мне, чтобы разделить со мной трапезу, — совместный ужин при приглушённом освещении, ритуал, который соблюдают многие пары. Мне уже и не было холодно. По правде говоря, я вообще ничего больше не чувствовал, кроме полного безразличия. Говорят, именно таково обычное душевное состояние незадолго до смерти от замерзания — по рассказам тех, кому всё-таки удалось её избежать.
Что-то снова скользнуло по моей ноге! Я даже не испугался — столь нелепо безмятежным было моё душевное состояние. Может, на сей раз это была туманная змея? Какая разница! Это было лишь мимолётное наблюдение, которое меня даже слегка развеселило. Быть может, семейство бельфегаторов пригласило к ужину гостей. Хищные рыбы находились теперь всего примерно в вытянутой руке от меня. Они широко разинули свои ужасные пасти, и я отчётливо видел несколько рядов жёлтых острых зубов, один за другим, в мясистых красных дёснах, густо поросших зелёными паразитами.
Мой мозг, должно быть, уже находился на поздней стадии своего рода анестезии, дорогой друг, ибо в этот миг я и впрямь с тревогой задумался: достаточно ли свежей воды я дал сегодня утром гумдуделям?
И тут совершенно неожиданно передо мной в воде вздулось облако. Оно походило на огненно-красный цветок, стремительно распускающийся: сперва всего с кулак, затем оно бешено разрослось, пока не заполнило почти всё моё поле зрения. Это была кровь одного из бельфегаторов, которого только что одним рывком разорвали надвое. Его внутренности плавали повсюду: печень бельфегатора, желудок бельфегатора, сердце бельфегатора. Вскоре рядом взорвалось второе облако крови и внутренностей, а затем оба чудовищных хищника, разорванные в общей сложности на четыре части, закувыркались ко дну грота, увлекая за собой изящные светло-красные шлейфы.
Из-за недостатка кислорода мой мозг, очевидно, пребывал теперь в том милосердном состоянии окончательного всеобщего размягчения, когда всё становится лишь прекрасным сном. Но прежде чем я успел окончательно проститься с этим чужим миром, нечто схватило меня за обе ноги почти болезненно крепкой хваткой.
И вот теперь, мой лучший Хахмед, мне, к сожалению, не остаётся ничего иного, как процитировать самого себя — из одного из прежних писем. Ибо для того, что возникло теперь перед моими глазами, я не нахожу описания лучше того, которое уже однажды дал. Я смотрел в лицо. А именно — в «неестественную морду из серых, зелёных и синих чешуек, с чёрными мёртвыми рыбьими глазами и мясистыми лягушачьими губами. Призрачный лик выглядел так, словно несколько голов морских демонов с эйдернорнского кладбища разбили вдребезги, а затем неправильно собрали вновь — в жуткую маску ужаса».
Это была Квакваппа! Чудовище с Дна Падпараджа-ракушек, неописуемый демон, составленный из всех живых существ морской фауны. Она с любопытством таращилась на меня своими мёртвыми чёрными рыбьими глазами. Узнаёт ли она меня тоже? Это была последняя и совершенно бессмысленная мысль, промелькнувшая в моём, вероятно, уже совершенно лишённом кислорода мозгу. Затем я потерял сознание.
Мне снились остроумные афоризмы, которые можно было выжечь у себя на лбу раскалённым лавовым тавром. Снился Грифиус, говоривший со мной голосом Данцелота. Мне снились мои потерянные зелёные чешуйки: их след вывел меня из лабиринта Города без дверей наружу, прямо в цветущий сад, который оказался огородом Данцелота на Линдурмфесте. Его населяли поющие гумдудели, питавшиеся синими цветными капустами Данцелота.
Когда я вновь очнулся, то лежал на пляже. Очевидно, кто-то удобно уложил меня на спину на чёрном песке, а голова покоилась на моём насквозь промокшем и аккуратно сложенном плаще. С тех пор, как я лишился сознания, не могло пройти слишком много времени, потому что прилив всё ещё накатывал. Я с трудом поднялся в своей промокшей насквозь одежде; из ноздрей и ушей текла вода. Меня вырвало морской водой и чем-то медузообразным. Мне было ужасно холодно, поэтому я сразу принялся двигаться: поднялся по лестнице на плато. Солнце только что село, и начинало медленно темнеть. Капая водой и дрожа от
К моему неописуемому облегчению, наверху кучер всё ещё ждал моего возвращения. То, что он сказал, когда я, тяжело дыша и шмыгая носом, добрался до его экипажа, звучало одновременно укоризненно, строго и тревожно: — Вот видите? Видите? Я ведь настоятельно советовал вам избавить себя от этого. Никто, кто хоть сколько-нибудь в своём уме, добровольно не входит в Город без дверей. Но большинству людей непременно хочется совершить собственные ошибки, вместо того чтобы прислушаться к доброму совету. Садитесь в карету, под одеяла, там теплее! Иначе вы до смерти простудитесь.
Всю тряскую дорогу я сидел в карете в гнетущем молчании и горячо молился, чтобы моя одежда поскорее высохла и я не подхватил воспаление лёгких. Когда опасность миновала, страх возрастает, не так ли?
В Дюнштедте я снял комнату в захудалом пансионе, где мог за ночь высушить одежду. Когда я разложил свой плащ возле печи, чтобы просушить его, то заметил, что в одном из его карманов лежит нечто большое и твёрдое. Я предположил, что это ракушка или что-нибудь подобное, случайно попавшее туда во время моих невольных погружений в Городе без дверей. Но, вынув предмет, я обнаружил в руке зелёный драгоценный камень. Более того: это был, совершенно очевидно, падпараджа-сапфир, огранённый в форме трапецоэдра и величиной с мой кулак. У меня уже не осталось сил размышлять, как он там очутился. Вскоре после этого я рухнул в постель и спал так крепко и без сновидений, как толстый камень, погребённый под ещё более толстыми камнями.
Когда сегодня утром я проснулся очень рано и сперва должен был сообразить, где нахожусь, меня удивило, что моя вылазка в Город без дверей не причинила мне серьёзного вреда здоровью. У меня пока нет даже лёгкой простуды, ни малейшего жара, даже в горле не першит. А ведь это, пожалуй, было бы самым малым после столь массированной атаки на мою иммунную систему.
Я вернулся в Эйдергард в карете и решил всё-таки на всякий случай провести день в постели, чтобы оправиться после этого переохлаждающего приключения. Прежде чем предаться отдыху, я, пока события ещё так свежи в моей памяти, написал тебе это письмо, мой лучший друг!
Квиквигг снабдил меня горячим чаем, а гумдуделей — свежей водой, так что теперь я наконец могу позволить себе восстанавливающий сон.
Пятнадцатое письмо
Дорогой Хахмед!
Вопрос, который больше всего волновал меня во время моего благотворного постельного отдыха, таков: действительно ли я встретил Квакваппу? Или это был всего лишь плод воображения, чрезмерная реакция моего мозга на драматические события и кислородное голодание? А может, это и вовсе было последствием моего одостругского картёжного угара? Я положил себе на грудь сапфир — вещественное доказательство того, что всё это не могло быть лишь угаром. В зелёном камне было что-то живое: он светился сам по себе, словно в его глубине билось сердце.
Во всех прочих воспоминаниях я не сомневаюсь ни на миг: светящиеся пещеры, скелеты, башня из рыбьих голов, трапецоэдр, туманный червь, бельфегаторы — всё это было слишком реально. На обеих голенях у меня остались ссадины от прикосновений хищных рыб. Я вполне могу представить себе, не сомневаясь в собственном рассудке, что в последний миг перед обмороком мой мозг внушил мне ещё и галлюцинацию. Но кто же прикончил бельфегаторов? Как я выбрался из затопленного города и попал на пляж? Кто сложил мой плащ? Как в нём оказался падпараджа-сапфир?
Я всё время думал о помещении с каменным трапецоэдром. Кто влачит существование в таких условиях? Возможно ли, что такое существо, как Квакваппа, обитает в Городе без дверей? При её разнообразных задатках она вполне могла бы быть амфибией, которая охотится в море, но живёт на суше. Не является ли Квакваппа тайным властителем, самым высокопоставленным обитателем Города без дверей? И не потому ли эйдернорнцы избегают этого заколдованного полуострова? Теперь я вполне могу понять их неприязнь к этому скальному лабиринту. Моё желание исследовать город научными методами, во всяком случае, угасло. Уверенность в том, что там не только гнездятся бельфегаторы и извиваются туманные черви, но и обитает создание, способное в мгновение ока разорвать на куски двух громадных хищников, немало поспособствовала угасанию моей исследовательской страсти.
Другая мысль, которая неотступно занимает меня, — это картины, вызванные во мне прикосновением туманного червя. Стоит мне закрыть глаза, и я всё ещё вижу их перед собой во всей резкости и ясности: звёздные туманности и инопланетные пейзажи, первобытные сцены из морских глубин. Словно глазным морозом, они вытравлены в моей памяти.
Чтобы всё это переварить, я сегодня сделал по памяти несколько рисунков и набросков. Значит, мой мозг, по всей видимости, не пострадал. Я решил пока никому ничего не рассказывать. Вероятно, надо мной лишь посмеются или попрекнут тем, что мне следовало прислушаться к благонамеренным советам, а не исследовать на свой страх и риск смертельно опасные области острова. Так или иначе, я предстал бы перед ними чудаком с материка и легкомысленным идиотом. Если не считать встречи с Квакваппой, всё это действительно остаётся лишь совершенно безрассудной выходкой, после которой я едва отделался синяком, а не лёгкими, полными солёной воды. Не тот подвиг, за который плетут лавровые венки, мой лучший Хахмед! Я решил посвятить оставшееся мне на Эйдернорне время исключительно изучению маяков. Этого мне и вправду должно хватить.
Поскольку я не могу довериться никому, кроме тебя в этих письмах, завтра сразу после процедур в САФЮАТ я намерен разыскать Грифиуса, чтобы хотя бы обменяться с ним мыслями.
Шестнадцатое письмо
Дорогой Хахмед,
После сытного завтрака, который должен был позволить мне выдержать долгий день без упадка сил, я отправился в путь, отбыл сегодняшнюю процедуру — трёхчасовую сауну с лавовыми камнями — и прямиком зашагал к маяку Грифиуса.
Уже при виде издали
Ни ответа, ни звука в башне. Может быть, он улетел прогуляться? В таком случае я счёл себя вправе войти в его кабинет и подождать там — в конце концов, мы с ним одного вида и почти что родственники.
Его внушительная картографическая лаборатория оказалась безлюдной. В остальном всё выглядело так же, как я оставил при прошлом посещении: та же смесь творческого хаоса и своеобразного порядка, какая царит во многих кабинетах учёных. Прежде чем сесть на стул и ждать возвращения Грифиуса, я взглянул на его письменный стол: не лежит ли там записка, объясняющая его отсутствие.
На его бюваре лежала карта, которая, как я понял по её неповторимо искривлённой форме, должна была происходить из его собрания галлюциногенных произведений искусства. Она была необычайно мала и перехвачена бумажной лентой. На ленте, к моему удивлению, стояла надпись:
Поскольку адрес на бумажной ленте давал мне на это право, я разорвал ленту и развернул карту — дрожащими руками, как ты, конечно же, можешь себе представить, мой лучший друг Хахмед. Судя по очертаниям береговой линии, это было изображение местности у Эресунда на северном побережье острова. Когда я захотел рассмотреть её внимательнее и поднёс ближе к глазам, меня внезапно охватило жестокое головокружение. Затем я увидел быструю череду вспыхивающих картин — всё это были пейзажи с характерными чертами суровой топографии Эйдернорна: протяжённые дюны, голые лавовые скалы, унылые пляжи и так далее. В конце стремительной последовательности одно из изображений застыло — и вдруг мне показалось, будто я нахожусь посреди этой картины, как когда-то на дне моря, на поле падпарадшамидий. Я совершал галлюциногенное путешествие по карте, вызванное лёгким прикосновением. Оно было куда короче прежнего, длилось, быть может, всего несколько секунд, но картина оказалась столь отчётливой и подробной, столь ясной и реальной, что позднее я сумел зарисовать её почти во всех деталях: это был маяк, вокруг которого вихрились густые снежные хлопья. Башня была белой и стеклянной; казалось, её кирпичи сложены из ледяных глыб, припорошённых снегом и обросших длинными сосульками. Сосульки криво и косо торчали во все стороны, словно их вылепили переменчивые ветры. Я ощущал их телом, эти ледяные ветры, — так же, как тогда ощущал ледяную воду эйдернорнских ракушечных отмелей.
И тут всё уже закончилось. Я снова стоял возле письменного стола Грифиуса, дрожал и ловил ртом воздух. Мне было лучше, чем после первого путешествия по карте, вероятно потому, что нынешнее длилось совсем недолго. Но симптомы истощения показались мне знакомыми. Всё ещё словно в трансе, я вышел из кабинета Грифиуса, шатаясь спустился по лестнице и выбрался наружу. Долгий путь обратно должен был дать мне возможность обдумать случившееся. Больше всего меня занимала картина, которую путешествие по карте выжгло в моём мозгу. Это наверняка был маяк, существующий на Эйдернорне. В своём видении я отчётливо ощущал и обонял эйдернорнский воздух. Насколько я понял Грифиуса, он создавал карты лишь тех мест, которые действительно существуют. Я остановился у каретной станции, выпил горячего мятного чая и попытался привести мысли в порядок. Затем по памяти набросал обледенелую башню и долго её рассматривал. Клянусь Ормом, мне непременно нужно было выяснить, где она находится! Не связан ли он с исчезновением Грифиуса? В путеводителе ничего не сказано о башне изо льда. Единственный человек на Эйдернорне, кроме Грифиуса, которого я знаю и который наверняка осведомлён о других башнях, — это ужаска. Ничего не оставалось, как ещё раз навестить её в её кошмарной башне. Что ж, день был ещё сравнительно молод, а моё любопытство — несравненно велико. Её маяк находился не слишком далеко, поэтому я, недолго думая, нанял на станции двухконную карету, чтобы та отвезла меня к Чаечьему Помёту.
Как обычно, я ехал на козлах, чтобы по дороге немного поболтать с кучером, который, разумеется, опять оказался лягушонком. Когда мы уже довольно приблизились к маяку ужаски, карета вдруг начала сильно трястись.
«Здесь довольно неровная местность!» — попытался я порассуждать со знанием дела, но кучер покачал головой.
«Это не дорога, — крикнул он. — Это весь остров трясётся у нас под ногами.»
«Вы хотите сказать…»
«Эйдеротрясение! — перебил он меня. — Но маленькое. Беспокоиться не о чем. Остров трясётся уже миллионы лет. Пляжному овсу полезно, когда почва время от времени шевелится.»
Беспокоиться не о чем — они всегда так говорили! Я подумывал рассказать ему историю о приливной волне и морозокрысе, но предпочёл промолчать: мы уже добрались до подножия Скалы ужаски. Мне хотелось покончить с визитом как можно скорее, ведь я уже вновь чувствовал запах чаечьего помёта. Но чего не сделаешь во имя познания. Я попросил кучера подождать меня час и начал подъём.
Перед тем как подняться по лестнице, встревоженный подземными толчками, я произвёл ещё одно измерение Нахтигаллерским термометром земной лихорадки. Он показал восемнадцать с половиной градусов по Нахтигаллерской шкале. Я, правда, понятия не имел, что это означает с научной точки зрения, но спокойствия мне это нисколько не прибавило. Разница между первым измерением и этим составила целых пятнадцать градусов.
Когда я добрался наверх, там стояла лишь голая белая башня — ни единой чайки не было видно. Воняло ужасно, а издали доносился жадный визг. Я посмотрел вверх: там, под тёмно-серым облачным небом, плотной стаей кружили морские птицы, охочие до пищеварения.
«Эйдеротрясение! — крикнул знакомый скрежещущий голос. — Вот оно их и всполошило. Они этого терпеть не могут! А чего не любят они, того не люблю и я. Они чуют дурное ещё до того, как оно случится. Почти лучше, чем мы, ужаски». Инацея Анацаци, как и в прошлый раз, стояла в дверях башни. Вероятно, она предвидела мой визит,
Я поднял руку в приветствии и хотел изложить свою просьбу. «Я, э-э…»
«Да-да, я знаю! — резко перебила она. — Важные вопросы! Проблемы, которые могут решить только ужаски. Вот что привело вас сюда. Так бывает всегда. Кто станет навещать болтливую ужаску в башне, воняющей птичьим помётом, если его не гонит нужда?»
Я ещё подыскивал остроумный ответ, а она уже продолжила.
«Давайте обойдёмся без околичностей, — прокаркала она. — И сразу перейдём к делу. У меня много работы. Очень много работы! Время поджимает! Происходят великие события. Я как раз шла в подвал. Следуйте за мной, там и продолжим разговор!»
«Под башней есть подвал?» — изумлённо спросил я, следуя за ней вниз по винтовой лестнице, на которую мы вошли через маленькую дверь на первом этаже.
«В каждом доме ужаски есть подвал, — простонала она, спускаясь по множеству кривых ступеней. — Маяк не исключение». Она открыла ещё одну дверь, и то, что находилось за нею, по нескольким причинам лишило меня дыхания. Прежде всего — исполинские размеры помещения. Это была самая громадная пещера, какую я до сих пор видел на Эйдернорне, значительно больше гротов в Городе без дверей. В ней с удобством поместился бы ещё один маяк, мой дорогой! Чёрные стены позволяли предположить, что это один из тех огромных подземных воздушных пузырей в лаве, которых, по слухам, на Эйдернорне немало. Но именно здесь я не ожидал обнаружить ни одного из них.
Следующей причиной, от которой у меня перехватило дыхание, было её содержимое. Ведь запах, хлынувший мне навстречу, был во много раз ужаснее того, что стоял возле башни.
«Ужассимированный чайчий помёт! — воскликнула Инацея голосом, дрожащим от гордости. — Я сама разработала этот способ. Сперва его сублимационно высушивают на ледяном эйдернорнском воздухе, а потом перемалывают. Я делаю это сама — кофемолкой, кучка за кучкой. Наверху, в башне, этого добра ещё гораздо больше.»
Ещё гораздо больше этого добра? На дне пещеры серый птичий кал уже громоздился грудами. Я насчитал по меньшей мере дюжину исполинских насыпей, похожих на переросшие термитники.
«Это самое мощное топливо Эйдернорна! — воскликнула она. — Горит как трут и взрывается в сто раз сильнее любого чёрного пороха. Маленькая искра здесь — и бум!» Ужаска взрывным жестом растопырила длинные пальцы правой руки.
Я тревожно огляделся: нет ли здесь чего-нибудь, способного высечь искру. Подозрение сразу вызвали несколько из многочисленных ужассимистских приспособлений, особенно громадный аппарат посреди пещеры, похожий на алхимическую печь безумного великана. Это был безнадёжный клубок ржавых труб, латунной арматуры и чугунных цилиндров. Из нескольких клапанов с шипением и свистом вырывались тонкие струйки пара, а в середине диковинной машины, похоже, находилась обжиговая печь, за большим смотровым окном которой, вероятно, клокотала кипящая лава; она же давала рассеянное освещение помещения. Одна длинная толстая ржавая труба шла от машины горизонтально в стену, другая — прямо в потолок пещеры. Я не сразу понял, какое отношение это металлическое чудовище могло иметь к работе маяка. На нескольких обшарпанных столах и полках лежали старые книги и прочие ужасочьи приспособления, которым я не находил объяснения.
«Раньше я втюхивала чайчий чёрный порох другим смотрителям маяков, — пояснила Инацея. — Они были от него без ума. Они набивали им свои световые ракеты, и те взлетали в десятки раз выше и взрывались куда мощнее обычных. Но теперь я уже никому ничего не отдаю. Всё коплю для себя. Для великого момента.»
Я насторожился. «Для великого маячного момента?»
Ужаска, по-видимому, нарочито пропустила мой вопрос мимо ушей: не ответила и принялась лопатой забрасывать измельчённый птичий помёт в заслонку большой машины. То, что она порой скребла железной лопатой по полу, немного меня нервировало. Разве это не лучший способ высечь искры?
Я понятия не имел, чем занимается это старое пугало и зачем позволяет мне при этом присутствовать. Судя по всему, она пребывала в нездоровом состоянии спешки и экстаза: все свои действия она совершала с величайшей поспешностью, но порой издавала звуки и обрывки фраз, выдававшие известный восторг от собственного занятия.
«Да! Вот так! И ещё лопату! Так, хорошо! Получается, получается… Ну-ка, посмотрим…» — и всё в таком духе. Она то и дело откладывала лопату и возилась с арматурой машины: здесь подкручивала, там регулировала, попутно насвистывая не слишком мелодичную мелодию.
Кажется, к тому времени я уже стал для неё пустым местом: она почти перестала меня замечать и однажды едва не сбила с ног. Наконец я набрался храбрости, достал рисунок ледяной башни, встал у неё на пути и сунул лист ей под нос.
«Можете сказать мне что-нибудь об этом? — спросил я. — Вам знакома эта башня?»
Ужаска застыла и мгновенно прекратила свою лихорадочную суету. Она уставилась сперва на лист, потом на меня, затем снова на лист и ещё раз на меня.
«Откуда у вас этот рисунок?» — строго спросила она. В её глазах отражался оранжевый свет лавы из печи, придававший ей пугающее и довольно безумное выражение.
«Я сам его сделал, — правдиво ответил я. — По памяти.»
«Как вы можете нарисовать по памяти то, чего даже не знаете?» Второй свой вопрос она задала ещё резче.
«Это, э-э, сложная история», — уклонился я. «Так вы знаете эту башню?»
Она отложила лопату, выхватила у меня набросок и долго, пристально его разглядывала. Несколько раз её язык высовывался между губами, а сама ужаска издавала шипящие звуки.
«Это весьма хороший рисунок, — наконец очень медленно произнесла она. — Детали действительно переданы в точности.»
«Так вы знаете эту башню?» — не отставал я.
«Да, — ответила она и улыбнулась. — Эйдернорнский смотритель маяка просто обязан её знать. Это башня всех башен.»
«Так она называется?»
«Да и нет. У неё несколько названий. Некоторые называют её просто Ледяной башней. Или Тайной башней. Или маяком Нефелении. Или Сто Двенадцатой башней.»
«Сто двенадцатой? Их на одну больше, чем сто одиннадцать?»
«Иначе
«Можете сказать, где она стоит?»
«Да, могу, — ответила ужаска. — Но не скажу». Она вернула мне рисунок, снова взялась за лопату и принялась швырять помёт. Я заговорил умоляющим тоном, рассчитывая пробудить в ней сострадание.
«Но почему же? — заныл я. — Мне совершенно необходимо это узнать.»
Ужаска покачала головой. «Местонахождение Ледяной башни — нерушимая тайна смотрителей маяка. Только смотрители маяков Эйдернорна знают, где она находится.»
Это звучало как жалкая отговорка. «Как маяк может скрываться на острове? — спросил я. — Весь смысл и назначение маяка в том, чтобы его видели.»
«Только не этот. Он подаёт сигнал не видимым способом. И вы бы удивились, сколько всего можно спрятать на этом острове.»
Я взялся за цепь смотрителя маяка, чтобы обратить на неё внимание ужаски.
«Я ношу цепь смотрителя маяка. Её пожаловал мне Грифиус фон Одоструг. Разве это не делает меня в некотором роде одним из вас?»
Инацея снова долго смотрела на меня. Казалось, она борется сама с собой.
«Нет, — наконец сказала она. — Не совсем.»
«Но у меня был маячный момент! — упрямо воскликнул я. — На Чёрной Свече.»
«Я знаю, что вы были на Чёрной Свече, — невозмутимо ответила ужаска. — За вами гнался облачный вихрь. И вы побывали в Городе без дверей, хотя я вас отговаривала… Вы знаете куда больше, чем вам следовало бы знать.»
Теперь я был по-настоящему впечатлён.
«Откуда вам это известно? О моём посещении Города без дверей знает только местный кучер. А на Свече я был совершенно один.»
«Нет, не один. Вы даже были в превосходной компании. У меня самой есть лишь предчувствия и видения, ведь я всего-навсего ужаска. Я вижу не слишком многое из того, что происходит на острове. Но мои чайки видят всё.»
Я вспомнил, как на Чёрной Свече целую стаю чаек втянуло в вихрь. Да и на берегу у Города без дверей я, конечно же, их видел. Был ли вообще хоть миг моего пребывания на этом острове, когда поблизости не было чайки — по крайней мере, под открытым небом? Эти твари и вправду были повсюду.
«Вы общаетесь с чайками?»
«А с кем же ещё? — спросила ужаска, ухмыляясь и разводя руками. — Это единственные живые существа на Эйдернорне, которые добровольно имеют со мной дело». Будто этим всё было объяснено, она вновь вернулась к работе.
Я лихорадочно соображал, как смягчить её и заставить доверить мне тайну. Внезапно мне кое-что пришло в голову — быть может, мой последний козырь.
«Ваша кузина Инацея однажды втянула меня в опасное приключение, которое едва не стоило мне жизни, — как бы между прочим сказал я. — Впоследствии она горько об этом пожалела. 14 Я, собственно, полагал, что за это мне у Анацаци кое-что причитается. Что ж, похоже, это не так… Передайте ей, пожалуйста, в следующем письме сердечный привет от меня.»
По лицу ужаски я понял, что она знает об этом происшествии. Я повернулся на каблуках, надеясь разбудить в ней чувство вины.
«До свидания, — сказал я. — И не взорвите половину острова.»
Я услышал, как ужаска у меня за спиной уронила лопату. «Постойте!» — крикнула она.
Я остановился и обернулся.
В этот миг мне вдруг показалось, будто меня вновь настигла тяжёлая морская болезнь. Меня качнуло влево, качнуло вправо, я едва не потерял равновесие окончательно; ужаску тоже шатало из стороны в сторону. Но нас обоих заставляла пошатываться не болезнь, а пол под ногами. Он двигался, словно ожил. Вся пещера трещала, как ломающийся лёд, с потолка сыпалась чёрная лавовая пыль. Огромная машина издавала пугающие звуки: опасный скрип и пронзительный свист. Несколько клапанов лопнули и, шипя, выбросили в воздух фонтаны пара.
«Эйдеротрясение! — крикнула ужаска. — В укрытие!»
Длинные трубы дрожали и стонали под толчками земли, ветхий стеллаж рухнул, чайчепомётная пыль взвилась облаком. Но прежде чем мы успели где-нибудь укрыться, наваждение уже закончилось.
«Вот это было сильно! — простонала ужаска. — Сильнее, чем в прошлый раз.»
Я выбил из плаща зловонную пыль. Тут она схватила меня за рукав. «Ну хорошо! — воскликнула она с драматическим тремоло в голосе, которым могла быть обязана и землетрясению. — Я уплачу старый ужасочий долг, даже если числится он за моей кузиной. Потом смогу вечно попрекать её этим в нашей вражде по переписке. И методично сводить её с ума». Она глубоко вздохнула. «Я и без того выболтала куда больше, чем мне положено по моему положению. Да что там!»
Я, правда, не знал, что она подразумевает под этим «положением»: мне не верилось, будто ужаска подчиняется какой бы то ни было иерархии. Но больше я не перебивал её уточняющими вопросами, чтобы не охладить её разговорчивость.
«Отправляйтесь к Эресунду! — приказала она. — Это смесь спокойного внутреннего водоёма и приливных отмелей на восточном краю эйдерской половины нашего острова. От бурного моря его отделяют мысы и небольшие острова.»
«Я знаю это место», — ответил я.
«Никто не любит бывать в тех краях, потому что там, по слухам, спариваются морозокрысы и вынашивают потомство. Вся местность не освоена и почти не заселена — также из-за экстремальных температур. Многие места на Эйдернорне заявляют, что именно у них измеряют самые низкие температуры острова, но здесь это действительно так. Посреди Эресунда есть крошечный остров, не отмеченный ни на одной карте. Весь остров состоит из вечного льда, а ветры, дующие там со всех сторон, соперничают даже с Эйдербластом. Там и находится разыскиваемая башня.»
Ужаска подошла к столу и вырвала листок из блокнота.
«На берегу Эресунда есть небольшое поселение береговых гномов, — продолжила она. — Это единственные эйдернорнцы, которые отваживаются там жить. Они составляют подразделение береговой охраны, призванное, помимо прочего, защищать нас от вторжения агрессивных морозокрыс. Если покажете им цепь Грифиуса и мой пропуск, они переправят вас на остров». Инацея
«Просто идите к середине острова — там есть долина из чистого льда, в которой стоит башня Нефелении. Тем же путём вернётесь обратно.»
«А кто такая Нефеления?» — спросил я. Быть может, так звали ту, кто обитала в этом маяке?
Ужаска не ответила на мой вопрос и протянула мне бумажку. «Вот ваш пропуск. А теперь было бы славно, если бы вы позволили мне продолжить работу. Время поджимает. Без пяти двенадцать.»
Я хотел ещё отпустить шутку насчёт этого сомнительного времени, как вдруг ужаска схватила меня за руку.
Её взгляд затуманился, тело застыло, и непривычно низким голосом она возгласила:
Когда небосвод опустится, откроются шлюзы преисподней! Это будет красно-золотой водоворот, который поглотит Эйдернорн! И небо забудет, день сейчас или ночь, когда красные огненные змеи будут биться с чёрными туманными медузами за конец концов! Всё сгинет в серных глотках текучего света. Это будет день, когда земля, огонь, вода и воздух станут едины, чтобы уничтожить то, что хотело стать концом всякой жизни.
Затем она отпустила меня и молча выпроводила к двери. Боже мой, неужели это было ужасочьим пророчеством? Я не решился спросить.
Инацея проводила меня наверх. Когда мы вышли из башни, чайки снова были там. Они окутывали её, словно тёплое зимнее пальто из перьев, умеющее пронзительно кричать.
«Счастливого пути! — крикнула мне вслед ужаска уже совершенно обычным голосом, когда я, всё ещё на дрожащих ногах, заковылял прочь от башни. — Я передам кузине ваши приветствия. И берегитесь морозокрыс! В замёрзшем краю каждая льдина может оказаться морозокрысой.»
Я поспешно начал спуск и был несказанно рад, что она не спросила о своём готовом портрете.
Семнадцатое письмо
Сегодня утром, плотно позавтракав, я сразу же отправился к Эйдерсунду, мой лучший друг Хахмед! Тревога за Грифиуса и любопытство к ледяной башне были слишком велики, чтобы и дальше медлить. Я попросил Квиквигга позаботиться о гумдуделях, поскольку дорога туда и обратно занимала целый день. Я запасся ураганным хлебом и несколько раз пересаживался из одной кареты в другую, что было сопряжено с докучливыми ожиданиями на жалких остановках. Никто не желает добровольно ехать к Эйдерсунду! На последнем перегоне мне снова пришлось выслушивать тирады кучера — нужно ли упоминать, что это был лягушонок? — который опять расписывал мне в самых мрачных красках опасности тех мест, в окрестности которых неохотно меня вёз, и прямо-таки умолял немедленно повернуть назад. Он довёз меня лишь до последней остановки в том направлении, так что немалый путь до форпоста береговых гномов мне пришлось проделать пешком.
Форпост состоял всего лишь из небольшой группы их типичных домиков — не более дюжины — на берегу Эйдерсунда. Особенно меня впечатлил исполинский арбалетоподобный стреломёт с огромной железной стрелой, направленной на пролив. Стрела была длиной со взрослую ель.
Гномы велели предъявить цепь смотрителя маяка и пропуск от ужаски, внимательно изучили и то и другое, переговариваясь на самом что ни на есть густом диалекте. Я едва понимал хоть слово.
Они обходились со мной вежливо и предупредительно, дали выпить горячего чая с водорослевым маслом и снабдили наставлениями для путешествия — безусловно, ценными, но из которых я всякий раз понимал только слово «морозокрысы». Затем они усадили меня в лодку, сплошь бронированную железными листами и тоже оснащённую на носу чем-то вроде арбалета, хотя и не столь чудовищного. Меня сопровождали пять береговых гномов, и все они несли те железные копья, которые я уже видел во время операции против морозокрыс на Эйдернорне. Этими копьями они отталкивали лодку через мелкий пролив, над которым клубились полосы тумана.
Чем ближе мы подбирались к середине необычно спокойного по эйдернорнским меркам водоёма, тем холоднее становилось, и вскоре навстречу нам поплыли первые плоские льдины. Наконец вся водная поверхность замёрзла, но лишь тончайшей коркой, так что могучим гномам почти не стоило труда продвигаться дальше.
Однажды береговые гномы пришли в боевую готовность, когда один из них прошипел слово, которого я опять не понял. После этого все они выпрямились во весь рост в лодке и воинственно стиснули свои копья. Тот, кто, по-видимому, был чем-то вроде канонира, направил арбалет на участок тумана, за которым все внимательно наблюдали. Но затем они вновь расслабились и продолжили отталкивать лодку.
Наконец мы высадились на сушу, которая, впрочем, словно состояла из цельного льда. Мне показалось, будто мы взяли на абордаж приплюснутый айсберг. Большая часть острова была скрыта густым туманом, и я видел всего на несколько локтей вперёд. Один из гномов заверил меня, что они будут ждать до моего возвращения; несколько его товарищей тут же разожгли огонь из привезённых в ведре раскалённых углей.
Теперь пути назад не было, хотя больше всего мне хотелось немедленно повернуть обратно, забиться под одеяло в своём тёплом гостиничном номере и слушать гумдуделей. Но мне оставалось лишь пока поблагодарить береговых гномов, а затем, дрожа всем телом, я потопал в туман, навстречу неведомой цели.
Чего я, собственно, там хотел? Я и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Неужели меня в самом деле гнала тревога за Грифиуса? Весь остров был покрыт порошистым снегом, который немного облегчал мне ходьбу по льду. Температура была феноменально низкой, но, по крайней мере, пока не дул слишком сильный ветер. Я плотно закутался в свой превосходно согревавший меня плащ из пляжебега и натянул капюшон.
— Довольно! — вдруг прошептал голос. — Ни шагу дальше!
Я застыл на месте от ужаса. Кто это говорил? Никого я не видел, хотя прозвучало так, словно кто-то прошептал мне прямо в ухо. Вокруг был лишь густой туман.
— Минуточку! — снова приказал голос. — Сейчас поднимется ветер.
Не было ли это одним из типичных эйдернорнских звуковых явлений? Благодаря необычайным ветровым условиям мне за последнее время уже не раз случалось слышать голоса людей, находившихся на самом деле в сотнях метров от меня. Особенно в тумане это жуткое переживание.
И ветер в
Посреди долины стояла башня из моего путешествия по карте, почти в точности такая, какой я её видел и зарисовал. Но теперь снежинки, кружившиеся вокруг неё, выглядели как-то иначе. Точнее говоря, иначе двигались. В тот миг я не смог бы сказать, что именно в них было столь чужеродного, но двигались они просто не так, как подобает обыкновенным снежинкам.
— Теперь, пожалуйста, идите дальше! — посоветовал голос. — Если осторожно спускаться по склону, опасность падения почти исключена.
Башня была столь же внушительна, как в моём видении, но теперь, осторожно приближаясь к ней, я имел куда больше времени, чтобы её изучить.
Она и вправду, казалось, была сложена из массивных ледяных глыб. Длинные сосульки торчали из неё во все стороны, как шипы, придавая ей сходство с воинственным насекомым из арктических краёв. Однако дверь у основания и оконный проём в верхней части недвусмысленно выдавали в ней архитектурное сооружение. Башня стояла точно посреди маленькой, припорошённой снегом долины и возвышалась, быть может, метров на двадцать. Её вершина находилась значительно ниже верхнего края долины, поэтому увидеть её можно было, лишь пробравшись досюда. Скрытый маяк! Какой в этом смысл?
Вскоре я стоял у её могучего основания, откуда к входной двери вела короткая лестница, высеченная изо льда.
Исходил ли голос из башни? Трудно сказать. Во всяком случае, он, похоже, доносился с этой стороны, но звучал так близко, словно я говорил сам с собой.
Тут-то я и понял, что так смущало меня в снежинках. Это вовсе не были снежинки, а снегоконёчки.
Вообще-то эти создания, помесь бабочки и морского конька, на Эйдернорне уже давно считаются вымершими; я знал это из музея, где видел и картину маслом с их изображением. Издали они действительно напоминали толстые танцующие снежинки, но двигались скорее как бабочки. Правда, не из плоти и крови, а из снега и льда, если я правильно понял объяснения в музее. Все научные теории о снегоконёчках стоят на шатких ногах, поскольку никаких конкретных исследований не существует. Ведь поймать снегоконёчка — всё равно что попытаться поймать снежинку или сорвать ледяной цветок: эти теплочувствительные существа якобы тают от любого прикосновения.
Снегоконёчки порхали вокруг меня с живостью, напомнившей мне эльфийских ос Великого леса. Мне почудилось звонкое щебетание, пока их стекловидные крылышки звенели в буре, как крошечные ветровые колокольчики.
— Пожалуйста, не трогайте снегоконёчков! — вновь услышал я голос. — Они очень теплочувствительны.
— Мне это известно! — невольно вырвалось у меня. Властный тон этого голоса пробуждал во мне возражение. Но кому же я, собственно, отвечал?
— Теперь можете войти в башню! — продолжил голос. — Дверь не заперта. Просто отодвиньте её! Я жду вас на самом верхнем этаже. И следите, чтобы снегоконёчки не проникли внутрь! Они этого не переживут.
Я никогда не отказался бы от приглашения войти в эйдернорнский маяк, особенно при таких обстоятельствах, ибо иначе, вероятно, замёрз бы насмерть в считанные минуты. Поэтому я поспешил сделать, как было велено.
Дверь башни тоже была из массивного льда и от лёгкого нажима открылась со скрежещущим звуком.
— Осторожнее на лестнице! — приказал голос, когда я вошёл. — Она довольно скользкая. Не стойте на ней слишком долго, иначе примёрзнете.
Быстро задвинув за собой дверь, чтобы не пустить снегоконёчков, я заметил, что в здании уютно тепло, хотя и внутри всё, казалось, было сделано изо льда.
— Для того чтобы как следует отапливать здание, совершенно неважно, из какого материала оно сделано. Важно топливо. Я предпочитаю лавовых червей, — сказал голос.
Пока я осторожно поднимался по скользкой лестнице, меня одолело подозрение. Может, этот голос читает мои мысли? Проверить это можно было лишь одним способом. «Вы читаете мои мысли?» — подумал я, не произнося ни звука.
— Отныне — только если вы согласны, — ответил голос. — Прежде это, к сожалению, было необходимо.
«Мне нечего скрывать, — подумал я в ответ. — Значит, вы владеете способностью передавать мысли? Вроде эйдетов?»
— Не просто вроде, — ответил голос, и мне показалось, что я различил в нём тихий смешок.
Теперь я стоял перед ещё одной массивной ледяной дверью. Она была лишь отчасти прозрачной; сквозь молочный слой льда мне почудился мерцающий свет свечей.
— Ну входите же! — приказал голос. — У нас не вечность впереди. Сейчас без пяти двенадцать.
Упоминание этого пресловутого эйдернорнского времени слегка озадачило меня, когда я осторожно отворял холодную дверь.
Эта комната отапливалась ещё приятнее, чем лестничный пролёт. Едва я вошёл, навстречу мне хлынул прямо-таки поток уютного тепла, и я услышал потрескивание и пощёлкивание, словно горели поленья в камине.
То, что потолок, стены и пол комнаты тоже были из массивного льда, не слишком меня удивило, но несколько предметов мебели из замёрзшей воды показались уже куда более поразительными. Посреди комнаты стоял огромный ледяной стол, а вокруг него были расставлены несколько ледяных стульев, покрытых эйдернорнскими овчинами. На ледяном полу лежали толстые, ярко вышитые ковры, а всюду стояли канделябры, обильно уставленные горящими лавовыми свечами. В двух могучих четырёхногих чугунных чашах ворочались сотни оранжево светящихся лавовых червей. Именно они создавали потрескивание, пощёлкивание и уютное тепло в комнате. На стекловидных стенах висели большие картины, напоминавшие медицинские учебные таблицы, но я не мог толком разглядеть, что на них изображено. На первый взгляд всё выглядело довольно абстрактно.
Самым приметным предметом обстановки была огромная модель острова Эйдернорн, стоявшая на большом ледяном столе. С первого же взгляда я заметил, что единственными зданиями, представленными на этой топографической модели, были миниатюры, по всей видимости, всех маяков острова.
Но самым поразительным, мой дорогой Хахмед, была особа, обитавшая в этой комнате и в относящейся к ней башне.
Ростом она едва доходила
Сомнений не оставалось: передо мной была эйдетка. Как ты знаешь, дорогой Хахмед, прежде мне ни разу не доводилось встречать женскую особь этой формы жизни. Её кожа казалась мне ещё прозрачнее, чем у эйдетов-мужчин вроде тебя, а глаза, если мне не изменяет воображение, светились ещё ярче. Её голос, отныне звучавший не у меня в голове, а из её рта, был светлым, высоким и приятно мелодичным, но вместе с тем решительным и уверенным — почти властным.
— Меня зовут Нефеления Стриж, — коротко представилась она. — Обойдёмся без дальнейших любезностей. Что вы Хильдегунст фон Мифорез, мне, разумеется, уже известно.
— Из моих мыслей? — спросил я, вероятно, несколько слишком укоризненно для начала беседы.
— Нет, я охотно общаюсь мысленно, но без разрешения читаю мысли лишь в неотложных случаях. Так поступать не принято. Чтобы понять, что вы житель Линдурмфеста, не нужны выдающиеся сыскные способности, верно? А чтобы опознать в вас Хильдегунста фон Мифореза, достаточно прочесть ваши книги, в которых вы так любите печатать собственный портрет. Впрочем, нет — мне хватило одного взгляда на ваши гетры, — сказала эйдетка.
— Мои гетры? — изумился я. Да что всем вечно понадобилось от моих гетр?
— Именно! — ответила она. — Это гетры из кожи радужной саламандры фирмы «Хукнагель и Земпфт», верно? Сшитые на заказ, исключительно для вас, потому что готовые гетры вам не подходят. Вы писали об этом в третьем томе своих мемуаров. Вашим портным по гетрам был легендарный Хокурт ван Йокель, изобретатель двойной гетряной шнуровки, которой снабжены и ваши гетры. Лишь одна ящерица с Линдурмфеста носит эти исключительные ножные одеяния. А именно вы.
Возразить мне было нечего. — Что ещё вы обо мне знаете? — спросил я, впечатлённый.
— Что ж, посмотрим… — как-то выжидающе ответила Нефеления, и её глаза словно засветились ещё ярче. — Вы страдаете бронхиальной аллергией, верно?
— В самом деле, — подтвердил я. — Вы можете это услышать?
— Нет, увидеть.
— Вы видите мои бронхи?
— Нет. Я заметила выпуклость в левом кармане вашего жилета. Это безошибочно узнаваемая форма камфорного ингалятора. А вот что я могу услышать — по вашему дыханию после подъёма по лестнице, — так это то, что ваша болезнь бронхов психосоматическая. С бронхами-то у вас всё в порядке. Вы ипохондрик, верно?
— Туше! — воскликнул я. — Впрочем, это мне уже сумел прямо в лицо сказать один эйдернорнский кучер. Больше вы ничего обо мне не знаете?
— Что ж, вы интересуетесь гумдуделями, верно? Сколько их сейчас в ваших террариумах? Четыре дюжины?
— Откуда вы это знаете?
— Это можно учуять: от вашего плаща разит мочой гумдуделей. Опрыскивайте его сиреневыми духами сколько угодно.
— Но откуда вам известно точное число? — Вот это и впрямь меня ошеломило.
— Несколько недель назад вы унесли живого гумдуделя из «Рыбы-факела». Уж наверняка не затем, чтобы съесть его дома, верно?
— Похоже, об этом уже успели раззвонить.
— Поскольку в террариуме каждого гостиничного номера обычно находится лишь одно животное, — продолжила она, — я предполагаю, что при средней скорости размножения гумдуделей из двух сведённых вместе экземпляров к настоящему времени должно было получиться сорок восемь. Нужно лишь сосчитать в уме.
— Может, и так, — сказал я. Считать гумдуделей я давно перестал. — А ещё что-нибудь чуете?
— Не чую. Но вижу. Например, что вы предаётесь кракенфику.
— Это было нетрудно, — ответил я. — Видно, и это понемногу успело разнестись.
— Да, но я могу прочесть это и по вашей внешности.
— По чему же?
— Вы двигаетесь как профессиональный кракенфикер. У них всегда чуть опущено правое плечо: они любят разгружать ударную руку, пока та не понадобится. Это называют плечом кракенфикера. Вы даже не замечаете, а это видно.
— Вот как, — пробормотал я и невольно повёл своим плечом кракенфикера.
Нефеления пронзительно посмотрела на меня. — И у вас, похоже, развилась известная зависимость от ураганного хлеба, верно?
Теперь я и вправду почувствовал себя пойманным с поличным. — Это, э-э, я, к сожалению, должен признать, — ответил я. — Откуда…?
— По дрожи вашей левой лапы! — тут же перебила она. — Это безошибочный признак передозировки. И нервный тик в уголке левого глаза — тоже характерный симптом.
— Впечатляет, — вынужден был признать я.
Нефеления отмахнулась. — Ах, это всего лишь немного эйдетской комбинаторики. Вовсе не волшебство и, по правде говоря, не так уж трудно, если у тебя три мозга. Нужно только умножить каждую улику на все её варианты, затем разделить полученное число само на себя и наконец вычесть неопределённости — и тогда почти всё можно установить с достоверностью в девяносто девять целых девять десятых процента. Я просто немного комбинирую, вот и всё. Но оставим вежливую болтовню! Вы, вероятно, даже не знаете, зачем вы здесь, верно?
— Ну… Причин, приведших меня сюда, целый ряд.
— Вам так кажется. Но в действительности вы здесь по одной-единственной причине: так захотели маяки.
— Маяки? Что вы хотите сказать?
— Именно то, что сказала. Вы приехали на Эйдернорн из-за маяков, а не из-за своих болячек. С тех пор как ступили на остров, вы идёте маячным путём. Вы поддались маячной лихорадке. И у вас был маячный момент.
— Откуда вы всё это знаете? — испуганно спросил я.
Нефеления улыбнулась. — От одной очень болтливой ужаски. Но сейчас это не важно. Вы постучали в несколько маячных дверей сверх меры — и вот уже сидите на крючке. С той минуты, как вы вошли в первую башню,
Постепенно мне становилось страшно. Я чувствовал себя насекомым, которое эйдетка рассматривает под микроскопом. На мой вкус, она знала обо мне слегка чересчур много.
— Ну, вы преувеличиваете! — возразил я. — Я ведь лишь немного дилетантствую в фарологии.
— Для такого преуменьшения себя уже слишком поздно, — сказала Нефеления. — Вы увязли в этом деле куда глубже, чем думаете. Вы здесь, в моей башне, чтобы узнать всё об эйдернорнских маяках.
— В самом деле? — возразил я. — С чего вы это взяли? Я ведь никогда такого не утверждал.
— Верно. Я утверждаю это. Но это ваша тайная заветная мечта, и теперь она сбудется. Ведь я передам вам это исключительное тайное знание. Вы узнаете всё важное о башнях и их обитателях. То, чего на этом острове почти никто не знает, если он не смотритель маяка. Что скажете?
— Звучит, э-э, весьма соблазнительно, — ответил я, хотя вовсе не был в этом уверен. Меня всё сильнее теснило гнетущее чувство, что, возможно, я и правда открыл на одну маячную дверь больше, чем следовало. Эйдетка понемногу начинала меня пугать.
— Видите вон ту модель на столе? — спросила она. Мы оба посмотрели на большое объёмное изображение острова с его маяками. Эта штука и впрямь стоила того, чтобы на неё посмотреть, — настоящий музейный экспонат.
— Её трудно не заметить, — ответил я. — Впечатляет.
— Вот именно. Она сделана из эйдернорнской пемзы. Я строила её вместе с Грифиусом бессчётное количество рабочих часов. Это, так сказать, трёхмерное развитие Одостругской картографии эйдетскими средствами. Вы понимаете, о чём я?
— Нет, — честно признался я. — Не совсем.
— Ничего, я объясню. В некотором смысле она сама себя объясняет. Лучше всего понять её можно, испробовав на деле. Просто выберите на ней какую-нибудь башню и коснитесь. Любой.
Я нерешительно подошёл к модели и коснулся ближайшей ко мне башни. Внезапно по моему мозгу пронёсся поток мыслей, которые уж точно не были моими. Вулканические мысли! О пирокластических потоках, магматических камерах, температуре лавы, смещениях земных плит и механике гейзеров. Испуганно я отпустил башню. Я касался её всего один-два удара сердца.
— Что это было? — ошеломлённо воскликнул я. — Это вы были у меня в голове?
Нефеления рассмеялась. — Нет. Всего лишь немного телепатической передачи знаний. Смотритель, живущий в этой башне, — корифей в области спекулятивного вулканизма. Согласно его выводам, остров практически в любую минуту может взлететь на воздух.
Эйдетка вздохнула. — Я ему завидую! Ему легко: он живёт прямо на объекте своего исследования. Ведь это сам остров! Он может проводить бурения и копаться в земле со своими береговыми гномами. Счастливчик! Как вы видите на модели, его башня находится на южном конце Эйдерского канала — на Эйдерской стороне. Канал, который на самом деле представляет собой разлом, подобен зияющей ране, открывающей вид внутрь. Неудивительно, что этот смотритель питает столь взрывные теории. Он утверждает, что подземный вулканический мир Эйдернорна можно направленным взрывом пробудить от многомиллионного сна и возвестить гибель острова. Ведь, если подземный супервулкан снова раскроется, после краткого извержения пористая внутренность острова наполнится, как губка, — и это на сей раз не теория, а простой геологический факт. Когда основание Эйдернорна расколется, остров затонет.
— Боже мой! — воскликнул я. — Надеюсь, у него нет достаточно взрывчатки, чтобы это проверить. Я невольно подумал о взрывном складе ужаски.
— У каждого смотрителя маяка на Эйдернорне достаточно взрывчатки, чтобы проверять всё что угодно, — ответила Нефеления. — Эйдернорн опасен. Но если мыслить щедрыми геологическими масштабами, опасным местом является вся Замония, которая когда-нибудь рухнет в солнце.
— То есть вы хотите сказать, что я только что мог прочитать мысли этого смотрителя маяка?
— Нет. Наоборот. Это он только что передал вам свои мысли.
— Он тоже телепат?
— Опять неверно. — Нефеления подошла к столу и взяла башню, которой я только что коснулся. Одним движением она вытащила её из модели — а под ней оказался сверкающий сапфир-падпараджа. Он выглядел в точности как тот, что я нашёл в кармане своего плаща после приключения в Городе без дверей.
— У меня тоже есть такой! — сказал я. — Я нашёл его…
Нефеления отмахнулась. — Я знаю! — перебила она меня. — И такой сапфир находится под каждой отдельной башней модели. Их парные камни есть в каждом маяке острова.
Сапфир светился в том же успокаивающе медленном ритме, что и мой собственный экземпляр.
— Мы выяснили, что эти драгоценные камни способны служить передатчиками мыслей, если подключить их к эйдетской системе.
«Вот как. А что такое эйдетическая система?»
«Ну, например, я». Нефеления указала на свою большую голову. «Или любой другой эйдет. Стоит мне оказаться возле макета, как я одним своим присутствием активирую передатчики. Желаете более подробного объяснения?»
«Нет, благодарю!» — отмахнулся я. «Это и без того превосходит мои способности к восприятию.»
«Да всё очень просто. Сапфиры хранят и передают мысли — вот и всё. Почему они на это способны, мне, правда, неизвестно.»
«Откуда у вас эти сапфиры? Они, должно быть, стоят целое состояние.»
«Из того же источника, откуда вы получили свой камень. Квакваппа завещал их нам. А также сообщил необходимые сведения о том, как ими пользоваться.»
Я был поражён, внезапно услышав это имя из её уст.
Нефеления отмахнулась. «Только, пожалуйста, не воображайте, будто вы единственный на Эйдернорне, кому Квакваппа являлся лично. Таких несколько, и я сама принадлежу к счастливцам. Во время экспедиции в Город без дверей я встретилась с ним и получила от него немало весьма полезных сведений. Почти как вы.»
«Вы с ним… э-э… разговаривали?»
«Я сказала: обмен. Квакваппа в высшей степени наделён способностью к телепатии. Он передал мне свои знания о Большом Облаке и тем самым предостерёг нас от его ужасающих замыслов. С тех пор мы работаем с этими
Квакваппа? Большое Облако? Что-нибудь ещё? Обилие сведений Нефелении превосходило мои способности к восприятию. У меня была тысяча вопросов, но в голову не пришло ни одного разумного, который я мог бы задать.
«Я вас перегружаю, верно?» Нефеления понимающе улыбнулась. «Тогда пока оставим эту тему. В своё время я расскажу вам о Квакваппе больше.»
«В своё время?»
«Скоро. Очень скоро. Но теперь снова по порядку. Вообще-то я хотела сообщить вам кое-что об эйдернорнской фарологии.»
Она вновь накрыла сапфир миниатюрной башней.
«Я правильно понимаю?» — спросил я. «Через этот макет вы поддерживаете связь со всеми смотрителями маяков острова?»
«Именно так. Здесь я принимаю все их важные открытия и сообщения, сортирую их и передаю дальше. Так смотрители маяков общаются с тех пор, как мы с Грифиусом построили этот макет. Фейерверки по-прежнему важны, но теперь служат главным образом для устрашения Большого Облака — и, разумеется, для ориентирования моряков. Наше общение между собой теперь по большей части происходит на телепатическом уровне. Благодаря этому чудесному макету. Поэтому нам уже и не обязательно ходить в «Рыбу-факел» поесть.»
«Я и не думал, что обитатели башен так общительны.»
«Смотрителей маяков Эйдернорна считают более или менее случайным скоплением чудаков, которых, помимо профессии, ничто друг с другом не связывает. Но в действительности всё ровно наоборот. Они союзники, сплочённое сообщество. Чтобы беспрепятственно выполнять возложенную ими на самих себя миссию, они испокон веков удалились от публики, и потому большинство жителей Эйдернорна думает, будто смотрители друг другу и масла на хлеб не дадут намазать. На деле же это беспримерная коллективная актёрская работа, изощрённый обманный манёвр. В действительности мы образуем тайный союз, члены которого едва ли могли бы относиться друг к другу с большим уважением и признательностью. Чтобы поддерживать это ложное впечатление взаимной неприязни, мы отказываемся от прямых разговоров и вместо них предпочитаем утомительный обмен тайными посланиями, языком знаков и прочими зашифрованными сообщениями.»
«Вообще-то для меня это не новость», — рискнул вставить я. «Похоже, это даже общеизвестно. Мой врач в САФЮАТ уже рассказывал мне об этом.»
Нефеления рассмеялась. «Да, по очень простой причине. Доктор Тефринт де Бонг принадлежит к кругу посвящённых. К числу наших союзников на острове. От него нам всё известно о вашей странной аллергии.»
Тут моей находчивости окончательно пришёл конец. «Вот как?» — обиженно спросил я. «Можно мне также узнать, кто ещё играет роль в этом спектакле вокруг моей персоны? Да и вообще, могу ли я доверять хоть кому-нибудь на этом острове?»
«Не принимайте это на свой счёт. Тайна и скрытные действия — основа Эйдернорнского фарологического общества. Ни один другой тайный союз не знает такой дружбы и преданности, какие связывают гениев Эйдернорна, ведь это требует исключительного отречения, самоотдачи и самопожертвования. Каждый из нас, смотрителей маяков, в любое мгновение умер бы за другого, если того потребует дело. Из глубокой убеждённости в важности нашей задачи, которая есть не что иное, как сохранение всей жизни на этом континенте — в Замонии. Поэтому мы разработали самую безумную, пёструю, взрывную и громкую форму общения всех времён и всех культур: эйдернорнские фейерверки, язык маяков. Это язык звуков и цветов, алфавит детонаций и вспышек света. Шифрованные огненные письмена и хореографически выстроенные взрывы фейерверочных ракет также заменяют устное слово». Нефеления вздохнула.
«Но это лишь одна сторона фейерверков. Другая, и куда более важная, — защита от Большого Облака. Держать его в узде — наша вечная задача, которая каждый вечер начинается заново.»
Опять это Облако! Я остерегался задавать новые вопросы. По-видимому, оно было её навязчивой идеей.
«Ибо больше всего Облако боится света. Огонь и громкий шум — единственное, что его устрашает; тут оно ничем не отличается от всякого другого хищника. Ещё и потому, что молния и гром — его собственные средства устрашения. Это оно уважает.»
«Вы считаете Облако хищником?»
«Почему бы и нет? Просто это очень большой и необыкновенный хищник. К счастью, единственный в своём роде на этом континенте. Оно проявляет множество поведенческих признаков животных, живущих охотой. Оно подстерегает нас. Охотится на нас. И предпочитает наносить удар, когда мы невнимательны или выказываем слабость. Оно ненасытно. И беспощадно. Да, это звучит нелепо! Живое облако, наделённое сознанием и охотничьим инстинктом.»
«К этой мысли, во всяком случае, сперва нужно привыкнуть», — осторожно подтвердил я.
«В конечном счёте Облако, по-видимому, представляет собой совершенно новую форму существования — возможно, гибрид животного и растения. Животное тяготеет к компактности, оно втискивает свои органы в тесную оболочку из плоти. Растения же склонны разрастаться в пространстве и бесконечно расти. Облако находится посередине: оно попеременно расширяется и снова сжимается, беспрестанно чередуя эти состояния. Кажется, будто оно не от мира сего.»
«Вы действительно в это верите?»
«Я не просто верю — я знаю. Я учёная, таков итог моих исследований. Другие смотрители маяков тоже сперва посмеивались над моими методами и анализами. Они всегда инстинктивно распознавали в Облаке угрозу, но никогда по-настоящему его не анализировали. Теперь это изменилось. Сегодня они называют меня облакодокторшей».»
«Облакодокторшей? Это и вправду учёная степень?»
Она отмахнулась. «Нет, это всего лишь моё прозвище среди смотрителей маяков. Если уж на то пошло, я назвала бы себя анатомом облаков. Ведь я не лечу и не исцеляю облака, я их лишь наблюдаю. Разве что вскрываю — но исключительно в теории. Будь я практикующим врачом, мне пришлось бы приближаться к пациенту. Но я, напротив, делаю всё, чтобы держаться от Облака подальше. Я отстранённо рассматриваю его как объект исследования, подобно тому как орнитолог наблюдает птиц. Или астроном — звёзды. Я предпочитаю изучать его издали, с максимально возможного расстояния, через хороший телескоп. Лучше со здоровым уважением, чем с чрезмерным любопытством. По его внешнему виду я делаю выводы о внутреннем. А сделав их, выполняю рисунки своих результатов». Она указала на картины на стенах.
Теперь я наконец понял, что изображено на картах, висевших на стенах. Это были не абстрактные картины. Это были анатомические изображения облаков! Облака с нервными системами, облака с мышцами и сухожилиями. Облака с кровеносными сосудами. На этих картинах они выглядели как причудливые органы. Или как рассечённые части
«Вы и вправду сами выполнили эти карты? Они превосходны с художественно-технической точки зрения.»
«Ну… я немного дилетантствую в акварели, если воспользоваться одной из ваших формулировок», — вздохнула Нефеления. «В молодости я немного изучала искусство и живопись. Учёные степени в этой области я получила в Гральзунде.»
«У вас учёная степень по живописи?»
«О да. У меня их шесть разных, плюс профессорское звание. Докторская степень по эйдетической квантоперспективике, по пигментизму, по флоральной анатомии, профессорское звание по абстрактной акварелистике. Докторскую степень по натуралистической масляной живописи я получила за портрет дуба Нурненвальда в натуральную величину; сегодня он украшает фойе Академии. Говорят, до сих пор находятся студенты, которые хотят взобраться на этот дуб и лишь в тот миг понимают, что он нарисован, когда врезаются в стену. У меня докторская степень по хризографии и ещё одна — по графитологии. Я умею сама ткать и натягивать холсты из мумийной марли. У меня есть свидетельство мастера по изготовлению кистей из куницына волоса. Я умею сама смешивать самые разные лаки из восьми веков. Я писала кистью во всех замонийских стилях живописи — от флоринтийского первоколоризма через гральзундскую радикальную абстракцию и маниакальный маньеризм до ужасспрессионизма. Я освоила микроскопическую книжную миниатюру колибриными перьями. Я посещала семинары Чикориджи де Горио, Эдда ван Мурча, Али Огенчельма, Фохтигана Венга, Гремита Этерны и Дорди аль Вальсы. Ну да, в те времена в Гральзунде живопись ещё можно было изучать куда основательнее, чем в нынешних академиях искусств, где теперь только и делают, что швыряют в холсты пакетики с краской». Она снова глубоко вздохнула.
«Разумеется, всё, что вы видите на этих картинах, — чистая теория. Никто ещё ни разу не держал Облако на анатомическом столе. Поэтому наблюдение за Облаком для меня — важнейший инструмент. Непрерывное, повседневное изучение его привычек. Мои постоянные заметки, таблицы и записи. Мой ценнейший инструмент — мои глаза, желательно с хорошим телескопом перед ними. Представьте, что вам пришлось бы, наблюдая с расстояния в пять километров, делать выводы о пищеварительной системе муравья. Примерно так я и работаю.»
Глаза Нефелении сияли всё ярче, чем больше она увлекалась своей лекцией.
«Облака существовали на нашей планете задолго до того, как возникли наш континент и жизнь на нём. И они будут существовать ещё тогда, когда всё живое вновь полностью исчезнет. Будь я инопланетянином из другой галактики и попади сюда, я, возможно, решил бы, что облака — господствующая форма бытия на этой планете. С такой же непредвзятостью стараюсь рассматривать наше облако и я. С детской наивностью: почему они так часто приходят в волнение? Почему тогда громыхают и сверкают? Плачут ли они, когда идёт дождь? Сердятся ли, когда идёт град? Почему они так беспокойны? Почему никогда не спускаются на землю? Если облака умеют летать, почему они не могут приземлиться?»
«Думаю, этому есть довольно простое объяснение», — осмелился вставить я.
«Вы в этом убеждены?» — молниеносно парировала она, сверкнув на меня глазами. «Вы уверены, что облака никогда не могут спуститься к нам?»
«Ну, э… я…» — заикаясь, пробормотал я, устрашённый резкостью её тона. Я не решился заметить, что облака над Эйдернорном всегда внушали мне странное предчувствие. Но, вероятно, эйдетка уже знала и это.
«Могу я узнать, каковы ваши отношения с Грифиусом?» — спросил я: отчасти чтобы сменить тему, отчасти потому, что мне это действительно было интересно. Быть может, так мне наконец удастся что-нибудь выяснить о его местонахождении.
«Грифиус фон Одоструг — да, он и вправду отдельная тема. Каждый смотритель маяка наотрез отказался бы работать в группе, где есть предводитель. Но, если быть честными, приходится признать: Грифиус уже давно возглавляет Эйдернорнское фарологическое общество. Именно он по-настоящему объединил нас в борьбе с Облаком. И на Эйдернорн меня привёз тоже Грифиус фон Одоструг.
«Ах, вот как?»
«Он увидел несколько моих картин, написал мне и попросил помочь ему с иллюстрациями к его картам. По его приглашению и за его счёт я приехала на Эйдернорн — сперва всего на несколько недель. Но из этого выросли долгая дружба и мой переезд на остров. В конце концов я сама стала смотрительницей маяка, но это ещё более долгая история. Так или иначе, всё это запустил Грифиус.»
«Вы знаете, где он сейчас?»
Нефеления вздохнула. «Я прекрасно понимаю, что вам хочется узнать, где находится Грифиус. К сожалению, сейчас я не могу сказать об этом многого — но он передаёт вам привет! И велел сообщить, чтобы вы не беспокоились.»
«Значит, с ним всё хорошо?» — уточнил я. Наконец-то я узнал хоть что-то о том, ради чего главным образом сюда приехал.
«Скажем так: он в хороших руках. Скоро вы снова с ним встретитесь.»
Мне это показалось несколько слишком загадочным, но я принял сказанное за добрую весть. «Что вы подразумеваете под скоро?»
«Даже очень скоро. Квиквигг сообщит вам об этом и проводит на встречу.»
«Квиквигг?» — растерянно спросил я. «Вы его знаете?»
«О да», — без обиняков ответила Нефеления. «Мы хорошие друзья.»
«Погодите-ка…» — подозрительно возразил я. «Если вы знакомы с Квиквиггом, тогда сосчитать гумдуделей в моих террариумах вам вовсе не трудно. Значит, вы, вероятно, знаете и цвет моих трусов в гостиничном номере. Ведь Квиквигг его тоже знает.»
Нефеления рассмеялась. «Лавандовые! В голубую крапинку. Ну… несколько уловок, конечно, тоже входят в эйдетическую комбинаторику. Я ведь не утверждала, что это серьёзная наука. Я сказала: исследовательская.»
«У меня есть ещё несколько вопросов…» — начал было я, но Нефеления резко меня перебила.
«Думаю, на сегодня наш разговор окончен», — решила она. «Очень скоро у нас будет возможность углубиться во всё это. А пока прошу ещё немного терпения.»
«Тогда ещё всего один фарологический вопрос», — попросил я. «Скажите, как вы обнаружили этот маяк и кто его построил?»
«Ну, прежде всего, это вовсе не маяк, а просто башня. Она не подаёт сигнала, и с моря её не видно. Это морозокрысиная башня. Береговые гномы построили её очень давно как форпост,
Когда я вышел из башни, снегоконёчки исчезли. Вместо них снег валил так густо, что я едва видел дальше вытянутой руки. Дрожа, я побрёл обратно к берегу, где береговые гномы терпеливо ждали меня. В коляске по пути в гостиницу я погрузился в беспокойный сон и видел во сне льдины, с треском раскалывавшиеся и превращавшиеся в морозокрыс.
Восемнадцатое письмо
Дорогой Хахмед,
я пишу это письмо в маленьком отеле на замонийском материке, в Альт-Верфтинге, откуда началось моё путешествие. Причины этого, мой, вероятно, любопытный друг, станут тебе ясны из дальнейшего чтения. Поэтому я предпочту продолжать рассказ в хронологическом порядке и не забегать вперёд.
Когда на следующий день после моей поездки к Ледяной башне Квиквигг постучал в дверь моего номера и сообщил, что по поручению Нефелении отведёт меня к так называемой «Деревянной башне», это не стало для меня настоящей неожиданностью. Меня лишь озадачило, что всё произошло так быстро. Я даже не успел как следует позаботиться о гумдуделях, но полагал, что моё отсутствие продлится не слишком долго. Однако в этом я жестоко ошибся.
Когда мы прибыли к Деревянной башне, я удивился, что обычно столь разговорчивый Квиквигг оставил её слева и молча повёл меня мимо, к лежавшим за ней дюнам. Я не задавал вопросов, пока он целеустремлённо шагал впереди меня к маленькому дому берегового гнома, одиноко стоявшему среди пологих песчаных холмов. Неужели это был его собственный дом? Хотел он там что-то забрать? Во всяком случае, ключ от двери у него имелся: он отпер её и молча пригласил меня войти.
Как описать тебе моё изумление, мой лучший Хахмед, когда я увидел, что дом совершенно пуст? Ни шкафов, ни кухни, ни кровати — только пыльный пол. Квиквигг открыл деревянный люк в полу и позволил мне взглянуть на лестницу, уходившую во тьму.
— Келдертраппен! — пояснил он, указывая вниз. — Гехейме Доргангстрат. Мы идём!
Мы спустились по деревянной лестнице, у подножия которой стоял фонарь. Квиквигг поднял его и зажёг. Затем он поспешил вперёд с фонарём. Это была одна из угольно-чёрных подземных лавовых пещер, которыми весь Эйдернорн был изрыт, словно подвалами; эта имела вид длинного горизонтального туннеля. В бледном свете я разглядел, что и здесь сотнями тысяч обитали те микроскопические паучки, которых я знал по Чёрной Свече и которые, по-видимому, не были опасны, однако всё равно внушали мне тревогу. Поэтому я немало обрадовался, когда после недолгого пути туннель закончился. Мы подошли к двери из массивной корнедревесины. И для неё у Квиквигга оказался ключ.
— Гехейме Дойр, — излишне пояснил он.
Он открыл дверь, и мы вошли в пещеру, которая в корне отличалась от подвала ужасок под Белой башней. Этот грот был плоским, вытянутым и освещался мерцающим светом свечей.
Впервые с начала моего пребывания на Эйдернорне я почувствовал себя окружённым природой, привычной мне по материку. Здесь всё выглядело как в лесной пещере, которая могла бы находиться в Мидгардских горах, под буйным смешанным лесом, а не на вулканическом острове посреди ледяного моря.
Здесь росли главным образом мхи, грибы и папоротники — растения, каких я до сих пор не видел на Эйдернорне в подобном изобилии: чудовищно огромные грибы всех видов, моховики и лисички, боровики и шампиньоны, мухоморы и хутценские грибы, губкоголовы, а также кипарисовый мох и пенопапоротник. По мшистому полу я шёл словно по влажному ковру, ноги буквально в нём утопали. Каждый шаг сопровождался чавкающим звуком — совсем как во время прогулки по болоту. Стены густо обросли вьющимся мхом, из которого повсюду росли пучки папоротника.
Несколько мухоморов были столь огромны, что их шляпки служили столами. На них лежали книги и бумажные свитки. На шампиньоны можно было бы присесть, а лисички использовать как зонтики. Повсюду по растениям ползали маленькие жучки с серебристым отливом. Они выглядели безобидными и были мне куда милее пауков в туннеле. Время от времени один из них взлетал и на миг ярко вспыхивал — всякий раз другим цветом. Подобное поведение я знал по болотным огонькам материка; они напомнили мне и о светлячках в твоей антикварной лавке, мой лучший Хахмед! Но эти насекомые, похоже, принадлежали к ещё неизвестному мне виду. Светились они необыкновенно ярко.
Мне казалось, будто подземным ходом я вернулся на материк — по крайней мере, если судить по растительности и насекомым. В конце пещеры, перед стеной, густо заросшей зеленью и увешанной несколькими картинами, стоял большой стол из корнедревесины; за ним сидела маленькая фигура, пробудившая во мне новые воспоминания о материке.
Это был высоколесный шрат из Хутценских гор, дорогой Хахмед! Высоколесные шраты знакомы мне ещё с моих странствий по тому прекрасному краю. Их узнают по здоровому зелёному цвету лица, деревянным зубам и ушам в форме листьев. Говорят, они произошли от смешения флоры и фауны, хотя некоторые учёные утверждают, что это разновидность грибов. Многие носят традиционную шляпу из жёлудя, и этот не был исключением. Обычно это крепкие здоровяки, простодушные и сердечные дети природы, у которых что на уме, то и на языке. Поэтому они без обиняков высказывают тебе в лицо своё мнение. О моих немногочисленных кратких встречах с ними — чаще всего на пеших тропах или в трактирах — у меня сохранились только приятные воспоминания. Их очень ценят как надёжных мастеров, особенно в таких профессиях, как столяр или кровельщик. Многие из них странствуют по землям и предлагают свои услуги там, где ненадолго останавливаются, обычно за стол и ночлег. Я был поистине удивлён встретить именно на Эйдернорне, да ещё
Руки высоколесного шрата были зелёными, словно он носил перчатки из мха, а его длинные ногти состояли из бурой корнедревесины.
Квиквигг взял на себя представление. — Хильдегунст фон Мифорез, — кратко произнёс он, указывая на меня.
Я кивнул.
— Флорестан де Чьело, — сказал Квиквигг, указывая на лесного шрата.
— Добро пожаловать в мою лесную пещеру! — дружелюбно приветствовал он меня и поднял одну из своих маленьких зелёных рук. Голос у него был приятный, звучный. Так, пожалуй, говорил бы филин, будь он наделён речью. На столе перед ним стояла резная модель крылатого семени, а миниатюрный привязной аэростат давал мягкий свет.
Ещё издали я заметил исходивший от этого человечка густой лесной запах: увядшая листва, смола, кедровая и сандаловая древесина, лесная земляника, мята, влажная земля, камфора, липовый цвет, черемша, шалфей, разнообразные грибы, мёд, каштан, розмарин — всё это были отнюдь не неприятные ароматы, способные на безлесном острове вроде Эйдернорна пробудить тоску по буйной лесной природе материка. Я бы не удивился, вздумай белка взобраться по шрату. Я не мог не жадно вдыхать его упоительный парфюм. Вместо того чтобы встать, он объехал стол — лишь когда он выехал из-за него, я заметил, что он сидит в инвалидном кресле. Зелёное моховое покрывало скрывало его, вероятно, парализованные ноги, а на коленях у него лежала сложенная карта.
— Моё имя наверняка мало что вам скажет, — заметил он. — Поэтому позвольте мне прежде, чем мы перейдём к сути дела, кратко представиться. И прошу вас быть снисходительным, если я немного отвлекусь от темы. Я постараюсь сосредоточиться на главном.
— К отступлениям я весьма терпим, — ответил я.
Флорестан указал на ноги и вздохнул. — Это был несчастный случай при строительстве большого дома на дереве в Флоринтерском лесу, — начал он свой рассказ, — который приковал меня к этому катящемуся креслу. При падении с кроны мамонтового дерева я сломал позвоночник — сами можете судить о высоте падения. Даже у высоколесных шратов позвоночник — конструкция весьма хрупкая: он состоит из ломких костяных позвонков, а не из склеенной смолой древесины, как прочие части нашего тела, к сожалению. С тех пор моя подвижность, как видите, несколько ограничена. Врачи мало чем могли мне помочь, и потому назначили мне лечение на Эйдернорне — быть может, надеясь, что здесь у меня вырастет новый позвоночник. Исцеления на острове я не нашёл, зато обрёл новую родину. С самого начала меня здесь пленили две вещи. Первая — эйдернорнский воздух, вернувший мне волю к жизни. Флорестан глубоко вдохнул и выдохнул. — Нет на нашей планете ничего важнее воздуха. Живые существа гибнут, горы рассыпаются, леса засыхают, реки и моря пересыхают. Но воздух вечен. Атмосферное давление определяет наше душевное состояние, наши настроения и страхи. Оно побуждает нас к действию или подавляет. А воздух Эйдернорна делает это в такой степени, какой я прежде никогда не испытывал. Я вновь обрёл мужество жить — того не совершил бы даже лесной воздух у меня на родине. Поэтому я здесь и поселился.
Квиквигг без спроса принёс мне стул из сучковатой корнедревесины, и я сел. Значит, это ещё, пожалуй, затянется.
— Второе — пляжебеги. — Флорестан указал на чучело представителя этого вида у него на письменном столе. — Птицы, не желающие летать, — вот загадка, которую я хотел разгадать. Будь у меня при падении крылья, я бы сейчас не сидел в этом кресле. Даже в свой первый полёт пляжебеги по-настоящему не летают. Они летают, не летая. Просто расправляют крылья и переходят в штопорный полёт — так же, как поступает в лесу крылатое семя. — Он указал на модель крылатого семени, стоявшую на столе.
— И вот у меня, как ни странно, развилась одержимость полётом. Всем, что может летать, — от крылатого семени до привязного аэростата. Летательными аппаратами всех видов и прежде всего эйдернорнским воздухом, в котором всё, кажется, летает лучше, чем где бы то ни было. Я принялся исследовать воздушный океан над островом — и так остался здесь навсегда.
— Как можно, будучи столь тесно связанным с лесистыми краями, осесть на таком острове, как Эйдернорн? — спросил я. — По-моему, это должно быть нелегко.
Флорестан отмахнулся. — Мы, высоколесные шраты, носим лес в себе и с собой всюду. В густом первобытном лесу я не чувствовал бы себя более лесосродным, чем на льдине.
Несколько светлячков кружили вокруг меня, но я остерегался их прогонять. Говорят, если приложить ухо к раковине, услышишь шум моря. Услышал бы я шумы леса, приложив ухо к Флорестану?
— Чтобы зарабатывать на жизнь, — продолжал он, — я решил стать смотрителем маяка. Мне казалось, для человека, который по состоянию здоровья редко выходит за дверь, это подходящая профессия. Но, по сути, это была не столько профессия, сколько призвание, исходившее от одной из башен острова. От Деревянной башни, что находится над нами. — Он указал вверх, на свод пещеры.
— Береговые гномы построили эту Деревянную башню давно. Вероятно, практического назначения у неё никогда не было. Памятник из плавника.
Стоявший рядом со мной Квиквигг согласно загудел.
— Но едва я увидел её в первый раз, мне пришло в голову, для какой цели можно приспособить эту башню. Перед моим внутренним взором вдруг всё встало совершенно ясно. Это был мой маячный момент.
Значит, и у него такой был. Теперь это уже не могло меня удивить.
— Я подал заявку на лицензию смотрителя маяка. И поскольку этот бесполезный маяк больше никому не был нужен, получил её в два счёта. Они были рады от него избавиться. Как лесной великан, я прекрасно разбирался в насекомых, поэтому мне и пришла в голову мысль со светлячками, которых вы, несомненно, уже заметили. Это баумингские блуждающие огоньки, родом они из Большого Леса. Питаются светящимися лесными грибами и мхами и теперь встречаются едва ли не в каждом замонийском лесу. Этот вид отличается от обычных светлячков яркостью свечения и выносливостью в полёте. А я,
Квиквигг, гудя, кивнул.
— Сам я перебрался в подвал, потому что подниматься по лестницам мне уже не по силам. Здесь, внизу, я теперь живу и веду свои исследования. Каждую ночь я отправляю своих светлячков наверх, мимо маяка, в темноту. Они часами кружат вокруг него и стаями взмывают высоко в ночной воздух, чтобы состязаться там в сиянии, а потом возвращаться ко мне. Таков мой скромный вклад в эйдернорнскую фаротехнологию.
Флорестан подкатил ко мне в своём кресле. Странно — почему мне вдруг нестерпимо захотелось заварить себе желудёвого чаю и поджарить несколько каштанов? И чем ближе он подъезжал, тем сильнее хотелось собрать красивых грибов или порыться в лесной почве в поисках трюфелей. Мне также хотелось поискать красивые древесные листья и нарвать луговых цветов, чтобы засушить их в гербарии. Низкорослый великан оказался уже совсем близко. Во мне вспыхнуло жгучее желание забраться на дерево и бросаться сосновыми шишками в диких кабанов. Я хотел быть белкой.
Флорестан внимательно наблюдал за мной с лукавым выражением лица. Не подумать ли мне о лесничьей карьере? Уход за родным лесом и его содержание наверняка были бы исполненным смысла делом. Я вдруг вполне мог представить себе жизнь на охотничьей вышке как полноценную и осмысленную. Я…
— Я прекрасно знаю, что с вами происходит, — прервал Флорестан мой необъяснимый поток мыслей и, ухмыляясь, показал мне свой деревянный зубной ряд. — Вот что вызывает у большинства людей наш парфюм. Мы называем это лесной лихорадкой. Это, правда, не болезнь, но всё-таки заразная штука. Совсем лёгкое повышение температуры тела, сопровождаемое фантазиями о всевозможных лесных занятиях. Мы передаём собственную страсть к лесу каждому, кто способен нас учуять. Это своего рода обонятельное опыление. — Он тихо хихикнул.
Вот это было удивительно! Я едва не превратился мысленно в лесного великана — лишь от телесной близости Флорестана. Его лесной парфюм я с удовольствием разлил бы по флаконам. Он с мучительной ясностью дал мне почувствовать, как сильно я тоскую по материку и насколько я пленён этим островом. Горы, леса, луга, реки, поля, цветы — как же мне всего этого недоставало!
Флорестан положил свою мягкую мшистую руку на мою лапу и сочувственно посмотрел на меня. — Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Тоску по дому. Ваше место на материке, я это ощущаю. Как бы глубоко ни проник в вас Эйдернорн — вы не островное создание.
У меня едва не выступили слёзы. — Пожалуй, это правда, — вздохнул я. — Мне недостаёт и культуры. Больших городов. Шума. Плохого воздуха в антикварных книжных лавках.
Флорестан хихикнул и развернул карту, лежавшую у него на коленях. — Перейдём к делу! — сказал он. — Без пяти двенадцать. Он держал карту так, чтобы я мог хорошо её рассмотреть. Это был скрупулёзный технический чертёж, напомнивший мне привязной аэростат.
— Вот это, — сказал Флорестан с явной гордостью в голосе, — сфероныряльщик.
— Ныряльщик? — возразил я. — Больше похоже на довольно безумный воздушный шар. Как может воздушный шар нырять?
Флорестан глубоко вздохнул. — Нужно просто перевернуть всё с ног на голову! — заявил он. — Представить атмосферу вывернутым наизнанку океаном. Океаном воздуха. Чем выше поднимается шар, тем глубже он погружается в это воздушное море. Всё наоборот. Чем глубже погружаешься в море, тем сильнее становится давление воды, а чем выше взлетаешь, тем разреженнее воздух. В обоих случаях где-то есть граница, за которой обычная жизнь уже невозможна. И вот тут-то исследования становятся интересными. Потому что я сказал: обычная жизнь. Но иная жизнь, приспособленная к экстремальным условиям, вполне возможна. Ныряльщики Эйдернорна вновь и вновь поднимают со дна новых, неизвестных существ и виды глубоководных животных. Там, внизу, существует совершенно иной мир со своей флорой и фауной — а возможно, и с собственными законами природы. То же самое происходит и в воздушном океане. Чем выше мы поднимемся, тем более удивительные вещи откроем. Чем глубже располагается среда обитания созданий глубин, тем они компактнее и крепче; а существа воздуха становятся тем более тонкоматериальными, туманными и расплывчатыми, чем выше забираешься, — но при всём том они вполне конкретны и опасны. Вспомните хотя бы некоторых медуз! Почти невидимы, но абсолютно смертоносны.
— Почему поверхность, э-э… сфероныряльщика такая неровная? — спросил я. — Она почти похожа на…
— Перья! — коротко перебил он. — Это перья пляжебегов. Такие же, как на вашем плаще. — Он указал на важнейшую часть моего облачения.
— В самом деле? — Я непроизвольно погладил оперение своего плаща. До сих пор я мало задумывался о происхождении этих перьев.
Флорестан ухмыльнулся. — Если использовать этот плащ как зонтик, вы могли бы спрыгнуть с вершины моего маяка. В мягком штопорном полёте вы наверняка приземлились бы целым и невредимым.
— Это правда? — недоверчиво спросил я.
— По крайней мере, я так полагаю. Я выяснил, что перья пляжебегов обладают идеальной фактурой для покрытия летательного аппарата. Хотя сами пляжебеги и не летают, они могли бы делать это превосходно. Их перья валяются по всему Эйдернорну. Поэтому я велел береговым гномам собирать их и наклеивать на крааков.
— Крааков? Воздушные шары на вашем чертеже состоят из кальмаров?
— Верно. Это мёртвые гигантские крааки.
Я ещё раз внимательно рассмотрел чертёж. И правда. Объект выглядел как поставленные друг на друга осьминоги, один больше другого.
— Вы же должны знать, что краак обладает идеальными лётными качествами. Это вам должно быть известно по кракенфику, не так ли? Насколько же лучше должен летать гигантский краак? Слово лётность вам также должно быть знакомо по вашему любимому виду спорта.
Я кивнул. — Разумеется. Им определяется способность краака летать в игре.
— У моего сфероныряльщика колоссальная лётность, уж это я вам скажу!
— Вы велите ловить гигантских крааков?
— В этом нет нужды. В конце лета они повсюду валяются на берегу. Никто не знает, почему крааки именно тогда выходят из воды, чтобы умереть здесь. Но они это делают — каждый год, до наступления осени. Я велю береговым гномам их вытаскивать и гейзеризировать.
Я опешил. — Гейзеризировать? Боюсь, вам придётся объяснить этот термин.
— Ну, берёте мёртвого краака и бросаете его в жерло гейзера. В кипящую воду вулкана — вскоре после того, как он изверг горячий пар.
— В самом деле?
— Да. К сожалению, это не моя собственная идея, а издревле практикуемый на Эйдернорне способ делать некоторые материалы водонепроницаемыми, воздухонепроницаемыми и износостойкими. Ещё столетия назад обнаружили, что некоторым веществам и предметам можно придать чрезвычайную прочность и долговечность, если швырнуть их в кипящие остатки воды в наших гейзерных кратерах сразу после извержения. Кожу, полотно, канаты, паруса и так далее. От этого материалы становятся куда более износостойкими, растяжимыми и прочными. Корабельные канаты и паруса Эйдернорна — самые долговечные во всей Замонии, поверьте мне! Все они сварены в наших гейзерах, мы называем это «вулканизацией». Всё дело в химическом составе гейзерной воды, который я с удовольствием могу вам подробно разъяснить.
— Спасибо, нет! — отмахнулся я. — До сих пор я, в сущности, всё довольно хорошо понял. Но что заставляет шары летать? Горячий воздух?
Флорестан рассмеялся, а Квиквигг издал блеющий звук.
— Упаси боже, нет! Горячий воздух — для любителей. И здесь эйдернорнский вулканизм играет важную роль. Я говорю о гиперстабильном гейзерном паре, который поднимается из жерл на морском дне. Его я использую вместо заурядного горячего воздуха. Если этот гейзерный пар не выпускает, на нём можно летать месяцами, если понадобится.
— И как же ловят пар с морского дна? — спросил я.
— Некоторые береговые гномы, обученные нырять за ракушками, владеют смертельно опасным способом ловить подводный гейзерный пар и наполнять им гейзеризированные мешки. Они используют его, чтобы поднимать со дна моря на поверхность ещё более тяжёлые грузы. Если ловить его прямо у источника, он остаётся гиперстабильным, иначе со временем растворяется в воде. Иногда он попадает и на сушу — в виде туманочервей, но и те живут недолго.
Туманочерви! Вот, значит, в чём заключалась тайна ватного существа в Городе без дверей, которую Флорестан мимоходом мне раскрыл! Я не хотел прерывать поток его речи, поэтому ничего об этом не спросил.
Флорестан загребал руками, возбуждённый собственной лекцией. — Я выяснил, что этот гейзерный пар, смешанный с гелием, развивает чудовищную подъёмную силу, во много раз превосходящую подъёмную силу горячего воздуха. Предполагают, что это пар из центра нашей планеты. То есть он стар, как сама наша планета, — а возможно, даже гораздо старше! Быть может, это газ из космоса, заключённый в ядре, смешавшийся с водой и теперь выходящий наружу. Элемент из начала нашей Вселенной, а может быть, даже из другой галактики — кто знает? Ничего удивительного, что он стремится вверх. Снова к звёздам.
Я вспомнил странный сон, приснившийся мне, когда я сунул руку в туманочервя, но и это оставил при себе.
Флорестан замахал маленькими руками над головой. «Гейзерный пар, смешанный с гелием, движется вертикально. Он слепо рвётся вверх, как мотылёк к свету. При этом он развивает огромную направленную вверх центробежную силу. Чтобы сфероныряльщик не просто летел вверх, мне пришлось установить на его гондоле маленькие пропеллеры, способные создавать горизонтальную тягу. Энергию для них дают алхимические батареи. С их помощью сфероныряльщиком можно направлять по горизонтали во все стороны: на север, юг, запад, восток или куда-нибудь между ними. Нужно лишь задействовать один из соответствующих, по-разному ориентированных пропеллеров. Кроме того, я устроил подвижный ветровой парус, чтобы использовать для движения и воздушные потоки». Флорестан сопровождал свой рассказ оживлёнными жестами. «Понимаете? Это не обычный привязной аэростат, беззащитно отданный на милость ветру. В более плотных нижних слоях воздуха у сфероныряльщика настолько сильная собственная подъёмная сила, что его можно поднимать строго вертикально, не слишком поддаваясь воздушным течениям, даже при свирепом эйдернорнском ветре. Оказавшись в более высоких и спокойных слоях воздуха, выпускают гейзерный пар и продолжают двигаться по горизонтали. Там же при помощи по-разному ориентированных пропеллеров можно подниматься и опускаться. Всем этим управляют из гондолы — канатными тягами и клапанами. Поняли? Это полностью манёвренный аэростат. Настоящий воздушный корабль».
«Впечатляет», — похвалил я. «Но кто способен управлять такой штукой? Для этого ведь нужны исключительные технические и навигационные навыки, верно?»
«Береговые гномы умеют. У них это в крови. Это воздушный корабль, но всё же корабль, не так ли? Квиквигг с самого начала помогал мне строить сфероныряльщик. Он для него идеальный пилот и капитан».
«Строить? Вы хотите сказать, такой воздушный корабль действительно существует? И не только на бумаге?»
«Разумеется. Он уже построен и готов к полёту». Флорестан обмяк. Этот рассказ, похоже, отнял у него немало сил.
Я был глубоко впечатлён. Какая захватывающая история жизни! Некто, не способный ходить, строит летательные аппараты и намерен покорить на них эйдернорнское небо. Вот что прямо противоположно смирению или ожесточению! Однажды мой поэтический крёстный предостерегал меня от лесных шратов. Не потому, что они так опасны, а потому, что так симпатичны. «Свяжешься с высоколесным шратом — мигом обзаведёшься другом на всю жизнь», — сказал он. «А это может быть утомительнее заклятого врага».
«А сфероныряльщик можно где-нибудь осмотреть?» — спросил я. «Мне было бы чрезвычайно интересно».
«Такая возможность представится раньше, чем вам хотелось бы», — ответил Флорестан и посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица. «Но сперва я должен показать вам ещё кое-что». Он подал знак Квиквиггу; тот ухватился за кресло и покатил лесного шрата к другой двери в пещере. Береговой гном открыл её и ввёз Флорестана внутрь.
«Пожалуйста, следуйте за нами, — предложил мне лесной шрат. — Перед вашим путешествием многое ещё требует объяснений».
«Моим… путешествием? — удивлённо возразил я. — Вообще-то я никуда ехать не собираюсь».
Квиквигг рассмеялся так, что это меня встревожило.
«Есть путешествия, которые человек сам не планирует, — парировал Флорестан. — Обычно они самые
Когда я последовал за ними в соседнее помещение, меня уже на пороге обдало запахом, очень мне знакомым и менее всего ожидаемым здесь. Это был кисловатый запах гниющего хлеба и чешуи ящеров. Так пахнут лишь очень старые драконгорцы. То был совершенно особый парфюм Грифиуса фон Одоструга.
Комнату скупо освещали несколько свечей, так что я едва различал в ней что-либо, кроме большой кровати.
На этом ложе, казалось, целиком состоявшем из мхов и лишайников, под толстым моховым одеялом, положив голову на подушку из трав, лежал Грифиус. В ногах стояла Нефеления Маурзеглер; теперь вокруг ложа собрались также Флорестан, Квиквигг и я.
«Я тоже не ожидал, что нам придётся вновь встретиться при таких обстоятельствах», — обратился ко мне Грифиус, с трудом приподнимая голову. Голос его звучал устало и слабо. «Но уж как есть».
«Что случилось? — спросил я. — Где ты был всё это время? Я несколько раз приходил к твоему маяку, но…»
Он поднял руку, велев мне замолчать.
«У меня осталось мало времени, — начал он. — А слишком много его я уже истратил. Будет лучше, если ты позволишь мне всё объяснить, не перебивая».
«Разумеется», — ответил я, оробев.
«Мне бесконечно жаль, мой мальчик, — продолжал он, — что я был вынужден участвовать в том, чтобы внушить тебе эту историю. Но иначе, к сожалению, было нельзя: на кону стояло и стоит многое. Однако судьба и в этой пьесе приложила перо самым непредсказуемым образом — всё было задумано иначе. И ты тоже не совсем невинен в том, как развивались события. Одним лишь своим прибытием на остров ты пустил немало камней под откос». Он ещё раз глубоко вздохнул.
«Сначала я хотел как можно дольше удержать тебя в стороне от всего этого. Ты должен был лишь некоторое время помогать мне с картографией, пока не уедешь с Эйдернорна. Но затем события понеслись вскачь, и теперь карты на столе сданы заново. Наша шахматная партия с Облаком длится уже несколько столетий и до сих пор чаще всего была равной. Вечная ничья. Обе стороны научились совершенствовать свои ходы и в буквальном смысле держать противника в шахе. Осмелюсь утверждать, что своей картографией я добавил в наш арсенал возможностей действенный инструмент, поднявший всю игру на новый уровень. Важную роль сыграли и исследования Нефелении. И могучий союзник, с которым ты уже успел познакомиться».
«Квакваппа», — добавила Нефеления из ног кровати.
Грифиус кивнул. «Именно. Квакваппа. Наш таинственный общий друг в этой игре. Пользуясь сведениями и предположениями Нефелении, я создал галлюциногенную карту Облака и сам предпринял картографическое путешествие внутрь него. Вообще-то это должно было быть поручено тебе. Но после твоего путешествия в глубоководье, едва не окончившегося плачевно, мне показалось это слишком рискованным. Поэтому я сам совершил воображаемое путешествие на сфероныряльщике сквозь Облако, чтобы исследовать местность. И могу утверждать, что это было самым изнурительным из всего, что случалось в моей жизни. Полученными при этом сведениями я затем поделился с Нефеленией и Флорестаном, и так возник наш план, в который мы в конце концов посвятили и остальных смотрителей маяков. К несчастью, во время этой безумной вылазки я немного переутомился — почти так же, как ты во время путешествия в глубоководье. Я преступно недооценил действенность собственной картографии: всё оказалось чуть слишком реальным на мой вкус. И ко многому, что я там увидел, я попросту не был готов. К облакопаукам, например». Грифиус застонал.
«Облакопаукам?» — спросил я.
«Я объясню это позже», — вмешалась Нефеления, чтобы древний драконгорец мог продолжать.
«События так меня измотали, что теперь я уже не способен сам справиться с настоящим путешествием на сфероныряльщике. Ибо я достиг конца собственного жизненного пути. Это было бы слишком рискованно не только для меня, но и для всего предприятия». Грифиус закашлялся с хрипом.
«Короче говоря: мы и все остальные смотрители маяков Эйдернорна совместно решили, что сфероныряльщик в Большое Облако поведёт кто-то другой, а не я».
Я всё ещё не имел ни малейшего понятия, о чём, собственно, он говорит. Я быстро взглянул на Нефелению. Если он имеет в виду кого-то из присутствующих в этой комнате, то, конечно, её. Она была анатомом Облака, обладала самыми обширными познаниями об Облаке и, несомненно, умственными способностями, необходимыми для такого предприятия, в чём бы оно ни состояло. Точные взаимосвязи превосходили моё разумение. Для меня всё это по-прежнему оставалось загадкой.
Грифиус посмотрел на меня мутными глазами и с удивительной для его ослабевшего состояния силой сжал мою лапу. «Эта честь выпадет тебе. Ты избранный! — прохрипел он. — Окажись достоин этой чести, во вечную славу Линдурмфеста! Отныне судьба всего нашего континента в твоих руках, сын мой!»
Я не имел ни малейшего понятия, о чём, собственно, он говорит, но человеку, который, возможно, умирает, в подобной ситуации не возражают.
«Нефеления объяснит тебе всё остальное, — продолжал он. — Но теперь слушай внимательно! Это очень важно: берегись облакопауков! Не подходи к ним близко! Они там опаснее всего! Самые опасные!»
Затем он очень медленно закрыл глаза, и его крепкая хватка тут же ослабла.
«Он заснул», — тихо сказал я и осторожно опустил его руку на моховое одеяло. «Чего я не совсем понял, — шёпотом добавил я, — так это этой истории с избранным. И что он имел в виду, говоря об облакопау…»
«Он умер! — перебил меня Флорестан. — Да примет его Орм!»
«Да примет его Орм!» — словно хором воскликнули остальные.
«Чепуха! — возразил я и приложил пальцы к шее Грифиуса, чтобы проверить пульс. — Он просто немного устал. Он…» Тут я запнулся. Пульса, который можно было бы сосчитать, не было.
«Он прожил долгую жизнь, какой редко кому дано прожить, — торжественно произнёс Флорестан. — Да пребудет с ним Орм!»
Я приложил ухо к груди Грифиуса. Сердцебиения не было. Сомнений не оставалось: поэтический крёстный моего поэтического крёстного умер у меня на глазах. Никогда не сумею я достойно описать хаос чувств, бушевавший во мне, дорогой Хахмед. Слёзы навернулись мне на глаза.
«Ты можешь чрезвычайно гордиться тем, что
«Я ничего этого не понимаю! — всхлипнул я. — О чём вы все говорите?»
«Ты избранный!» — торжественно воскликнул Флорестан.
«Избранный!» — не менее елейно повторили хором остальные.
Квиквигг подкатил Флорестана к большой проволочной корзине, свисавшей в комнату через отверстие в потолке. Теперь я понял, что это своего рода лифт для кресла, которым они оба и воспользовались, чтобы подняться в башню.
Нефеления подошла ко мне и взяла меня за руку.
«Флорестан прав, — сказала она. — К сожалению, у нас нет времени на подобающую скорбь. Я всё тебе объясню. Без пяти двенадцать».
Опять?, подумал я. Что у них у всех здесь вечно с этим временем?
Нефеления порылась в своей сумке через плечо и извлекла что-то наружу. Это был падпараджа-сапфир, очень похожий на мой собственный. Его пульсирующее сияние окрасило её лицо зелёным светом. «Ваш-то наверняка тоже при вас», — сказала она.
«Разумеется!» — ответил я.
«И вы, несомненно, помните мою модель Эйдернорна и систему связи между смотрителями маяков».
«Как я мог бы это забыть?»
«Так вот, теперь с нами будет примерно так же. Во время вашего полёта мы будем поддерживать телепатическую связь через эти два сапфира. Вполне достаточно, если вы будете носить свой где-нибудь при себе, в одежде. Только не потеряйте!»
Я кивнул.
«Когда телепатическая связь установится, я буду видеть вашими глазами всё, что видите вы. Слышать вашими ушами всё, что слышите вы. Чуять вашими ноздрями всё, что чуете вы. Чтобы говорить со мной, вам не нужно произносить ни слова. Достаточно думать. Всё ясно?»
Я снова кивнул.
«Хорошо. Когда вы окажетесь у Большого Облака, я возьму навигацию на себя. Я буду опираться на собственные наблюдения и исследования, но главным образом на то, что Грифиус сообщил мне о своём воображаемом путешествии».
Это звучало не как план, а как задание на верную смерть. Но я опять кивнул, парализованный страхом.
«Я постараюсь избегать обходных путей и тупиков, а также обходить опасные места.
«Опасные места?» — тревожно спросил я.
«Ну, всё облако — одно сплошное опасное место. Но мы всё же постараемся не идти на ненужный риск».
И это тоже звучало не слишком обнадёживающе. Пока мы продолжали подниматься по лестницам, вокруг нас царила лихорадочная суета. Береговые гномы сновали вверх и вниз по ступеням, толкались и мельтешили. Некоторые тащили тяжёлые металлические цилиндры, вероятно наполненные гейзерным паром. Наконец мы через люк вошли внутрь маяка. Здесь стоял затхлый запах древесины совсем иной породы, чем в пещерной части. Это была пропитанная морем мёртвая плавниковая древесина, из которой был сделан маяк Флорестана.
Повсюду были расставлены ворванные лампы, слабо освещавшие высокое помещение, но и этого хватало, чтобы выхватить из темноты то, что внушительно его заполняло: сфероныряльщик.
В действительности воздушный корабль Флорестана выглядел ещё гораздо причудливее, чем на бумаге. Раздувшиеся баллонные оболочки из желтоватой осьминожьей кожи скорее напоминали чудовищное сооружение, чем летательный аппарат. Наполняясь паром, они всё расширялись, раскачивались из стороны в сторону, скрипели и скрежетали. Казалось, этому созданию место на дне океана, а вовсе не в небесах.
Тысяча вопросов и мыслей проносилась у меня в голове. Какое мне дело до этого нелепого летательного аппарата? Стремление летать у меня не больше, чем у проклятого пляжебега! Грифиус утверждал, что судьба нашего континента лежит в моих руках. Что он имел в виду? Какого чёрта меня вообще избрали? И какова, собственно, славная цель этого таинственного предприятия? Но в ту минуту я уже давно лишился собственной воли и позволил увлечь себя волне всеобщей деятельной лихорадки, охватившей всех вокруг. И всё же я осмелился высказать своё сомнение.
«Вы действительно уверены, что эта штука летает? — спросил я. — По-моему, она сейчас лопнет».
«Ну да, — ответила Нефеления, — пока что аэростат испытывали лишь чисто теоретически. Но такова уж наука. Никакой уверенности не бывает. Успех или неудача — это всякий раз неизвестно». В этот миг это было не слишком утешительной новостью, поэтому от дальнейших вопросов я воздержался.
Квиквигг уже сидел в гондоле и умело орудовал приборами, пока Флорестан снаружи выкрикивал ему последние указания: «При восходящем потоке не слишком сбавлять! Больше гейзерного пара в средний баллон! Отрегулировать пропеллеры!» — и так далее.
Меня скорее заталкивали и подсаживали, чем я сам взобрался в корзину. Я всё ещё толком не понимал, что со мной происходит. Когда я наконец оказался внутри, то понятия не имел, что мне там делать.
«Сапфир! — напомнила мне Нефеления. — Просто думайте о нём, когда будете наверху! Так мы и свяжемся». При этом она помахивала собственным драгоценным камнем, словно флажком.
«Во славу Линдурмфеста!» — торжественно воскликнул Флорестан, вероятно, чтобы воодушевить меня.
«Линдурмфест! Линдурмфест!» — закричали несколько гномов, видимо тоже желая внести свой вклад в торжественность мгновения.
Флорестан пронзительно свистнул двумя своими деревянными пальцами — сигнал этот все береговые гномы тут же поняли. Они деревянными молотками выбили из земли колья. Внезапно кто-то выкрикнул команду, которой я не понял. Стены деревянного маяка угрожающе скрипели и трещали, со всех сторон сквозь всё удлинявшиеся щели внутрь падали лучи света, становилось светло. В воздух летели щепки и мелкие осколки, вздымалась пыль — а затем маяк вокруг нас рассыпался, словно карточный домик. Одна высокая стена за другой откидывалась наружу, падала, как срубленное дерево, и с грохотом ложилась во всю длину на дюнный песок. И вот сфероныряльщик уже оказался под открытым небом!
Второй свист; несколько береговых гномов схватили топоры и несколькими решительными ударами перерубили канаты, всё ещё приковывавшие аэростат к земле. Третий свист.
Квиквигг открыл на своём пульте несколько вентилей и энергично дёрнул за несколько ручных тяг. В механизмах зашипело и забурлило, затем у меня под ногами всё мощно рванулось — и вот мы на этом нелепом сооружении поднялись в воздух. Такого молниеносного старта я
Аппарат взмывал в воздух по меньшей мере в десять раз быстрее обычного воздушного шара! Его изобретатель и впрямь не преувеличивал — это было совершенно новое измерение воздухоплавания. Не вцепись я в поручень, я бы наверняка растянулся во весь рост: подъёмная сила была настолько свирепой. Прошло лишь несколько мгновений, а я уже мог обозреть остров целиком — обе его части и сверкающее море вокруг.
Встревоженные чайки с криками шарахались с нашего пути, и в мгновение ока мы оказались в первом тонком слое перистых облаков.
«Вот это скорость!» — крикнул я Квиквиггу.
«Можно ещё быстрее!» — с ухмылкой крикнул он в ответ и сильно дёрнул за верёвку, отчего подъёмная сила рывком возросла.
Только теперь я впервые отважился взглянуть вверх. Сфероныряльщик возвышался над нами, как маяк, а ещё выше угрожающе громоздилось мрачное облачное чудовище, занимавшее всё большую часть моего поля зрения по мере того, как мы поднимались. Да, мы направлялись прямо в погодное море тёмно-серого пара.
На что же я согласился? Я сидел в этом безумном летательном аппарате смотрителя маяка, которого, по сути, совсем не знал, вместе с береговым гномом, с которым мог объясняться почти исключительно знаками, и летел прямо в гигантское грозовое облако, описанное мне как абсолютное зло. В моём плаще лежал сапфир, с помощью которого я якобы мог общаться с эйдеткой, намеревавшейся провести нас сквозь облако, но пока ещё не подавшей голоса. Шансы свои вернуться невредимым я рисовал в самых мрачных красках.
«Я бы посоветовала Квиквиггу сейчас уменьшить подъёмную силу», — наконец услышал я в голове голос Нефелении. «А до сих пор я не выходила на связь потому, что лишь с этого участка путешествия становлюсь нужна этому предприятию».
«Я думал, вы принципиально не читаете мыслей», — ответил я, сам удивляясь своей находчивости в таком положении.
«Сейчас и правда не время для придирок. Отныне нам нужно навигировать с предельной точностью, чтобы проникнуть в облако в правильном месте. Вам надо держаться на три румба к левому борту».
Я передал указание Квиквиггу, и тот тут же принялся возиться со своим пультом и ручными тягами.
«Левый борт! — прохрипел он. — Три румба». Корабль слегка дёрнулся в направлении, которое, надеюсь, было левым бортом.
«Это не слишком-то видимая дыра в облаке, через которую оно испражняет большинство своих штормовых вихрей. Она находится прямо над вами. Её можно распознать по медленному вращению облачного корпуса».
Я посмотрел вверх. В море пара и в самом деле происходило соответствующее движение.
«Просто летите туда», — приказала Нефеления. «Облако, вероятно, примет вас всего лишь за вздутие».
Мысль о том, чтобы проникнуть в облако через один из его выделительных органов, не внушала мне особого доверия, но пути назад уже давно не было. Квиквигг направил сфероныряльщик прямо в вихрь.
Я ожидал, что при проникновении в облако мы натолкнёмся на какое-нибудь физическое сопротивление — жидкую стену или нечто вроде мембраны. Но мы всего лишь скользили сквозь тонкий туман, пока наконец не потеряли из виду остров под нами.
Туман вскоре рассеялся, и воздушный корабль дрейфовал по просторной трубе из тёмно-серого пара, по внутренней стенке которой вверх и вниз плясали потрескивающие электрические разряды, словно нервные птицы.
«Теперь мы внутри облака, — прокомментировала Нефеления. — Это торнадная шахта. В точности как я предполагала».
Шум и свист воздушных потоков звучали здесь как ночной вой горных демонов, а порой их прерывало зловещее далёкое грохотание. У монументального внутреннего пространства гигантского облака была совершенно особая акустика. Уже теперь я слышал звуки, каких прежде никогда не слыхивал.
«Разумеется, — сказала Нефеления. — Это гигантская лабиринтная звуковая камера, непрестанно меняющая свою форму, а значит, и звуки, которые в ней рождаются и отражаются. Звуковые волны постоянно перенаправляются, эхо сжимается или растягивается, как в огромном аккордеоне; всё это похоже на чудовищный музыкальный инструмент из воды и воздуха. Вполне можно утверждать, что облако производит собственную погодную музыку».
Мне ещё предстояло привыкнуть к тому, что она теперь постоянно читает мои мысли. Пока мне не оставалось ничего иного, кроме как вонзить когти в поручень, крепко держаться, твёрдо упереть ноги в палубу — как некогда во время бурного перехода на «Квопеде». И я надеялся, что меня не настигнет воздушная болезнь. Моя устойчивость к морской качке тут мало помогала: ведь равновесие и желудок испытывали здесь не волны, а турбулентность. С тревогой я заметил, что она всё усиливалась по мере того, как мы поднимались выше по трубе, — пока внезапно не прекратилась. Именно тогда мы вплыли в огромное помещение внутри облака, чей колоссальный вид захватил у меня дух, мой лучший друг Хахмед!
Я не могу сказать, каковы были истинные размеры этого помещения, ибо в этом облачном мире соотношения величин оценить было трудно. Но такой город, как Эйдергард, несомненно поместился бы внутри — даже если бы несколько раз поставить его один на другой. С первого взгляда оно почти походило на гигантскую пещеру, полную чудовищных, криво выросших сталактитов и сталагмитов, соединявших потолок с полом. Но это были не известняковые колонны, росшие тысячелетиями, мой лучший друг Хахмед, а зрелые смерчи из сверкающих снежинок и ледяных частиц разной величины. Удивительнее всего было то, что они не двигались, словно застыв во времени и пространстве.
«Согласно моим расчётам, это должна быть камера вихрей, — пояснила Нефеления. — Здесь облако производит и хранит свои зимние вихри из снега и льда. Но неподвижными они вовсе не стоят! Они вращаются вокруг собственной оси, хотя и чрезвычайно медленно. Это грезящие торнадо. Спящая армия погодных явлений, ждущая, когда её разбудят.»
В этом огромном помещении царила призрачная тишина; единственными звуками были наши пропеллеры. От застывших гигантов исходил отчётливо ощутимый холод, но в царившем безветрии он был терпим.
«Нам нужно пройти между ними, — решила Нефеления. — В конце зала должен быть туннель,
Квиквигг оказался совершенно невозмутим перед этой воздухоплавательной задачей. Он преспокойно управлялся с клапанами и начал пересекать камеру вихрей.
Я воспринял это не столь спокойно. Что случится, если мы подойдём слишком близко к одному из гигантских вихрей? Подхватит ли он нас или даже засосёт в себя?
К счастью, торнадо стояли на таком расстоянии друг от друга, что наш сфероныряльщик мог петлять между ними змейкой. Теперь всё было в умелых руках Квиквигга.
Мой лучший друг, когда приходится проплывать совсем рядом с вызывающе медленно вращающимся торнадо, это невероятно напрягает; всё равно что красться мимо огромного спящего чудовища, способного проснуться в любую минуту. А нам предстояло миновать десятки торнадо. Что случится, если облако приведёт в действие одного из своих спящих гигантов? Каким образом он пересечёт этот зал и покинет его? Я не решался это представить. Мне казалось, будто я на цыпочках крадусь по пещере, полной спящих драконгорцев, чтобы похитить их сокровища. Если проснётся один, проснутся ли и все остальные?
Спящие бури не издавали ни звука, отчего картина становилась ещё нереальнее, но чем ближе мы к ним подлетали, тем яснее я видел, что они и вправду вращаются — очень, очень медленно.
Квиквигг уверенно провёл сфероныряльщик сквозь строй этих гигантов. Достаточно было постоянно подправлять клапаны, чтобы держать верный курс — изящную змейку между вихрями. Только теперь я получил представление о том, как гениально была продумана и изготовлена эта сложная воздухоплавательная конструкция, как эффективно и точно работали её винтовой привод и ручное управление. Между вихрями тоже царила полная тишина. Иногда нас окутывал почти осязаемый ледяной туман, так что вскоре наше воздушное судно покрылось инеем и зубчатыми ледяными цветами.
Странное спокойствие внушало благоговение; я слышал лишь гудение пропеллеров и биение собственного сердца. Интересно, о чём же видят сны спящие торнадо?
«Разумеется, о разрушении, — наставительно сказала Нефеления. — Больше они ничего не умеют.»
На то, чтобы пересечь спальную залу гигантов, ушла, казалось, целая вечность. Так что у меня было вдоволь времени мрачными красками вообразить, что ждёт нас в остальных помещениях облака. Уверенности мне это, к сожалению, не прибавило. Но по крайней мере этот первый этап мы вскоре преодолели без телесных повреждений.
Затем Квиквигг направил сфероныряльщик в тёмный туннель в конце зала торнадо.
«Это одна из артерий облака, — вновь заговорила Нефеления. — Это главные кровеносные сосуды: они напрямую соединяют большие камеры и органы облака. Нам следует держаться их и избегать лабиринтных боковых путей, если мы хотим как можно скорее достигнуть цели. Их можно узнать по тому, что там перемещается больше всего молниемедуз.»
«Молниемедуз?» — тревожно переспросил я.
«Да, здесь они встречаются практически повсюду, — ответила Нефеления. — Удивительно, что мы до сих пор не видели ни одной. Но скоро мы должны встретить первых. И лучше сразу к ним привыкнуть, потому что они, как я уже сказала, населяют почти все области облака.»
«Они опасны?»
«Этого я не знаю. Они большие и сильно заряжены электричеством. Можешь представить их себе чем-то вроде кровяных телец облака. Они поддерживают весь метеорологический обмен веществ, работающий преимущественно на электромагнитной основе. Время от времени облако выводит отработавших молниемедуз с дождём, и тогда они попадают в море и на пляжи Эйдернорна. Оттуда мы о них и знаем.»
И в самом деле, мой лучший Хахмед, предсказание Нефелении вскоре сбылось, и нам довелось увидеть первые экземпляры. В этой названной Нефеленией «аорте» их кишмя кишело. Они были во много раз больше обычных медуз — примерно двух-трёх метров в обхвате — и во всём прочем лишь отдалённо напоминали прозрачных морских обитателей, если не считать студенистой консистенции. Так вот что это были за мерзкие слизистые трупы, которые я видел на пляже! В живом состоянии они выглядели далеко не так отвратительно, как их гниющие тела в песке. Напротив, они были изящны и прекрасны какой-то неземной красотой. Внутри них непрестанно сверкали зарницы. Казалось, состояли они главным образом из воды, в которой безостановочно содрогались ослепительные вспышки света, сопровождаемые электростатическим потрескиванием и чрезвычайно высокими свистящими звуками, словно помехами в моём слухе. Иногда они попискивали на самых высоких частотах, какие мне когда-либо доводилось слышать. Из их водянистых тел свисали длинные студенистые щупальца, служившие им, вероятно, хватательными орудиями. Они навязчиво пахли озоном.
«Именно они, собираясь в огромные стаи, вызывают зарницы внутри облака, — пояснила Нефеления. — С Эйдернорна это выглядит как разряды больших молний, но в действительности это коллективная работа десятков тысяч молниемедуз, вспыхивающих в согласованном ритме.»
Поначалу сфероныряльщик дрейфовал по аорте, совершенно не тревожа медуз. Они словно либо игнорировали нас, либо вовсе не замечали; иногда две или три сопровождали нас на расстоянии вытянутой руки. Тогда я отчётливее слышал их потрескивание и свист. Однажды из другой области облака донёсся такой могучий удар грома, что вздрогнули не только мы в гондоле, но и медузы. Поверь мне, Хахмед: кто ни разу не слышал удара грома там, где он возникает, тот не знает, что такое гром.
«Даже когда облако грезит, оно всё равно бодрствует, — предостерегла меня Нефеления. — Нам следует поторопиться.»
Я передал совет Квиквиггу, и вскоре сфероныряльщик вплыл в ещё одно огромное помещение. Стены словно были сложены из жирных тёмных грозовых облаков, а с гигантского сводчатого потолка из тумана моросил лёгкий дождь. Тонкие завесы дымки то и дело заслоняли нам обзор, но, миновав их, мы увидели самое чудесное из всех зрелищ, представших нам до сих пор внутри Большого Облака.
«Маяки!» — невольно вырвалось у меня при этом зрелище. Вероятно, мне пришлось произнести это вслух лишь потому, что я просто не мог поверить собственным глазам.
Ибо они действительно были там — маяки Эйдернорна, все сто двенадцать, включая тайную башню Нефелении. Они стояли не на большом расстоянии друг от друга, как на острове, а все вместе, тесно сбившись на самом дне этой гигантской облачной пещеры, — словно целый город маяков. Я полагал, что они были той же величины, что и настоящие башни на острове, но состояли, разумеется, не из камня, железа, дерева
Уже достаточно странно было видеть все эти маяки, столь знакомые мне теперь в стольких обликах, стоящими так близко один к другому, ведь это совершенно противоречило принципам фаротехнологии. Как будто это было самым примечательным в увиденном! Под нами стояла призрачная армия туманных маяков, а я удивлялся малым промежуткам между ними, мой лучший Хахмед! Они слегка клубились и покачивались, их очертания были расплывчаты, но в основном они сохраняли форму и не двигались с места, как обычно поступает туман. Некоторые были столь нежны и прозрачны, что сквозь них виднелись следующие башни. Другие были столь же непроглядно тёмны, как жирные грозовые облака, третьи — почти белы и пухлы, как облачка ясной погоды. Во всех оттенках серого туманные башни стояли под нами, словно фигуры гигантской шахматной доски, расставленные для партии великанов.
Никаких завихрений не было, и сфероныряльщик бесшумно скользил совсем низко над этим туманным миражом, так что я мог любоваться им во всех подробностях: облако поразительно достоверно скопировало башни — по крайней мере, казалось, что пропорции и архитектурные детали в основном совпадают. Вот — Линдурмфест Грифиуса! Вот — Белая башня ужаски. Вот — Хроностурм. Вот — Ржавая Труба! Деревянная башня Флорестана де Сиэло. Эйдергардский баумкухен. Здесь были все они, включая, как уже сказано, тайную ледяную башню Нефелении.
«Облако всё видит сверху, — тихо заметила эйдетка. — Похоже, оно испытывает некоторое уважение к нашим башням.»
Несколько молниемедуз дрейфовали между башнями, другие то тут, то там пристыковались к ним. Казалось, будто они своими щупальцами поддерживают облачные скульптуры в форме, подобно садовникам, ухаживающим за деревьями, кустарниками и кустами в хорошо содержимом парке. Даже температура в этом помещении была приятной, как тёплой весенней ночью. Это была самая мирная и наименее пугающая область облака из всех, которые мы до сих пор пересекли.
В самом деле, облако должно было испытывать некоторое уважение к маякам, если так скрупулёзно воспроизводило их и велело за ними ухаживать. Или у него были иные намерения? Словно в ответ на мой вопрос, издалека по помещению прокатился глубокий громовой рокот, всполошивший молниемедуз и приведший их в лихорадочное движение. Туманные башни тоже пришли в движение, как морские водоросли, подхваченные течением.
«Нам нужно поторопиться», — предупредила Нефеления. Мы достигли конца помещения с маяками; наш путь вёл к трубчатому выходу, навстречу которому также струились многочисленные молниемедузы. Квиквигг уверенно направил туда наше воздушное судно, а я ещё раз оглянулся на колеблющиеся башни из пара. Если облако способно, подумал я, создавать нечто столь целенаправленное и систематическое, на что ещё оно способно? Затем сфероныряльщик исчез в туннеле, и башни скрылись из виду.
Этот туннель вновь был очень просторен — стало быть, как и предсказывала Нефеления, ещё одна главная артерия, населённая множеством медуз, которые своими яркими электрическими разрядами создавали беспокойное освещение.
«Облако пытается создать имитацию нашего мира, — постаралась объяснить Нефеления. — Оно занято тем, что делает нас ненужными. Подход столь же нелепый, сколь и пугающий.»
Внезапно наш неторопливый полёт застопорился. Мы не могли продвинуться дальше, хотя пропеллеры яростно вращались. Квиквигг возился с приборами и выглядел совершенно озадаченным — что бы он ни предпринимал, мы попросту не сдвигались с места. К тому же в гондоле вдруг стало очень жарко и душно, внутрь потянулись клубы тумана, и стало горячо, как в сауне САФЮАТ.
— Что случилось? — спросила Нефеления. — Почему мы остановились? Нам нельзя терять время.
Я перегнулся через поручень и посмотрел вниз. Под нами находилась круглая шахта, вертикально уходившая из туннеля; сфероныряльщик поместился бы в ней несколько раз. Когда дымка, поднимавшаяся из этой дыры, на миг рассеялась, я увидел, что шахта наполнена бурлящей кипящей водой. Одновременно я ощутил незримую силу, которая грубо терзала гондолу и явно пыталась затащить сфероныряльщик в эту шахту. Мы опускались всё ниже и ниже.
Попытки Квиквигга маневрировать уже обрели оттенок отчаяния. Против этой тяги он, очевидно, ничего поделать не мог. Неумолимо гондола опускалась к кипящей воде, от которой поднимался гнетущий сернистый запах.
— Это обратный гейзер! — вскричала Нефеления. — Полный ход вверх!
Легко сказать! Нас безжалостно втягивало в клокочущую сернистую воду — если только береговой гном не сумеет вновь усилить подъёмную силу. Впервые я заметил у него признаки паники. Но какие бы регистры, рычаги или ручные тяги он ни приводил в действие, мы опускались всё глубже. Влажный жар стал невыносим; одного поднимавшегося пара вскоре хватило бы, чтобы сварить нас заживо. Наконец он сделался таким густым, что я едва мог различить Квиквигга.
— Полный ход вверх! — пронзительно прозвучал у меня в голове голос Нефелении, громче, чем когда-либо.
— Полный ход!
Внезапно под нами оглушительно забулькало и задымилось, словно в горах обрушился могучий поток. Меня окутали спасительная прохлада и свежий воздух. Пар рассеялся, стало светлее. Что произошло? Я перегнулся через поручень корзины и посмотрел вниз. Кипящая вода под нами просто исчезла. Там, где она была, в облачной стене зияла огромная круглая дыра, сквозь которую я мог видеть открытое пространство. Квиквигг тоже выглянул через край корзины. Далеко внизу мы различали части Эйдернорна.
— Вверх! — приказала Нефеления. — Немедленно снова вверх!
Квиквигг исполнил приказ, и мы поднялись обратно в освещённый медузами туннель.
— Что, к чёрту, такое обратный гейзер? — спросил я, едва вновь обретя способность сколько-нибудь ясно мыслить.
— Облако имитирует гейзеры острова! — ответила Нефеления. — Оно выбрасывает наружу горячую воду в виде пара. Так оно передвигается собственной силой, независимо от господствующих ветров. Благодаря этому оно может уходить в море и возвращаться обратно даже в почти полный штиль и даже когда навстречу ему дует шторм. Я всегда подозревала, что у него есть такие внутренние двигатели, работающие почти так же, как пропеллеры нашего сфероныряльщика. При этом оно использует силу ветра и воды.
— А откуда оно берёт энергию, чтобы так нагревать воду? — спросил я.
— По всей видимости, оно нашло способ запасать колоссальную тепловую энергию солнца, которое
— И из-за этого мы едва не погибли, — добавил я. — Без такого урока я вполне мог бы обойтись.
— Если в следующем туннеле мы повернём направо, то снова двинемся глубже внутрь облака, — завершила Нефеления разговор. — Нам туда.
Я передал это Квиквиггу, и он сразу изменил курс, направив воздушный корабль в следующий огромный зал облака. Здесь снова стоял лютый холод — это было видно по облачкам, вырывавшимся у него изо рта, да я и сам чувствовал его всем телом. Я плотнее закутался в свой плащ на пляжебежьем пуху.
К тому времени я уже несколько привык к масштабам внутренних пространств облака, поэтому размеры этого зала больше не так меня поразили. Но его содержимое превзошло все мои ожидания. С первого взгляда здесь было похоже на внутренность пчелиного улья. Правда, это должно было быть жилище исполинских пчёл, ибо бесчисленные соты в стенах, на потолке и в полу были значительно больше, чем в обычном улье. И в каждой отдельной ячейке, мой лучший Хахмед, находилось живое существо.
— Вот она! — провозгласила Нефеления дрожащим голосом. — Чертог всей жизни. Я знала, что здесь внутри должно быть нечто подобное.
Издали казалось, будто все эти пленённые существа живы. Но чем ближе мы подлетали к многоугольным ячейкам самых разных размеров, тем яснее становилось, что все они мертвы и целиком заключены во льду. Я видел альбатросов и пляжебегов, осьминогов и скатов-хвостоколов, кровяных червей и бла-птиц, ондатромедведей, дододо и саламандр, пудрорыб и медуз, шерстоцыплят и пингвинов, акул-молотов, лягушек-быков, груперов и бельфегаторов — чтобы назвать лишь несколько видов, мимо которых мы проплывали. Были и сравнительно маленькие ячейки с такими же крохотными животными: земляными гномиками и гранитными жуками, эльфийскими осами, ледяными мотыльками и другими насекомыми. Разнообразию размеров ячеек соответствовало множество существ, которых они вмещали. Все эти создания находились на самых разных стадиях жизни: зарождения, взросления, зрелости и распада. В одних ячейках я видел яйца или эмбрионы, в других — скелеты. Были и ячейки со взрослыми существами: экземплярами рыб и млекопитающих, земноводных и пресмыкающихся, птиц и жуков, моллюсков и бабочек. Некоторые опасные хищники выглядели так, словно вот-вот проломят лёд и прыгнут в наш воздушный корабль. У гигантской летучей мыши размах крыльев был как у кондора. Где она жила на Эйдернорне? Быть может, в лавовых пещерах у подножий вулканов? Этой чудовищной птице мог быть миллион лет, но она выглядела так, словно умерла только вчера, в расцвете своего существования. Остров и его воды всегда были приютом для стойких форм жизни — многие миллионы лет. Я видел древних акул и гигантских крыс, пещерного медведя с красной шерстью, кораллы всех цветов и целого синего кита в исполинской ячейке. Чудовищных крабов, прозрачных осьминогов и вновь и вновь — причудливых, совершенно неведомых мне насекомых и пресмыкающихся всех эпох. Трилобитов и раковины больше вёсельной лодки, многоглавых змей и стрекозу с размахом крыльев орла. Но и знакомых животных: эйдернорнских овец, тюленей и гигантских черепах. По шерсти, шкурам и чешуе некоторых созданий я мог судить, как радикально менялся климат Эйдернорна, как ледниковые периоды сменяли тропический зной и наоборот, и как ничтожна жизнь отдельной особи в масштабах истории Земли. Видовое разнообразие моря многократно превосходило разнообразие суши. Богато были представлены и земноводные: ящерицы с рыбьими головами, рыбы с ногами и крыльями, кракены с крабьими клешнями. Ледяной музей всей жизни на Эйдернорне и вокруг него, замороженный навеки.
— Гномы! — вдруг вскричал Квиквигг и обвиняюще указал на ряд ячеек, мимо которых мы как раз проплывали. И впрямь — там были десятки береговых гномов, замороженных в тесных камерах, некоторые в ужасных скрюченных позах. Неужели это те пропавшие без вести, о чьём исчезновении я читал в островной газете?
— Это облако, очевидно, находится здесь уже миллионы лет, — сказала Нефеления, — и оно собирает, взращивает, пестует и пожирает жизнь во всех её формах. Оно пьёт живительный воздух Эйдернорна и кишащую организмами воду моря. Оно насыщается, проливается дождём и так обновляется в бесконечном круговороте. Здесь собраны существа, которых оно миллионы лет вылавливало из моря своими вихрями и добывало на острове. Это его неисчерпаемая кладовая, из которой оно само создаёт новую жизнь. Из этих ячеек возникла и Квакваппа.
— Квакваппа? — спросил я. — Она — создание облака? — Я вдруг вспомнил миф Грифиуса о Квакваппе, согласно которому её сотворил злой дух из воздушных просторов.
— Квакваппа — прототип новой жизни, созданной облаком. Тогда оно ещё экспериментировало и без разбора соединяло части захваченных существ, словно алхимик, играющий с первоэлементами. Но опыт с треском провалился. Облако послало Квакваппу вниз, на остров, добывать для него новую жизнь. Но вместо этого существо полюбило этот остров и его обитателей — и отказалось повиноваться. С тех пор Квакваппа живёт в изгнании в водах и пещерах Эйдернорна.
Какой там миф! Грифиус отлично знал, что рассказывает мне о действительности, а не бабушкину сказку. — Облако создало ещё какую-нибудь собственную жизнь? — спросил я. — Или только Квакваппу и этих безмозглых медуз?
— Боюсь, очень скоро мы увидим, что ещё создало облако из этой сокровищницы законсервированной жизни, — к моему беспокойству ответила Нефеления. — Ты заметил суету и количество медуз, устремляющихся в следующую камеру? Я заключаю из этого, что там находится нечто чрезвычайно важное для облака. Мы рассмотрим это поближе.
С некоторой тревогой я передал её распоряжение Квиквиггу, и он направил корабль в поток медуз, который перенёс нас в следующее облачное помещение. В этом опять-таки огромном зале царил лютый мороз; в нашу гондолу даже падал снег крупными хлопьями. И вскоре мы увидели причину. На своде висел монументальный объект из чистого льда, из которого валил снег. Я называю его артефактом, потому что после маяков из тумана он снова напомнил мне нечто искусственно созданное, уже виденное мной на Эйдернорне, —
— Это интересно, — заметила Нефеления. — Облако, очевидно, попыталось воспроизвести печально известный эйдернорнский полуостров! Но, по-видимому, утратило пространственную ориентацию и вырастило город сверху вниз.
— Зачем оно это сделало?
— В пространственном воображении облака верх и низ, возможно, поменялись ролями. Это была бы одна из объяснительных моделей. К тому же сосульки любят расти именно в этом направлении.
Но не эти проблемы должны были по-настоящему занимать меня, мой лучший друг Хахмед. Дело в том, что ледяной город наверху был обитаем, и это становилось всё очевиднее по мере нашего приближения. То, что я сперва принял за тени и отблески света, оказалось несчётными созданиями, карабкавшимися по сооружению из снега и льда. А поскольку мы должны были пролететь прямо под ним, я сильно тревожился: не могут ли эти обитатели оказаться для нас опасными. Все они были похожи обликом, но различались размерами. Формой и манерой двигаться они напоминали, с одной стороны, насекомых — пауков или термитов, с другой — осьминогов и крабов; число их ног я решительно не мог определить. Эти существа выглядели как ожившие облака с гибкими щупальцами или туман с конечностями. Наконец я понял, что уже видел некоторых из них — во время прогулки по Эйдернорну в грозу. У них не было чётких очертаний, они больше напоминали тени или силуэты, чем настоящие тела, и всё же казались чрезвычайно живыми.
— Я называю их облакопауками, — пояснила Нефеления. — Я часто наблюдала за ними в телескопы. Особенно ночью они любят выходить к поверхности облака: тогда им кажется, будто за ними никто не наблюдает. Я изучаю их уже очень давно и на основании их поведения разработала различные теории.
— Я тоже однажды их видел, — ответил я. — Но счёл их обманом чувств.
— С такой внешностью это понятно. Облакопауки — более развитая форма жизни. Во всяком случае, по меркам облака, свободная от всех изъянов и слабостей прежних форм жизни. Они не знают ни страха, ни сострадания. Они не испытывают любви, лишь неколебимый инстинкт разрушения и повиновения. Из них вывели всякую слабость и уступчивость. У них нет понятия о милосердии. Это совершенные воины. Это создания облака, его собственное творение. Там наверху — его больная версия Города без дверей, а облакопауки — его больная версия совершенной жизни.
— Они разумны?
Нефеления рассмеялась. — По моим меркам — уж точно нет. Сомневаюсь, что у них есть мозг, зато конечностей у них тем больше, чтобы исполнять как можно больше приказов. Ног, рук, хватательных и осязательных органов, щупалец у них в избытке. Тут облако ориентировалось на пауков, каракатиц и медуз, которые во все эпохи, климатические зоны и жизненные сферы зарекомендовали себя как особенно жизнеспособные существа.
— А вообще они хоть что-нибудь чувствуют?
Нефеления помедлила. — Сомневаюсь: ведь они не должны чувствовать боли.
— Даже по льду вверх ногами они передвигаются, как мухи по стеклу, — заметил я. — Похоже почти на танец.
— Могу представить, что они способны передвигаться по поверхностям, на которые не рискнёт ступить никакое другое живое существо. По зыбучим пескам и болотам, по тончайшему льду и, быть может, даже по воде.
— По воде?
— Это лишь предположение. Для такого существа на нашем континенте не существовало бы границ. Оно могло бы пересекать моря, без труда странствовать по горным вершинам. Быть может, они умеют балансировать на нити паутины, не разрывая её. Создания нашего мира вынуждены были мучительно приспосабливаться к физическим и прочим условиям. А эти существа являются в жизнь безупречно спроектированными для любых требований и условий. Им даже не нужно завоёвывать наш мир — он их естественная танцплощадка.
Я услышал звуки, доносившиеся сверху, из ледяного города. Они походили на очень тихий гром. Неужели это были облакопауки?
— Не знаю, как облакопауки общаются друг с другом. Быть может, они умеют греметь! Но я предполагаю, что они сообща грезят. Все эти облакопауки вместе с облаком видят коллективный сон. Они подобны обитателям муравейника, термитника или улья, которые следуют одному и тому же видению. И это видение — уничтожение всей замонийской жизни, чтобы заменить её ими самими. К счастью, они не умеют летать. Иначе у вас сейчас была бы проблема.
— Я вижу несколько особей, значительно крупнее остальных.
— Это их королевы, как я их называю. Они могут откладывать яйца. Взгляни-ка из гондолы вниз!
На дне зала лежали десятки тысяч, а может, и сотни тысяч ледяных яиц, местами припорошённых снегом. Над ними огромными стаями парили блицмедузы, создавая впечатление, будто они патрулируют там, охраняя яйца. Эти яйца тоже напомнили мне кое-что, уже виденное на Эйдернорне, — верно, гигантские градины на улицах Эйдергарда.
— Облако уже не раз проливало над Эйдернорном такие яйца. Мы исследовали несколько, но настоящей жизни в них ещё не было — только серый слизистый студень.
— Да, я сам их видел. На улицах Эйдергарда.
— Но на этот раз всё будет иначе! Те яйца внизу наверняка содержат нечто большее, чем просто эмбриональный слизистый студень. Ради этого мы тоже здесь. Нужно спешить! Раз в этом помещении живут облакопауки, я твёрдо предполагаю, что в следующем находится тот орган, который в действительности представляет облако. Его мозг. Или как там ни назвать то, что создало всё это. Квиквигг уже начал направлять сфероныряльщик в примыкающую аорту. Она вывела нас в огромный облачный зал, где блицмедуз было несравненно больше, чем где-либо прежде. Их здесь должны были быть мириады: поодиночке или плотными стаями они суетливо дёргались, вспыхивали зарницами и носились врассыпную.
В центре сфероидального помещения находилось нечто, казавшееся непрерывно движущимся, хотя оно явно оставалось на месте. Размером оно было примерно с «Квопед» и походило на смесь летучих веществ — тумана, дыма, чада или пара; его очертания и форма беспрестанно менялись. То оно напоминало дым, который выпускают вулканические жерла на морском дне,
— Поразительно, — вдруг снова подала голос Нефеления. — Я не представляла его таким красочным. Полагаю, это все цвета и формы, которые облако обнаружило в подводной и надводной природе Эйдернорна. И теперь оно не может выбрать. Оно неустойчиво всем своим существом.
— Что это? — спросил я. — Орган?
— Во всяком случае, это не только мозг облака, но и его сердце, желудок и кто знает какие ещё неведомые нам органы. Сверхорган, какого нет ни у одного другого существа на свете. В нём оно собирает и архивирует всё, что вобрало за всё своё существование, и переваривает это в ритме, отсчитываемом миллионами лет. Он представляет жизнь нашего мира, свернувшую не туда. Не на путь величайшего разнообразия, а движимую болезненным желанием насильно соединить всё в себе.
Из неустойчивой субстанции снова и снова вырывались синие молнии, пронизывали помещение и ударяли в какую-нибудь блицмедузу, которая тут же суетливо уплывала прочь и исчезала в одном из выходов.
— А облако может нас видеть? — тревожно спросил я.
— Боюсь, на этот вопрос я не могу ответить с уверенностью. Но, скорее всего, я бы сказал: нет. Иначе оно давно приказало бы своим блицмедузам уничтожить сфероныряльщик. Вероятно, облаку совершенно немыслимо, чтобы в это помещение могло проникнуть что-либо враждебное. Ведь такого ещё никогда не случалось. Мы здесь первопроходцы.
— Ты думаешь, облако мыслит этим?
— Нет, я думаю, облако этим грезит. Оно грезит своей вечной грёзой о власти, завоевании и уничтожении. О том, о чём обычно грезят тираны. Но довольно! Мы должны действовать.
Словно Квиквигг тоже услышал голос Нефелении, он принёс большой металлический цилиндр, которого я до сих пор не замечал.
— Это наше главное оружие! — пояснила Нефеления.
Квиквигг принялся отвинчивать металлический цилиндр. Внутри и впрямь находился падпараджа-сапфир — крупнейший из всех, что я видел. Длиной и толщиной он был с мою руку.
— Это сапфир Квакваппы, — сказала Нефеления. — Оно само выращивало и лелеяло его много столетий в своей раковине на морском дне. Это его наследие. Это наше сильнейшее оружие против облака. Если нам удастся внедрить его в его мозг, оно погибнет. Сапфир — всё то, чем оно не является. Всё то, чего оно не может вынести. В нём заключена любовь ко всей жизни на этой планете. Любовь Квакваппы.
— И как нам поместить сапфир внутрь этого органа? — спросил я. — Камень слишком тяжёл, чтобы его бросить. Мы слишком далеко.
— Всё очень просто, — ответила Нефеления. — Вы направите гондолу сфероныряльщика прямо внутрь. Вместе с сапфиром. Таков план.
— Таков план? — в ужасе спросил я. — Но ведь мы при этом погибнем! Если блицмедузы не прикончат нас по дороге, это мозг сделает сам. Он раздерёт наш шар, как бумажный пакет. Он…
— Да, — перебила меня Нефеления, — это единственный пункт нашего плана, который в столь короткий отпущенный срок мы ещё не сумели уладить к всеобщему удовлетворению. Но попытаться мы должны. Ты избранный.
— А я вовсе не хочу быть избранным! — упрямо воскликнул я. — Я, конечно, понимал, что это рискованно! Но не думал, что это будет самоубийственной миссией. И почему именно я? Почему вы не взяли кого-нибудь другого?
— Потому что у каждого из нас в этой битве своя важная роль. Сегодня мы умрём, мой друг. Но сперва исполним свою задачу.
— Умрут все? — испуганно вскрикнул я. — Что ты хочешь сказать?
— Это последняя битва смотрителей маяков, — ответила Нефеления.
— И что это значит?
— Что это конец всему. Другого пути нет. Весь Эйдернорн должен погибнуть, увлекая за собой на морское дно облако и всех облакопауков. Ведь если хотя бы одна облакопаучья королева со своими яйцами выживет и доберётся до материка — это будет означать власть облака над всем нашим миром. Тогда всё оказалось бы напрасно — и дело всей жизни Грифиуса тоже. Эта последняя битва и твоё участие в ней — тоже его наследие. Ты понял? Сегодня мы все исполним своё предназначение.
— Весь Эйдернорн погибнет? — в ужасе спросил я. Электрическое потрескивание, которое во время моего разговора с Нефеленией становилось всё сильнее, теперь почти полностью наполнило мою голову. Я мог лишь угадывать голос Нефелении, но уже не понимал ни слова. Потом я перестал слышать её вовсе. Связь оборвалась.
— Я потерял связь с Нефеленией! — простонал я. — Что же нам теперь делать? — в отчаянии обратился я к Квиквиггу. Береговой гном уже вынул падпараджа-сапфир из цилиндра и привязывал его верёвкой к своему пульту управления. Он был так поглощён своим делом, что едва обращал на меня внимание.
— Они идут! — только и ответил он.
— Идут? Кто идёт?
Он указал мне за плечо. Обернувшись, я заметил, что немалое число молниемедуз приблизилось к сфероныряльщику. По-видимому, теперь они всё-таки сочли наше присутствие угрозой для своего драгоценного облачного мозга. Вероятно, именно они и стали причиной обрыва связи с Нефеленией.
— Сейчас нападут, — сказал Квиквигг. — Но я знаю план. — Он ещё раз туго затянул верёвку вокруг сапфира и, похоже, остался доволен своей работой.
— План? — спросил я в величайшей панике. У каждого здесь, кроме меня, имелся какой-то план. — Какой ещё план? Нас сейчас зажарят живьём.
— План простой! — сказал Квиквигг. — Ты летишь. Я остаюсь. Я еду в мозг. Один. С сапфиром. А потом — бум! — Он вскинул в воздух свои обветренные руки и заблеял от смеха.
Электрический треск
— Я лечу? — заорал я Квиквиггу. — Что ты хочешь сказать?
Он кивнул. — Ты летишь. Спиральным полётом. Как пляжебег.
— Что?
— Пляжебег! Пляжебег! — закричал Квиквигг, раскинул руки и замахал ими, как птица, впервые покидающая гнездо. Затем он схватил мой плащ и дёрнул за него. — Пляжебег! — крикнул он ещё раз. — Лётность! Лётность!
Он что, лишился рассудка? Неужели всё, что с нами сейчас происходило, оказалось чрезмерным даже для крепкого берегового гнома?
Квиквигг теснил меня к перилам гондолы. — Прыгай! — заорал он. — Прыгай!
— Мне прыгать? — заорал я в ответ. — Из гондолы? Ты спятил?
— Прыгай! — снова властно приказал он. — Лети! — А потом случилось нечто, что даже в этой необычайной ситуации совершенно меня изумило: он нагнулся, обхватил мои ноги на уровне колен, мощным рывком задрал их вверх — и перевалил меня через борт гондолы сфероныряльщика. Я был так ошеломлён и потрясён, что даже не попытался за что-нибудь ухватиться.
И вот я уже летел в свободном падении.
— Пляжебег! Пляжебег! — ещё раз донёсся издали крик Квиквигга.
Я падал, снова и снова кувыркался, проносился мимо роёв трещащих молниемедуз и нырнул в пелену тумана, совершенно заслонившую мне обзор. И вот я уже покинул мозговую камеру облака.
О том, что случилось потом, я помню лишь как смутный сон. Я выпал из тумана в другое огромное облачное пространство, наполненное густой метелью. Затем пробил ещё один слой тумана — более плотный, холодный и тёмный, — который промочил меня насквозь. Я влетел вниз головой в пространство, полное молниемедуз, мимо которых пронёсся, точно падающий лот. И ещё одна туманная пелена. И ещё, и ещё, и ещё. Между ними — пространства совершенной тьмы и ослепительного света, быстро сменявшие друг друга. Зал, где дул могуче ревущий ледяной ветер, грубо изменивший траекторию моего падения и швырнувший меня по широкой дуге в другое пространство, где по стенам плясали тысячи шаровых молний. Я больно пробил слой градин, к счастью не слишком плотный. Наконец я плюхнулся в особенно плотную и объёмную туманную пелену, оказавшую мне больше сопротивления, чем прочие. Мне казалось, будто я ныряю вниз сквозь студенистую слизь, которая лезет мне в горло и нос и лишает зрения. Несколько ужасных мгновений я думал, что задохнусь в ней.
А потом — свет! Солнечный свет! И воздух! Свежий, ласково-тёплый воздух! Я покинул облако; далеко внизу сверкало море, а посреди него лежал остров Эйдернорн. Тут же ко мне вернулся рассудок. Разумеется, я всё ещё пребывал в состоянии величайшей паники, но впервые вновь смог связно мыслить.
Что произошло?
Что это сделал Квиквигг?
— Пляжебег! Пляжебег! — кричал он мне вслед. Это было последнее, что я от него слышал.
Он обезумел? Я падал в бездну, навстречу смерти, а он кричал мне вслед название этой нелетающей птицы? Неужели хотел издеваться надо мной даже в смертный час? Или он и вправду лишился рассудка? Мысли мои мчались вскачь, в голове проносилось всё что угодно. Поразительно, сколько времени остаётся на размышления, когда падаешь с такой высоты навстречу смерти. Но Квиквигг был моим другом! И он не мог внезапно сойти с ума — в этом я почему-то был уверен. Он выбросил меня из гондолы, чтобы спасти мне жизнь и пожертвовать собой. Возможно, его поступок был безрассуден, но намерения у него были благие. Просто он сделал всё в неправильном порядке и должен был снабдить меня необходимыми сведениями, прежде чем выбросить меня из воздушного корабля. Но тогда я бы понял его намерение и, вероятно, остался на борту.
Пляжебег! Пляжебег!
Своими последними словами и жестами он хотел сообщить мне нечто, способное спасти мне жизнь, — я был в этом уверен. Но что? Что он имел в виду?
Пляжебег! Пляжебег!
И тут я увидел решение — краем глаза, прямо у себя за спиной: мой плащ из перьев пляжебега. Он хлопал надо мной, словно флаг на ветру.
Ну конечно! Именно его и имел в виду Квиквигг. Но что мне было с ним делать? Мои мысли кувыркались быстрее тела, проделывавшего акробатические пируэты в разреженном воздухе, пока я летел в бездну.
Пляжебег! Пляжебег!
И тут, мой лучший друг Хахмед, — веришь ты или нет — я внезапно совершенно успокоился. Быть может, потому, что моему мозгу в этой ситуации попросту ничего другого не оставалось, если он хотел ухватиться за спасительную мысль. И она вдруг явилась — в виде совершенно нелепого вопроса. Я подумал: как лучше всего летать, если летать не умеешь? И ответ был таков: как пляжебег, болван!
Ведь я сразу вспомнил молодого пляжебега, за первым полётом которого наблюдал. Он вовсе не летел по-настоящему! Он лишь расправил крылья и больше ими не двигал. Но этого вполне хватило, чтобы превратить его падение из гнезда на головокружительной высоте в изящное спиральное планирование. Он не летел, он планировал.
«В эйдернорнском воздухе вообще всё может летать!» — утверждал Флорестан де Сиело. И ещё: «У вашего плаща наверняка хорошая лётность!» Вот о чём хотел напомнить мне Квиквигг!
Мой плащ! Мой роскошный штормовой плащ на любую погоду, оклеенный перьями пляжебега! Теперь он мог стать моим летающим ковром — правда, на свой вывернутый лад. Если мне удастся ухватить когтями на ногах оба его конца, а руками схватить его слева и справа и расправить как можно шире — скопится ли под ним воздух и надует его, словно парус? Это же должно резко замедлить моё падение, как раскрытый зонтик. Падезонт — точно, вот подходящее слово. Это, мой лучший друг Хахмед, был лучший МИФОрезов ГЕниальный БЛИЦ, какой посетил меня на этом острове! Хотя на самом деле обязан я им другому.
Но одно я могу тебе заверить: в свободном падении куда труднее ухватить когтями рук и ног развевающийся над головой плащ в
Руки и ноги у меня дёрнуло, а в ушах грохнуло, когда воздух подо мной внезапно скопился и раздул мой плащ, словно парус. От грубого рывка концы плаща чуть снова не вырвало у меня из когтей, но на этот раз я держал их со всей силой, которой успел напитаться за последние недели в эйдернорнской атмосфере. Я вцепился в оперение так же, как некогда вцеплялся в поручень «Квопеда» или в лестницу Чёрной Свечи.
Плащ надо мной больше не хлопал и не трещал, а сохранял устойчивую форму натянутого паруса. И тут я действительно перешёл в спиральное планирование. Почти без моего участия законы физики сделали так, что траектория моего полёта пошла уже не круто вниз, а по длинной и широкой нисходящей спирали. Я испустил экстатический победный вой.
— Пляжебег! — закричал я. — Пляжебег! — Никогда бы я не подумал, что эта надоедливая и назойливая птица когда-нибудь приобретёт для меня столь судьбоносное значение.
Лишь пробив последнюю тонкую пелену вуалевых облаков, отделявшую меня от нижнего слоя воздуха над островом, я понял, сколь роковым в конечном счёте окажется для меня это спиральное планирование, призванное стать моим спасением. Ибо теперь я мог точно разглядеть, что меня ожидает. Я надеялся, что во всяком случае упаду в море. Но чем дальше я планировал вниз, тем менее вероятной становилась эта перспектива. Я находился точно над границей воды и суши, и, если мысленно продолжить нынешнюю траекторию полёта, выходило, что я вовсе не упаду в океан. Не упаду и на пляж или отмель, что тоже могло бы смягчить посадку. К счастью, и не в город, где я, вероятно, переломал бы себе все кости о крыши или булыжную мостовую. Нет, ничего подобного — с величайшей вероятностью я должен был приземлиться в гавани. А это, пожалуй, было самое неподходящее место для посадки, какое я только мог себе выбрать.
Ибо там меня ждали корабли. Целый флот пассажирских и торговых судов, рыбацких лодок и яликов, клиперов и шхун, которые из-за урагана столетия всё ещё стояли там на якоре плотными рядами в ожидании ремонта. Все эти корабли с мачтами, чьи острия тянулись мне навстречу, словно копья и пики вражеского войска. При приближении эта гавань с моей точки зрения выглядела как лес мясных шампуров или гигантская доска с гвоздями.
Я беспомощно описал ещё два нисходящих круга — и вот настал этот миг: я оказался на уровне самых высоких мачт. Я пролетел над дюжиной с лишним из них, не коснувшись. Первый кончик мачты, задевший меня, принадлежал огромной четырёхмачтовой барке и распорол мне штанину, но, к счастью, больше ничего. Матрос, сидевший в смотровой корзине корабля, ошеломлённо проводил меня взглядом, когда я с визгом пронёсся мимо. Его недоверчивого лица я, вероятно, не забуду никогда.
Следующая задевшая меня верхушка мачты принадлежала среднему трёхмачтовику. Она распорола мою прекрасную жилетку поперёк груди, словно изящным выпадом шпаги, но тело моё тоже пощадила. Третья верхушка мачты, принадлежавшая всего лишь небольшой шхуне, нанесла наибольший урон. Она покончила с моим драгоценным парусом — плащом из пляжебега — и ровнёхонько разорвала его надвое.
На этом мой планирующий полёт внезапно закончился. Но лететь мне оставалось уже недалеко, и мне невероятно повезло: я не врезался в палубу корабля и не ударился о борт, а нырнул в ледяную воду гавани — под крутым углом, ногами вперёд.
Плюх!
Хотя удар отдался болью во всём теле, словно меня оглушительно хлестнула гигантская ладонь, хотя я так глубоко погрузился в гавань, что коснулся дна, хотя рот и нос у меня были набиты морской водой и ряской, которыми я булькал, — всё же этот прыжок в воду принадлежит к величайшим счастливым мгновениям моей жизни. Я был жив! После падения с высоты не менее десяти километров! Меня не размозжило и не насадило на что-нибудь — я всего лишь промок.
Я тут же оттолкнулся от дна гавани и вынырнул на поверхность, где в панике стал жадно ловить воздух. Едва я кое-как перевёл дух, как ноздри мои неудержимо защекотало. Моя аллергия на морскую воду! Но на этот раз мне удалось сдерживать чихание, пока я не догрёб несколько метров до причальной стены и по скользкой лестнице на нетвёрдых ногах не выбрался на сушу. Лишь тогда я дал волю могучему приступу чихания. Аллергией не властен управлять никто, но со временем учишься с ней обходиться.
Гавань была полна суетливых людей, но никто не обратил внимания на мою авантюрную и эффектную посадку. Все боролись с собственными бедами. Ибо за время моего недолгого отсутствия на острове, очевидно, многое произошло.
Эйдернорнцы, курортники и туристы, матросы и береговые гномы, дети и взрослые — все они возбуждённо бегали и кричали, смешавшись в одну толпу. Многие пытались попасть на одно из повреждённых судов, хотя ни одно ещё не вернуло себе мореходность. У большинства не было даже новых парусов. Береговые гномы старались навести порядок, удержать людей от захвата кораблей и успокоить их, но совершенно не справлялись с положением. Над городом на многие километры в небо вздымался исполинский чёрный столб дыма. Не нужно было быть геологом, чтобы догадаться: он исходил от Нумаци, который, по-видимому, извергся, пока я путешествовал сквозь облако. Лаву он, кажется, пока ещё не изрыгал, но воздух пах гарью и серой, а мелкие хлопья пепла сыпались вниз, как серый снег.
Некоторое время я стоял на холодном ветру в насквозь мокрой одежде и глядел на хаос, пока не понял, что вот-вот заработаю себе смерть. Мне срочно требовалась сухая одежда, поэтому я оторвался от этой лихорадочной
По дороге мне навстречу попадалось всё больше взбудораженного народа, большей частью в светлой панике; дети кричали и плакали. Звонили штормовые колокола, хотя шторм был, вероятно, наименьшим из того, чего следовало опасаться.
Незадолго до того, как я добрался до отеля, начался град. Даже по эйдернорнским меркам это был не обычный град, против которого помог бы градовый шлем. Внезапно посыпались толстые яйцевидные глыбы льда величиной с арбуз и с ударной силой пушечных ядер. На улицу, по которой я бежал, их упало не так уж много, может, с полдюжины. Но последствия были ужасны. Одна угодила в кузов ехавшей кареты и разнесла его вдребезги. Другие с грохотом врезались в окрестные крыши, так что черепица так и летела во все стороны. Одна со звоном разбила большую витрину и осталась лежать, дымясь, в выставочном окне. Проходя мимо, я сразу понял, что это такое. Это были те же градины, которые я видел в этих переулках ещё несколько недель назад. Те же самые, что лежали в зале облакопауков. Это были яйца облака, которые оно теперь низвергало дождём.
Лишь теперь я впервые с тех пор, как спасся от него, осмелился подольше и внимательнее взглянуть на чудовище вверху. Облако там колыхалось и клубилось сильнее, чем когда-либо. Мысль о том, что Квиквигг всё ещё находится у него в самой середине, едва не разорвала мне сердце. Что с ним случилось? Выполнил ли он свою задачу? Облако стало густо-чёрным, чернильным: его тёмный пар теперь смешивался с громадным дымным столбом Нумаци, который прямо в него вторгался и питал его вулканическими частицами из недр планеты. Казалось, от этого чудовище с каждой минутой становилось всё больше, могущественнее и опаснее.
Пока что я испытал облегчение, войдя в гостиничный вестибюль и вообразив, будто над головой у меня прочная крыша. Но и здесь всё пребывало в великом смятении. Небельхаймец-консьерж, заламывая руки, пытался успокоить встревоженных постояльцев, столпившихся у стойки.
— Это лишь временное сейсмическое раздражение! — вновь и вновь выкрикивал он. — Икота вулкана, и ничего больше. Нет никаких причин для беспокойства!
— А вот я другого мнения, — возразил я, вырвав ключ от своего номера из его зябких тонких пальцев. Затем я, всё ещё насквозь мокрый и дрожащий от холода, взбежал по лестнице к себе.
Я успел как раз вовремя. Едва я открыл дверь, мне навстречу уже донеслось отчаянное пищание гумдуделей. Давка в террариумах стала столь ужасной, что на стёклах появились первые трещины. Флейтящие земноводные лежали там слоями, вплотную друг к другу, отнимая друг у друга воздух.
Ещё прежде чем переодеться, я должен был спасти моё многочисленное семейство гумдуделей от удушья. Немедленно, терзаясь виной и упрёками к себе, я принялся эвакуировать измученных животных из их стеклянных темниц. Я выложил всех гумдуделей на большую простыню и позволил им для начала перевести дух. Тем временем я переоделся. Потом завязал простыню над ними в большой мешок.
Затем я занялся всеми письмами, записными книжками и набросками — их я никак не мог бросить. Я взял водонепроницаемую капитанскую сумку, которую приобрёл в лавке выброшенных морем вещей на Косом Ряду, набил её доверху, тщательно закрыл и привязал к спине. Затем взвалил на плечо мешок с гумдуделями и навсегда покинул свой номер. Мои чудесные клёперы пришлось, увы, оставить: теперь уж точно какое-то время не будет ни одной партии в кракенфик. Затем я расплатился с консьержем, отдал ему ключ и напоследок дал добрый совет:
— Ваши часы остановились, — сказал я. — Уже не без пяти двенадцать. Они давно пробили тринадцать. — Он посмотрел на меня так, словно в моих собственных часах не просто разболтался винтик, а лопнула пружина.
За отелем проходил сточный канал, который, как и многие другие, тёк через весь Эйдергард в море. Гумдудели были земноводными, а земноводные всегда находят дорогу — с моря на сушу или с суши в море. И повсюду чувствуют себя как дома: и над водой, и под водой. Большего я для них сделать не мог. Их шансы выжить теперь были гораздо лучше моих. Они были мне поистине добрыми друзьями, хотя мы происходили из самых разных миров и даже не говорили на одном языке. Я махал им вслед, терзаемый жестокой болью разлуки и не без слёз, пока они, флейтя и йодля, плыли вниз по каналу и наконец навсегда исчезли у меня из виду за поворотом.
Затем я побежал к гавани, чтобы выяснить, есть ли у меня хоть какой-то шанс покинуть остров на спасительном корабле. Особо большим я его не считал. Я ведь знал, что суда в гавани ещё не были мореходны и вообще не могли выйти в море, но попытаться было необходимо. По-хорошему, я уже давно должен был умереть, так что мог ещё раз попытаться пожить хоть немного.
Улицы вокруг отеля теперь почти опустели: вероятно, все устремились к гавани. Чудовищный дымный столб вулкана и отсюда был пугающе хорошо виден, а серый снег из недр планеты стал почти чёрным. Земля с интервалом в несколько минут слегка содрогалась. Повсюду я видел большие лужи серой воды, оставленные исполинскими градинами. Их вид тревожил меня сильнее, чем если бы они всё ещё лежали там невредимыми. Куда исчезло то, что находилось внутри них? Эта мысль не шла у меня из головы.
Когда я свернул в портовый квартал, навстречу мне густым потоком хлынули беглецы. Неужели я выбрал неверное направление? Может, по какой-то причине разумнее было бежать в глубь острова и спрятаться под лавовой глыбой?
Тогда я увидел первого облакопаука. Он возвышался над рядом домов: несколько его ног были вонзены в улицу, другие — во дворы. Оставшимися туманными конечностями он выдёргивал черепицу из крыш. Когда одна из дыр стала достаточно большой, он вырастил из своего серого тела тонкий водяной смерч, ловко просунул его в отверстие — и втянул в себя кричащих жильцов. Всё произошло с такой захватывающей дух быстротой, что я даже не сумел отвести взгляд.
Облакопаук издал рокот, похожий на близкий гром и уже знакомый мне по его сородичам в облаке. От этого звука невольно втягиваешь голову в плечи и бежишь, спасая
Так вот что находилось в граде: существа облака, которых оно взращивало в своих недрах и теперь посылало на Эйдернорн. Растаявшие градовые яйца, которые я видел несколько недель назад возле отеля, были ещё пусты или недоразвиты — возможно, это был всего лишь пробный запуск в подготовке к большой мобилизации. Но теперь они оказались наполнены, и выводок внутри после оттаивания молниеносно развивался в этих огромных чудовищ.
Теперь почти на каждой улице я видел облакопауков, усердно сдиравших крыши с домов и выискивавших внутри добычу. Другие охотились на эйдергардцев, успевших вовремя покинуть свои жилища, чтобы прикончить их на улице. Их способ охоты был прост, но действенен: многочисленными длинными ногами они окружали жертв, которых без труда превосходили в скорости. Затем они выпускали из своих туманных тел длинные толстые вихри, одновременно похожие на торнадо и щупальца, и втягивали добычу в себя так, словно смакуя, — особенно из-за звуков, которые издавали эти чудовища.
Мысль о «Квопеде» влекла меня к гавани. Я ведь не забыл, что сообщил мне один матрос во время одной из прогулок по гавани: если хоть какое-нибудь судно и будет готово к плаванию раньше срока, то это должен быть «Квопед», чтобы хотя бы вновь наладить жизненно важное почтовое сообщение с материком.
Я знал, где он стоял на якоре, и знал дорогу по улицам и переулкам, ведущим в эту часть гавани. Но между мной и «Квопедом» лежала ещё половина портового квартала, где бесчинствовали облакопауки. Они шествовали по улицам, словно новые властители завоёванного города; смерть и разрушение отмечали их путь. Новые чудовища появлялись непрерывно, потому что облако без конца проливало дождём свои яйца. Я видел, как особенно крупное яйцо пробило крышу дома; всего несколько мгновений спустя из дыры выглянул паучий щупалец и принялся срывать вокруг черепицу. Росли они с бешеной быстротой!
Когда я вышел на улицу, где находилась рыба-факел, я увидел, как особенно громадный экземпляр всасывает отчаянно ржущее животное. Карету, к которой оно было запряжено, он оставил без внимания, а кучер укрылся в дверях дома.
Я продолжал жаться к стенам, хотя так продвигался лишь очень медленно. По-видимому, пауки предпочитали нападать на большие группы, двигавшиеся посреди улиц и переулков. Какими чувствами они при этом ориентировались, определить было невозможно. Ничего похожего на глаза у них во всяком случае не имелось.
Когда я был уже почти у гавани, я увидел на усеянной кровельной черепицей и осколками стекла улице облакопаука, охотившегося на берегового гнома. Казалось, он играл с ним в кошки-мышки и наслаждался его отчаянными попытками спастись. Своими многочисленными тощими ногами он соорудил посреди улицы клетку вокруг жертвы, но гному всё же удалась последняя попытка бегства: он проскользнул между двумя ногами, стоявшими недостаточно близко друг к другу. Вместо того чтобы бежать прочь, гном с отчаянной храбростью бросился в узкий уличный сточный канал и нырнул, вероятно, в смутной надежде исчезнуть таким образом из поля восприятия облакопаука. Береговые гномы хорошо ныряют и могут долго задерживать дыхание под водой.
Но облакопаук был охвачен охотничьей лихорадкой и не позволил этому отвлечь себя от добычи. Он подковылял к каналу, широко расставил над ним ноги и принялся неторопливо раскачивать из стороны в сторону своё облачное тело — быть может, таков был его способ обнаруживать добычу под поверхностью воды, каким бы отвратительным чувством облакопаука он ни пользовался. Затем он вырастил из тела маленький тонкий туманный вихрь — вызывающе медленно и размеренно. А потом всё произошло с молниеносной быстротой. Вихрь вдруг стал толще и длиннее и с быстротой удара хлыста стремительно вытянулся вниз, в канал. Чудовище, по-видимому, хорошо прицелилось, потому что я отчётливо увидел, как силуэт гнома всплыл из пенящейся воды, был втянут в туманный вихрь и наконец исчез в облачном теле. Это было больше, чем я мог вынести.
Я хотел отвернуться от ужасного зрелища, как случилось нечто странное. Облакопаук начал шататься. Сперва я подумал, что, возможно, это относилось к его пищеварительному ритуалу, но тут несколько его ног подломились. В то же время он продолжал засасывать вихрем всё новую воду, но чем дольше это длилось, тем сильнее мне казалось, что делает он это не по собственной воле, а попросту не может остановиться. Он издавал жуткие булькающие звуки, его серое тело всё больше раздувалось и в конце концов, казалось, стало слишком тяжёлым для тонких ног. Он бесцельно шатался над каналом, и ноги его одна за другой подламывались.
Затем он лопнул, словно невидимый клинок распилил надвое середину его раздувшегося тела. Из него хлынула омерзительная смесь сточных вод и внутренностей облакопаука — вместе с гномом, который рухнул на землю. Наконец облакопаук полностью обвалился. Оставшиеся ноги одна за другой подломились, затем он с глубоким бульканьем повалился набок, как срубленное дерево, и рухнул в поток. Верхняя часть его тела сложилась, словно воздушный шар, из которого выпустили воздух. В конце концов сточный поток понёс его обмякшие останки, как пустой мокрый мешок из-под муки: больше от него ничего не осталось.
Я подбежал к гному, который неподвижно лежал в омерзительном месиве и больше не шевелился. Легендарной живучести береговых гномов и их способности необычайно долго задерживать дыхание в этом случае, по-видимому, не хватило. Лишь теперь я узнал Живую Татуировку на его лбу. Это был кладбищенский садовник, показавший мне на островном кладбище Говорящие Надгробия. Меня одолели горе и бессильная ярость. Я не знал, что делать дальше.
Тут я заметил, что Живая Татуировка гнома шевелится. Возможно ли это, если он уже мёртв? Я понятия не имел, умирает ли Живая Татуировка вместе со своим носителем, но принял это за знак того, что кровь в нём ещё пульсирует, а жизненные функции не угасли окончательно. Я тотчас принялся за попытки реанимации. Я совершенно не знал, как это делается, — просто прижал обе ладони к его грудной клетке и стал выдавливать воду из лёгких качающими движениями. К моему великому изумлению, это и впрямь сработало: из его губ хлынула струя серой жидкости. Сначала он захрипел, потом закашлялся и наконец приподнял туловище и вырвал себе на грудь. Значит, всё-таки
Он выбрался из гадкого месива и кое-как очистился водой из канала. Затем молча пожал мне руку, от чего я предпочёл бы отказаться, потому что перед тем этой же рукой вычищал из одежды остатки внутренностей облакопаука. Наконец он снова бросился в гущу событий, побежав туда, откуда доносился самый сильный шум. Я продолжил путь к гавани.
Вот что я узнал, мой лучший Хахмед: облакопауки не переносили эйдернорнской воды. С того мгновения, как облакопаук соприкоснулся с водой из канала, его судьба, казалось, была решена. Он утратил контроль над своими телесными функциями и вынужден был пить её, пока она его не погубила. Неужели это тоже была аллергическая реакция — как столь многое на этом якобы таком здоровом острове?
Что ж, в моём тогдашнем положении это открытие помогало мне до обидного мало. Пока облакопауки не соприкасались с эйдернорнской водой, они оставались опасными, чудовищными и непобедимыми созданиями, какими и были. А в местности, через которую мне теперь предстояло пробираться, ими так и кишело. Я по-прежнему искал защиты у домов, даже проходил через пустые дома и руины с открытыми дверями или окнами, бежал через задние дворы и маленькие сады. Повсюду я видел удручающий размах разрушений, а отовсюду слышал пугающий шум событий, происходивших на улицах и площадях, свидетелем которых мне, к счастью, не пришлось стать: страшные всасывающие и чавкающие звуки, издаваемые облакопауками, громовое урчание из их тел и предсмертные крики жертв — всё это теперь раздавалось непрестанно.
По-настоящему прочный дом может защитить почти от любой непогоды. Но что, если погода в образе облакопаука способна проникнуть в твой дом, сорвав крышу? Если она может пробраться через дымоход?
В панике я шарил по своим просторным карманам в поисках предмета, которым мог бы защититься. Но нашёл только Нахтигаллеровский термометр земной лихорадки. Несмотря на своё отчаянное положение, я рассмеялся. Что мне с ним делать — мерить облакопаукам температуру? Я удручённо отшвырнул его прочь. Я был безоружен.
Подземные толчки с всё более короткими промежутками и всё большей силой сотрясали здания, заставляя звенеть окна, дребезжать посуду, плясать мебель и скрежетать каменную кладку. В Эйдергарде, совершенно очевидно, не осталось больше ни одного безопасного места.
Когда я хотел выйти из пустого дома, я как раз вовремя заметил на улице облакопаука, превосходившего своих сородичей размерами как минимум на треть. Я немедленно отступил обратно в дом и продолжил наблюдать за ним через разбитое окно. Цветом он был значительно темнее остальных, почти чёрный. И его громоподобный гул был глубже и громче. Из него непрерывно лил дождь, по-видимому липкий. Я видел группу беглецов, которые намертво приклеились к большой луже этой жидкости. Затем случилось нечто, что даже после всего увиденного и пережитого мной за последние часы ещё поразило и жестоко потрясло меня. Облакопаук широко расставил ноги над группой и окружил её ими. Некоторое время я слышал лишь отчаянные возгласы и крики пленников, потом внутри облакопаука так загрохотало и засверкало зарницами, как я не видел ни у одного другого. На пугающее мгновение он изнутри озарился столь ярко, что мне почудились его чужеродные органы, а также силуэты жертв, которых он уже поглотил. Потом он грянул чудовищным громом, и пучок ослепительных молний ударил из его чёрного тела вниз, в маленькую группу отчаявшихся. Я услышал ужасное потрескивание и шипение, почуял запах горелого мяса и резкий, пронзительный аромат озона, а затем увидел, что все его жертвы лежат в луже — обгоревшие, причудливо скрюченные и обугленные; некоторые ярко пылали.
Облако издало гром, который я могу назвать лишь торжествующим. Шествуя прочь, оно уронило большое замороженное яйцо, затем ещё одно. И ещё одно. Все три тотчас начали дымиться и оттаивать. Ничего более потрясающего оно, на мой взгляд, совершить не могло, мой лучший Хахмед! Ибо тем самым королева облакопауков продемонстрировала, что способна самостоятельно размножаться независимо от облака и обеспечивать продолжение своего вида. Ничего более гибельного для нашего континента я не мог себе представить.
Поэтому я предпочёл воспользоваться задним выходом и через сад выбежал в переулок по другую сторону квартала. Когда я хотел там выйти наружу, то налетел на стену льда. Зрелище было настолько поразительным, что я, пожалуй, испугался бы, не сошёл ли с ума, если бы телом не ощущал жестокий холод льда. Из стены доносились чудовищный скрежет и треск — и тут она сдвинулась!
Даже прежние встречи с морозокрысами не могли подготовить меня к подобному, потому что столь гигантского экземпляра я ещё никогда не видел. Я даже не подозревал, что они способны вырастать такими огромными! Ибо это и впрямь была морозокрыса: она с грохотом и треском проползла мимо меня, высотой с трёхэтажный дом и длиной в целый уличный квартал.
Подобно тающему леднику или потерпевшему крушение айсбергу, мёрзлое чудовище продиралось через этот квартал Эйдергарда, где ещё недавно стояли уютные капитанские домики, оживлённые трактиры, мастерские и лавки. Теперь здесь громоздились груды обломков: кирпичи, балки фахверка, расщеплённая дранка и осколки стекла. Запах морозокрысы был почти невыносим. От неё зверски воняло дохлой рыбой, океанской гнилью и разложившимися водорослями. В её дыхании смешались запахи всевозможных морских обитателей — тюленей, криля и китового жира, аромат всех форм морской жизни, какие она когда-либо поглотила.
Как ни странно, при виде этого чудовищного создания я почти не испытывал страха — лишь безграничное изумление. Морозокрыса двигалась медленнее лавового потока и совершенно мной не интересовалась. Лишь изредка её судорожно передёргивало, и тогда в её ледяном теле впечатляюще трещало и грохотало. Когда море становится для морозокрыс слишком тёплым, они выходят на сушу. Вот почему она была здесь. Только выйдя на разрушенную улицу, я заметил всех береговых гномов, которые бесстрашно втыкали железные копья в морозокрысу.
Почему чудовище в таком состоянии казалось столь малоопасным, я понял, увидев огромные жабры на его боку: они судорожно качались и отчаянно трепетали. Это и впрямь было совершенно беспомощное создание, не опаснее выброшенного на берег кита. В воде морозокрысы, возможно, были самыми опасными обитателями океана, но на суше становились совершенно беззащитны, едва у них заканчивался воздух. А это, по-видимому, неизбежно происходило, если они забирались слишком далеко на сушу. Громкое хриплое дыхание и судорожное сопение морозокрысы вызывали жалость. Береговые гномы довершали дело: похоже, они точно знали, в какие чувствительные места
Наконец я услышал гавань — вернее, множество корабельных колоколов, звонивших странно неровно. Никогда прежде их трезвон не был таким хаотичным и многоголосым. Когда я наконец свернул в Косой Ряд, я понял, что должно было случиться. Новое, и на этот раз более сильное моретрясение вызвало приливную волну, куда более разрушительную, чем та, что мне уже довелось пережить. Она не только повредила, перевернула вверх килем или потопила множество кораблей в гавани, но и полностью затопила Косой Ряд. Многие лавки были совершенно разрушены, витрины и двери вдавлены внутрь. Отхлынувшая вода всё ещё стояла на набережной по колено, обломки судов и маленькие лодки застряли в витринах. Гавань превратилась в сплошное поле обломков. Но ещё больший ущерб нанесла огромная морозокрыса, последовавшая за приливной волной. Она проложила полосу разрушений: начала с кораблей, которые перемолола в гавани, затем прошла через несколько домов Косого Ряда, просто продавившись сквозь них, и добралась до расположенного за ним портового квартала, где разбила целые улицы, прежде чем береговые гномы положили конец её слепому, яростному разрушительному походу.
Далеко в глубине гавани я различил «Квопед» Старый морской ветеран, насколько я мог судить, оказался единственным кораблём, который хоть сколько-нибудь пережил новые катастрофы, и уже поднял первый небольшой парус. По-видимому, нескольким счастливчикам удалось попасть на борт и привести корабль в мореходное состояние: я видел, как поднимали ещё один парус и как повсюду на палубе кипела работа.
Меня охватило сильное беспокойство. Как мне отсюда добраться до «Квопеда» прежде, чем он снимется с места и выйдет из гавани? Это было почти невозможно. Между мной и кораблём лежала не только гавань с водоворотами отступающей воды, но и поле обломков из сцепившихся друг с другом судов и частей кораблекрушений, опасно шевелившихся и сталкивавшихся. Плыть было нечего и думать. В отчаянии я огляделся.
Мой единственный шанс покинуть остров состоял в том, чтобы на одной из небольших вёсельных лодок, бесхозно покачивавшихся на остатках воды приливной волны посреди улицы, добраться до «Квопеда» Недолго думая, я побрёл к одной из них и, не без труда, взял её на абордаж. Лишь оказавшись внутри, я понял, что она снабжена шестью с лишним вёслами и одному человеку грести на ней очень трудно. На этом моя попытка бегства естественным образом пришла к концу. Я покорился судьбе и остался сидеть в лодке, словно парализованный. С тоской я наблюдал за группой трилобитоулиток, плывших через гавань от береговой набережной к открытому морю. Амфибией надо быть! Я вспомнил о гумдуделях. Где же они теперь?
Внезапно голоса вырвали меня из меланхолических раздумий. Я обернулся и увидел четырёх вооружённых копьями береговых гномов, шагавших ко мне по воде. Только когда они добрались до моей лодки, я узнал в одном из них того, кого недавно вернул к жизни. Гном, по-видимому, тоже меня узнал. Судя по его жестам, он объяснял остальным на густом островном наречии, что обязан мне жизнью. Затем он спросил, как я себя чувствую. После того как я объяснил ему, что тщетно пытался добраться до «Квопеда», он отдал другим береговым гномам приказ, и все они без лишних вопросов тут же прыгнули ко мне в лодку и налегли на вёсла.
Кто никогда не видел, как гребут береговые гномы, тот вообще ничего не знает об этом способе передвижения по воде. Они запели песню, знакомую мне по незабываемому вечеру с процессийными крабами и моей первой встрече с морозокрысой, а затем быстро погребли через обломки гавани — так же, как их сородичи провезли меня через льдины Эресунда. Правда, здесь продвигаться было несколько труднее, но могучие гномы своими железными копьями отталкивали с пути одно препятствие за другим, и мы двигались на удивление быстро. Всё же надежды у меня было мало: «Квопед» явно собирался покинуть гавань. Подняли ещё один парус, я услышал команды, несомненно означавшие выход в море. Береговые гномы, умевшие истолковывать эти знаки, налегли на вёсла ещё яростнее. Особенно упорным препятствием оказалась потерпевшая крушение бригантина, плывшая в воде вверх килем, но в конце концов гномам удалось оттеснить её своими шестами в сторону, и перед нами открылся свободный путь к «Квопеду».
Когда мы подгребли достаточно близко к кораблю, мы дали знать о себе громкими криками. Несколько тревожных мгновений ничего не происходило. Затем я увидел матроса, но тот сразу же исчез. Вскоре у поручня появились две фигуры. Одна из них была капитаном, с которым я познакомился ещё по дороге сюда. Другой, к моему удивлению, оказался доктор Тефринт де Бонг.
Вскоре вниз спустили трап, по которому я смог подняться на «Квопед» Береговых гномов никакими доводами не удалось убедить взойти со мной на спасительный корабль. Я настойчиво объяснял им, что Эйдернорн обречён на гибель и это их единственный шанс выжить. Но они упрямо твердили: их место на острове, где они должны исполнить свой проклятый долг. Пока я карабкался наверх, они, весело распевая, погребли обратно через разорённую гавань. Навстречу устрашающему дымовому столбу Нумаци.
На борту «Квопеда» меня ожидал не один де Бонг, а все тройняшки: Тефринт, Мануоло и Боханн. Вместе с капитаном они встретили меня.
Доктор начал разговор. — Какой сюрприз и какая радость! — воскликнул он, раскинув все четыре руки. — Честно говоря, вы — последний человек, которого я ожидал здесь увидеть. Разве вы не должны быть там, наверху, в облаке, на борту сфероныряльщика Флорестана де Сиело? Что-то пошло не так?
— Всё вышло несколько иначе, чем предполагалось, — ответил я. — Значит, вам известны планы смотрителей маяков? Нефеления упоминала мне, что она…
— Должен, к сожалению, признаться, — перебил меня Тефринт, — что в некоторых ваших приключениях на Эйдернорне мы были замешаны куда сильнее, чем давали вам понять. Не с самого начала нашего знакомства, но со временем всё больше и больше. Нам, к сожалению, приходилось играть свои роли, но уверяю вас: всё служило великому делу.
— Теперь мне это ясно, — ответил я. — Я не держу зла.
— Очень хорошо! — сказал доктор де Бонг. — Это я сообщил смотрителям маяков о вашей аллергической
— Не одна только Нефеления сделала из этого свои выводы. Простите нас за весь этот спектакль и фокусы, которые нам пришлось пускать перед вами. Но на кону стояло нечто очень большое, и с самого начала мы не понимали, какова ваша истинная роль во всём этом. Вы и сами устроили несколько сюрпризов и неожиданных поворотов.
— Все здесь на борту — союзники смотрителей маяков? — спросил я.
— Более или менее, да, кроме матросов. На «Квопеде» находится круг избранных, которые уже давно посвящены в планы смотрителей маяков и помогали им: аптекари, врачи, химики, ремесленники, алхимики… Вот награда за нашу верность. Нам разрешено покинуть остров, прежде чем начнётся последний фейерверк.
— Вы и правда были в облаке? — спросил Боханн. — И как же тогда добрались сюда?
Я в сильно сокращённом виде рассказал троим де Бонгам о том, что случилось со мной в облаке, а затем в Эйдергарде. Лишь тогда я осознал, насколько невероятно всё это должно было звучать.
— Вы настоящее дитя удачи! — воскликнул доктор де Бонг и захлопал всеми четырьмя руками. — Вам пора наконец это принять и распрощаться со своей ипохондрией. Это лишь пустая трата времени.
— И вы союзник воздушного царства над Эйдернорном, — добавил Боханн. — Я знаю это ещё с ваших успехов в кракенфике. А теперь вы даже умеете летать.
— Когда мы выйдем в море? — спросил я капитана.
— Мы делаем всё возможное, чтобы как можно скорее привести корабль в мореходное состояние, — ответил он. — Это займёт ещё недолго.
Его прервали возбуждённые крики с левого борта. Большинство пассажиров стояло у поручней, они говорили все разом и взволнованно указывали в сторону Косого Ряда.
Я одолжил у одного из матросов подзорную трубу, чтобы составить себе как можно более точное представление о происходящем. Увиденное повергло меня в величайшую тревогу: один из облакопауков покинул портовый мол и двигался в нашу сторону. Он делал это, перешагивая своими длинными конечностями с одного обломка на другой и так ловко балансируя на них, что не соприкасался с водой. Я сразу заметил, что это одна из королев. Она быстро приближалась. Её целью, совершенно очевидно, был «Квопед».
— Это одна из их королев, — немедленно сообщил я остальным. — Они крупнее и опаснее. Очевидно, она пытается добраться до нашего корабля.
— Выбирать якорь! — находчиво крикнул капитан.
— Невозможно, чтобы она добралась до «Квопеда»! — заявил один из пассажиров. — Мы больше чем на корпус корабля от последней части обломков. Таких длинных ног у неё всё-таки нет. Она нас уже не догонит. Разве что умеет плавать.
— Это уж точно невозможно, — пояснил я ко всеобщему успокоению. — Вода этим существам совершенно не по нраву.
— Поставить все паруса! — крикнул капитан. — Немедленно выходим в море.
Когда я снова взглянул на облакопаука, подзорная труба мне уже не требовалась. Он уже преодолел половину пути до нас — так ловко и артистично, что это почти походило на танец.
Заворожённые и одновременно охваченные тревогой, мы наблюдали это невиданное зрелище, словно явившееся из кошмара. В воздухе между двумя частями обломков облакопаук выделывал изящные пируэты, придававшие его телу вращательный импульс, который уносил его по воздуху значительно дальше, чем позволил бы простой прыжок. Это был совершенно новый способ передвижения: ни одному другому существу нашего континента не удались бы столь дерзкие скачки. Очевидно, облакопаук мог по желанию менять плотность своего тела, становясь лёгким, как воздух, и паря невесомо, словно семя одуванчика. Мягко приземлившись, он протанцовывал по нескольким небольшим лодкам, плывшим вверх килем, или молниеносно пробегал по корпусу опрокинутой шхуны, лежавшей на боку. Однажды он использовал для промежуточной посадки несколько связанных бочек — всё, что плавало на воде, служило ему средством передвижения. Это и впрямь был вид живых существ, наделённый способностями и силами, какими до сих пор не обладало ни одно замонийское создание. В одном Нефеления была совершенно права: если они распространятся, то вскоре подчинят себе весь наш мир. Ничто не дало мне яснее ощутить этот ужасающий факт, чем эти дерзкие и изящные танцующие прыжки облакопаука над водой гавани. Вероятно, он и не знал, насколько опасна для него стихия под ним! Иначе, быть может, вовсе не отважился бы на эти прыжки. Существо из воды, единственным противником которого в этом мире была сама вода.
Мы все затаили дыхание, когда паук опустился на обломок, находившийся ближе всего к «Квопеду», и в то же мгновение вновь оттолкнулся, чтобы достичь цели; по кораблю, который должен был нас спасти, прокатился общий вопль ужаса. Облакопаук поплыл к нам причудливо очерченным, несомым ветром облаком тумана, неумолимый, как злой морской дух. Когда первые щупальца достигли корабля и присосались к поручням, несколько человек на борту снова закричали от ужаса. Затем чудовище энергичным рывком подтянуло за собой остальное облачное тело — и вот уже оно было на борту. Среди команды и пассажиров вспыхнула неприкрытая истерия. Королева, почти такая же большая, как наша фок-мачта, приземлилась на «Квопеде». Торжествующий грохот из её недр не оставлял сомнений: она считала себя новой владелицей корабля.
Пассажиры бестолково заметались; некоторые пытались укрыться внизу, а один в величайшей панике даже прыгнул в воду. Несколько отважных матросов схватили абордажные крюки и гарпуны, чтобы сдерживать чудовище.
Облакопауку же, для которого мы были не более чем несколькими взбудораженными насекомыми, всё это было безразлично. Он лишь некоторое время неуклюже вышагивал на длинных ногах и словно между прочим разодрал своими вихрями один из больших парусов, будто осматривал новое владение.
Ещё до того, как капитан успел отдать какие-либо приказы, пятеро самых храбрых матросов атаковали паука своим самодельным оружием. Один привычным и мощным броском всадил в него гарпун. Другой попытался отрубить абордажной саблей одно из его щупалец. Трое остальных старались опутать буксирной сетью нижние конечности, чтобы заставить его споткнуться.
Но все эти попытки потерпели неудачу. Атаковать облакопаука гарпунами или клинками было столь же разумно, как стрелять
Облакопаук был совершенной боевой машиной. Когда его пытались ранить, он становился проницаемым и неуязвимым, как туман. Когда же сам наносил удар, делался плотным, как паковый лёд, или мощным, как вихрь. Он опустил один из своих вихрей на матроса с абордажной саблей и молниеносно втянул его в себя. Тот исчез так быстро и бесследно, словно в фокусе, но мы ещё долго слышали, как он визжит в утробе чудовища. Другому матросу он вонзил в грудь длинную острую сосульку, словно кинжал. Затем выдернул её и уронил жертву, как безжизненную куклу. Троих остальных нападавших он схватил несколькими щупальцами, взвил высоко в воздух и снова бросил на палубу, где они остались лежать размозжёнными. После этого он выпрямился и исторг чудовищный гром, раскатившийся далеко над морем. Несколько мгновений ничего не происходило — затем одно за другим из него плюхнулись на палубу пять толстых градовых яиц и остались там лежать, дымясь.
— Это её выводок! — предупредил я остальных. — Сейчас из них разовьются новые особи.
— Тогда надо немедленно выбросить их за борт! — крикнул Мануоло де Бонг. Не успел я его удержать, как он уже подбежал к яйцам и принялся их поднимать.
— Не надо, Мануоло! — отчаянно крикнул я. — Не трогай их!
Но было слишком поздно. На этот раз гром из облакопаука был ещё значительно громче. Он снова напряжённо выпрямился, в его тёмно-сером теле затрещало и засверкали зарницы — затем из него вырвалась молния толщиной в руку и со всей своей электрической мощью поразила Мануоло. Когда ослепительный луч вонзился в него, всё зашипело и зафыркало. Всё его тело за одну-единственную секунду вспыхнуло ярко-голубым пламенем. От него остался лишь чёрный дымящийся скелет. Единственное утешение, какое я могу здесь высказать, состоит в том, что всё произошло настолько безумно быстро, что Мануоло, вероятно, ничего не почувствовал.
Ужас, охвативший нас, парализовал всех. Никто не шевелился, мы стояли словно пригвождённые. Двигался лишь облакопаук. Будто желая ещё раз подчеркнуть своё и без того недвусмысленное послание, он изящно помахал щупальцами, исторг ещё один гром и молниеносно схватил матроса, оказавшегося не в том месте не в то время, поднял его на высоту дома и разорвал там на две части, которые затем словно между прочим швырнул в море.
Это вывело нас из шокового оцепенения лишь в том смысле, что теперь мы панически заметались, как безголовые куры, ища укрытия. Облакопаук же безразлично отвернулся от нас и вновь принял свою величественную позу: он стоял почти неподвижно, гигантский памятник власти и превосходству. В этот миг я понял, чего он от нас хотел. Я поспешил к двум оставшимся братьям де Бонг, которые были безутешны от горя. Я вполне мог понять их гнев и горе, однако посоветовал не совершать необдуманных поступков.
— Пока что она больше ничего нам не сделает, — заявил я. К тому времени я уже столько знал о замыслах Великого Облака, что просто не мог представить, будто паук явился на корабль без всякого плана, лишь чтобы перебить нас. — Она не взяла «Квопед» на абордаж, чтобы убить нас. Она инстинктивно подчиняется общему приказу Великого Облака, который гласит: размножаться, распространяться и уничтожать! Она недвусмысленно доказала свою власть над кораблём и теперь хочет, чтобы мы доставили её на материк. Ибо таково её поручение. Она хочет попасть туда, где ещё больше жизни, которую можно уничтожить. Она убьёт нас, лишь когда мы достигнем другого берега. Но до тех пор мы ей нужны.
— Значит, мы ничего не можем сделать? — спросил доктор де Бонг.
— У меня есть предложение, — сказал я. — Но в нём есть одна загвоздка.
Оба выжидающе посмотрели на меня. В их взглядах пылала ненависть к убийце их брата.
— Нефеления передала мне кое-что из своих знаний об Облаке и облакопауках. В том числе то, что падпараджа-сапфиры, возможно, являются для них своего рода противоядием. Это во-первых. Когда я ещё был на острове, мне довелось наблюдать, как одна особь погибла от одного лишь соприкосновения с водой. Это во-вторых.
— О сапфирах мы знаем, — сказал Боханн. — Потому ты и был в Облаке. Но на борту у нас нет сапфира. И никто из нас не смог бы вот так просто столкнуть чудовище в воду.
Я вытащил из кармана свой сапфир и дал обоим украдкой на него взглянуть. — Если бы нам удалось забросить камень внутрь паука, прямо в его уродливое тело, — тогда, быть может, он причинил бы там страшные разрушения или хотя бы подействовал на него раздражающе и вывел из равновесия…
— А если одновременно так направить корабль… — подхватил мою мысль Тефринт, — чтобы он резко сменил курс, тогда мы могли бы сбросить чудовище в воду. Верно?
— Таков план, — подтвердил я. Наконец-то и у меня появился план!
Тефринт указал на тело паука, нависавшее над нами выше верхушки самой высокой мачты. — Но как ты собираешься забросить эту штуку туда, наверх? Никто из нас на борту не может бросить так высоко.
— В этом и состоит загвоздка, о которой я говорил, — сказал я. — Я тоже не знаю, как это сделать.
— Гукенприеном, — рассеянно пробормотал Боханн. — Чисто подрезанным гукенприеном это должно получиться.
Доктор и я недоумённо посмотрели на него.
— Ты имеешь в виду…
— Это можно осуществить идеальным ударом клёпера. Ветровые условия для этого подходят.
Я вынужден был признать, что это возможно. — Но у нас нет клёпера, — возразил я. — Свои биты я оставил на острове. Вряд ли ты сумеешь нанести идеальный удар веслом.
Боханн де Бонг подошёл к вещмешку, прислонённому к поручням, и вытащил оттуда что-то.
Это был продолговатый тканевый свёрток, и, развернув его, Боханн
— Это мой счастливый клёпер. Единственный, который я взял с собой с Эйдернорна. Мануоло вырезал его для меня. С ним я наносил свои лучшие удары. Если ты не забросишь им сапфир, то не забросишь никаким другим. Сделай это ради Мануоло!
— Мне отбивать? — недоумённо спросил я. — Мне? Почему ты не сделаешь этого сам? Ты игрок куда опытнее.
— Но не лучше. Лучше — ты. Ты избранный. Ты союзник ветров Эйдернорна.
— Мне, конечно, очень лестно, что вы в такое верите и считаете меня способным на это, друзья мои, — ответил я. — Но, к сожалению, я этой уверенности не разделяю.
— Боханн прав, — сказал Тефринт. — Ты должен взять на себя эту ответственность. Шанс только один: единственный удар. И нанести его должен тот, кто в союзе с ветрами Эйдернорна. Сделай это ради Мануоло!
Они явно говорили всерьёз, а в спешке я уже не мог придумать, чем возразить на их настойчивые уговоры. К тому же действовать требовалось безотлагательно.
— Хорошо, — сказал я. — Попытаюсь. Ради Мануоло! Откуда мне бить?
Пока Тефринт посвящал капитана в наш безумный план, мы с Боханном готовились к удару. Он выбрал на палубе самое подходящее место и поставил там ведро с водой дном вверх. Сделал он это как можно непринуждённее, чтобы не привлечь внимания облакопаука, который по-прежнему невозмутимо стоял у фок-мачты.
— Ты хорошо подумал? — спросил я его. — Может, всё-таки лучше сделаешь это сам? Ты самый опытный кракенфикер Эйдернорна. — Моя последняя отчаянная попытка всё же свалить на него ответственность не возымела действия. Боханн лишь покачал головой.
— Это будет твой величайший удар. На сей раз на кону действительно кое-что стоит. А именно — всё!
— Большое спасибо, это прямо-таки придало мне мужества. Я уже несколько дней не держал в руках клёпера. Да я вообще больше не помню, как это делается.
— Ничего не изменилось. Как всегда: глубоко вдохни. Представь, что даёшь смерти пощёчину. А потом бей. Такое не забывается.
— Ах вот как? — заныл я. — Тогда сам и сделай, раз это так просто.
Боханн лишь снисходительно улыбнулся и подтолкнул меня к месту на палубе, которое избрал идеальной точкой для удара.
— Сделай это ради Мануоло! — ещё раз шепнул он мне на ухо. Затем оставил меня одного.
Облакопаук всё ещё стоял там, словно памятник абсолютной власти, непоколебимо вросший у мачты. Я по-прежнему гадал, какими чувствами он нас воспринимает.
Затем я проверил направление ветра, подняв ноздри. Ветер был благоприятный, Боханн выбрал позицию по-мастерски. Теперь всё должно было происходить очень быстро: мне следовало нанести удар прежде, чем облакопаук заметит моё намерение. Я положил сапфир на ведро. Крепко взял клёпер. Решительно занял позицию. Глубоко вдохнул. Подумал о том, как дать смерти пощёчину. Вдохнул ещё раз. А затем изо всех сил ударил по сапфиру на его импровизированной подставке. Лишь в этот миг я по-настоящему осознал, что бить по тяжёлому драгоценному камню — совсем не то же самое, что бить по лёгкому Крааку, специально созданному для этой цели. Сапфир полетел по совершенно иной траектории, чем я предполагал. Ярко-зелёный, он рассёк воздух, словно стрела, с высоким щебечущим звуком, напоминавшим певчую птицу. Дуга, которую он описывал над «Квопедом», «Квопедом» несомненно прошла бы мимо облакопаука — так подсказывали мне инстинкты кракенфикера. Сапфир должен был далеко пролететь мимо цели, в этом не было ни малейшего сомнения. Кто-то разочарованно застонал, и сердце у меня упало: я знал, что это Боханн де Бонг. Удар я нанёс совершенно неверно.
Тут внезапно поднялся ветер. Порыв налетел с направления, которого я вовсе не учитывал в своих расчётах, — с северо-северо-востока. Паруса «Квопеда» «Квопеда» вмиг выгнулись в противоположную сторону. Я невольно вспомнил свой визит в мастерскую Мануоло, когда заблудившийся ветер совершенно неожиданно перевернул там всё вверх дном. Сапфир слегка закрутился, немного просел и пошёл по другой траектории. Он и вправду изменил курс. В сторону облакопаука.
— Да! — восторженно крикнул Боханн. — Да!
Сапфир угодил облакопауку прямо в толстое туловище и погрузился в него, словно птица, влетающая в туманную завесу. Один тревожный миг я ожидал, что он совершенно беспрепятственно проскользнёт насквозь и вылетит с другой стороны. Но этого не произошло.
Не произошло — ничего. Ровным счётом ничего. Облакопаук просто стоял там, словно вообще ничего не случилось. Словно он даже не заметил сапфира. Быть может, он и вовсе спал. Но в ту минуту это было несущественно: важным мне казалось то, что сапфир проник в него, но, похоже, ничуть не подействовал. Я не заметил даже подёргивания.
— Что ж, — разочарованно сказал доктор де Бонг. — По крайней мере, мы попытались.
— Всё равно блестящий удар! — утешил меня Боханн. — Я же говорил, что ты в союзе с эйдернорнскими ветрами.
Я протянул ему клёпер. — Это была лишь надежда. Я думал, сапфир хоть как-то подействует.
— Смотрите! — вдруг крикнул матрос. — Она светится.
Мы все посмотрели на королеву облакопауков. Внутри её туловища, там, куда проник сапфир, зеленовато поблёскивали зарницы. Конечности под ней едва заметно подёргивались, внутри неё что-то трещало и потрескивало. Затем она вдруг задвигалась, но необычайно нерешительно и неуверенно. Она дрожала? Из её тела донёсся звук, какого я прежде не слышал ни от одного из этих пауков. Он не был ни мощным, ни опасным, ни внушительным, ни устрашающим — должно быть, на их языке это было хныканье. Она растерянно ковыляла по палубе на своих длинных облачных хоботах, взад-вперёд, словно больше не владела собственным телом.
Затем она зашаталась, как её соплеменница у канала в Эйдергарде. Несколько раз повернулась вокруг себя и запищала на самых высоких нотах. Тонкие голубые молнии выстреливали из облачного тела и бесцельно плясали по его ватной поверхности, а затем снова ныряли в него. Нам оставалось лишь стоять и дивиться тому, как громадное облачное чудовище, грохоча, спотыкается о собственные ноги, точно пьяный. Похоже, оно совершенно утратило к нам интерес.
—
— Самый подходящий миг! — решил Боханн. — Сейчас или никогда!
— Меняем курс! Немедленно! — крикнул доктор и подал капитану условный знак.
— Руль лево на борт! — приказал капитан; первый помощник повторил команду, энергично вращая штурвал. «Квопед» «Квопед» застонал и заскрипел в вантах, заметно накренившись. Этого хватило, чтобы все мы на борту зашатались. Несколько незакреплённых бочек опрокинулись и покатились по палубе. Облакопаук, очевидно, утратил способность по своему желанию уплотнять тело. Беспомощно он тянулся к такелажу, но тот всякий раз проскальзывал сквозь его слишком тонкие вихрепальцы. Он не мог ухватиться даже за мачту. Ещё раз качнулся на правый борт, на левый — и начал валиться. С захватывающей дух медлительностью он рухнул во всю длину за борт, в море, словно срубленное дерево, — только древесный ствол упал бы вдесятеро быстрее. Он плыл навстречу волнам, как вуаль из тонкого шёлка, и, что странно, не издал ни единого звука, коснувшись воды.
Я опасно далеко перегнулся через релинг, чтобы не пропустить это захватывающее зрелище. Барахтающееся и дёргающееся облачное чудовище в пенящихся волнах представляло собой завораживающее и отрадное, хотя и чрезвычайно мимолётное зрелище. Ведь грубые буруны в мгновение ока разорвали его на клочки: нога здесь, щупальце там, кусок туловища ещё где-то. При этом тварь издала последнее жуткое громовое бульканье, почти вызывавшее жалость. Тут и там ещё сверкала голубая молния, распад сопровождали шипение и свист. Вскоре я видел лишь тёмно-серые пузыри и лужи слизи, которые наконец смешали волны. Так облакопаук ушёл туда, откуда когда-то явился: в глубины океана, из которых происходим мы все.
Тефринт и Боханн занялись дымящимися градояйцами чудовища и довершили то, чего не успел их брат. Они взяли две большие лопаты, изрубили гадкий выводок облакопаука на мелкие куски и побросали его в океан.
— Мы спасены! — с явным облегчением в голосе крикнул кто-то, и все мы вновь обратили внимание на остров. Наш корабль к тому времени достаточно удалился от последних обломков крушения, так что ни один облакопаук уже не мог до нас добраться. В этом отношении мы были в безопасности. Но гигантская материнская туча над Эйдернорном теперь бурлила ещё яростнее, чем прежде. И казалось, ей довольно вытянуть один из своих длинных вихрепальцев, чтобы уничтожить нас.
— Спасены? — насмешливо спросил доктор. — Я поверю в это, лишь когда ступлю ногой на замонийский материк.
Тут я мог с ним только согласиться. Мы всё ещё находились близ острова, и впереди нас ждал долгий путь через опасное море.
События на борту «Квопеда» «Квопеда» так завладели моими чувствами и мыслями, что я позабыл о судьбе Эйдернорна. Одного взгляда на остров было довольно, чтобы я увидел, услышал и почуял, сколь угрожающей была обстановка под облаком. Теперь без умолку грохотал не только Нумаци — все три вулкана; ядовитый серный запах их дымных столбов долетал до нас на борт. Уже начинались вечерние сумерки, но Большое Облако и вулканический пепел создавали освещение, насмехавшееся над всяким временем суток. Никогда ещё я не видел такого чуждого неба, такой нереальной картины. Даже в самых страшных кошмарах.
— Сейчас начнётся фейерверк, — нервно сказал доктор. — Нам следует поскорее убраться отсюда.
Но сказать это было легче лёгкого. При падении в море облакопаук разодрал несколько парусов, и нам не оставалось ничего другого, кроме как ждать, пока усердные матросы закончат ремонт. До тех пор мы, пассажиры, могли лишь стоять у релинга и смотреть в сторону Эйдернорна. Лишь немногие привилегированные особы, вроде капитана, обладали подзорной трубой, чтобы рассмотреть события подробнее.
— Начинается, — почти благоговейно произнёс Боханн, когда одиночная фейерверочная ракета взлетела в небо и далеко под облаком лопнула скромным сине-зелёным взрывом. Свистящий звук достиг нас вскоре после этого. Очевидно, это был стартовый сигнал. Затем начался один из обычных фейерверков, очень похожий на тот, которым я когда-то любовался с моря по пути на Эйдернорн. Сначала я видел лишь отдельные пальцы света, качавшиеся по затемнённому облаком небу, затем несколько скромных взрывов, от которых расцветали цветные пылевые облачка. Искрящиеся ракеты, разбрасывавшие световое конфетти, неторопливо поднимавшиеся и потрескивавшие светящиеся шары с лёгким театральным громом, глухое хлопанье, пронзительный вой и свист — всё как при самом обыкновенном фейерверке.
Все на борту, кто не был занят ремонтом, затаили дыхание. Никто не произнёс ни единого слова. Затем несколько более мощных детонаций, словно пушечные выстрелы, долго катившиеся над морем. Тишина. Даже чайки на несколько ударов сердца прекратили свои крики.
— И это всё? — недоумённо спросил я. — Совершенно обычный фейерверк?
— Нет, — с улыбкой ответил доктор. — Это будет не обычный фейерверк. Совершенно точно нет.
Внезапно из нескольких точек острова круто взвились вверх оранжевые пучки света, похожие на жидкую лаву, однако исходили они точно не из вулкана. Со своего места я не мог разобрать, из каких именно точек острова они вырывались. Они ударили в могучее брюхо облака, словно снаряды, — быть может, в дюжине мест. Повсюду, где они проникали внутрь, возникали большие круглые отверстия, но вскоре вновь затягивались. Никогда прежде я не видел ничего подобного — и, вероятно, никто другой на борту тоже.
— Они стреляют лавовыми ракетами! — прошептал Тефринт. — Я и не знал, что они уже закончили их разработку.
Облако осталось совершенно невозмутимо. До меня донёсся лишь далёкий рокот — словно за горизонтом притаился исполинский зверь; то тут, то там внутри него вспыхивали зарницы.
— Это было лишь начало! — крикнул Боханн. — Увертюра!
Ответ облака заставил себя ждать. Ни нового звука, ни малейшего движения. Величественная реакция слона, которого донимает комар. Все мы застыли в напряжённом ожидании. Никто на борту «Квопеда» не осмеливался заговорить.
И вдруг грянул удар грома, какого мне ещё никогда не доводилось слышать — даже когда я сам находился внутри облака. Звуковая волна была так сильна, что иллюминаторы «Квопеда» лопнули. Я видел, как чайки от ужаса замертво падали в море. Все на палубе, исказившись от боли, зажимали уши, а эхо этого единственного удара
Капитан протянул мне подзорную трубу — быть может, потому, что сам больше не хотел смотреть. Когда я неохотно взглянул в неё, то увидел на пляже несметное множество облакопауков, теснившихся повсюду. За это время из облака, должно быть, градом посыпались тысячи яиц, и теперь чудовища затопляли остров, словно саранча. Уже сейчас они стали новыми жителями острова, господствующим видом. Страшно подумать, что они там всюду вытворяли.
С отвращением я перевёл подзорную трубу на происходящее в небе. Облако, казалось, пребывало в экстазе преображения: едва ли не каждую секунду оно меняло форму и цвет. Оно сжималось в комок, растягивалось, дрожало и завязывалось узлами — всё одновременно, в разных местах своего громадного тела. Были ли это признаки слабости или силы? Из него низвергались потоки чёрного дождя, а внутри него одновременно зарницы полыхали ярче, чем когда-либо прежде.
— Никогда ещё не видел её такой беспокойной, — сказал доктор.
Небо позабыло, день сейчас или ночь. Ослепительная яркость лихорадочно сменялась кромешной тьмой, а между ними снова и снова вспыхивали взрывы света, распускавшиеся многоцветными цветами. Тысячи молний метались из облака к земле, крест-накрест, образуя сеть ослепительного света, накрывшую всё небо.
— Вот теперь всё начинается по-настоящему! — сказал Тефринт. — Нам и вправду пора убираться отсюда.
То, что вскоре последовало, трудно облечь в слова или образы, друг мой! Даже теперь у меня дрожит перо и на лбу выступает пот.
Затем я услышал тревожный звук, который, по-видимому, не производили ни облако, ни маяки. Не сам ли остров застонал в отчаянном подземном крике боли?
— Вулканы вот-вот начнут извергаться по-настоящему! — крикнул кто-то. — Все три. Надо отплывать под теми парусами, которые мы сможем поднять.
Капитан был иного мнения. Он пытался убедить пассажиров, что время ещё не пришло и лучше дождаться окончания ремонта. «Корабль ведь должен быть манёвренным». Разгорелся яростный спор.
Я с тревогой думал о том, как там Квиквигг. Продолжает ли он выполнять своё задание? Или, быть может, давно потерпел неудачу? Доставил ли он свой груз или молниевые медузы сорвали его миссию? Возможно было всё. Я тщательно обшаривал облако подзорной трубой в поисках каких-либо следов, но безуспешно.
Затем я вновь обратил внимание на остров. Широкий извилистый поток многоцветного света устремлялся с острова в небо; он сверкал и сиял, как исполинский рой блуждающих огоньков. Очевидно, он исходил из окрестностей Деревянной башни. Неужели это тайная армия насекомых Флорестана поднималась к облаку? Если да, что могли сделать крошечные насекомые исполинскому чудовищу? Всё это походило на радугу, превратившуюся в извилистую реку и устремившуюся от земли к небу.
Однако облако, по-видимому, питало к этому рою должное уважение, ибо отреагировало тотчас же. Там, где поднимались светлячки, оно, в свою очередь, пролило дождём рои чёрных туманных медуз, которые немедленно принялись ловить щупальцами блуждающие огоньки и пожирать их. Это походило на тёмные чернила, растекающиеся в аквариуме. И всё же несметному множеству блуждающих огоньков удалось проникнуть в тело облака. Что они там вытворяли, я, к сожалению, видеть не мог: тут не помогла бы и подзорная труба.
— Бактерии тоже очень малы, — заметил доктор, обращаясь ко мне, словно угадал мои мысли. — И всё же они могут чрезвычайно ослабить и повредить тело, которое в миллионы раз больше их самих, даже убить его. Специально выведенные блуждающие огоньки Флорестана способны выделять секрет, который разъедает и разрушает практически любое вещество. Позволите взглянуть в подзорную трубу?
Я передал её ему и стал наблюдать за происходящим лишь невооружённым глазом. С острова вновь и вновь взмывали вверх светящиеся следы, взрывались в зените и усеивали потемневшее небо жёлтыми, зелёными, красными и синими звёздами. Это был традиционный фейерверк, испокон веков державший облако в узде. Но теперь казалось, будто он утратил своё действие. Чем ярче фейерверки освещали небосвод, тем больше, казалось, становилось чудовище. Или это лишь страх создавал у меня такое впечатление?
— Верно ли я вижу, что облако опускается всё ниже? — спросил я с тревогой. — Или мне это только мерещится? — Я вспомнил вопрос Нефелении при нашей первой беседе: «Вы уверены, что облака никогда не могут спуститься к нам?» Тогда я счёл её несколько экзальтированной.
— Боюсь, вы верно это заметили, — ответил Тефринт. — Теперь она вовсе не подчиняется законам природы.
— Что случится, если облако и в самом деле коснётся острова? — спросил я.
— Вы действительно хотите это знать? Вероятно, тогда откроются шлюзы преисподней. Со всеми последствиями. Нам остаётся лишь радоваться, что мы уже не на острове.
И тут вдруг — оглушительный взрыв! Казалось, он исходил с северной оконечности острова, где вспыхнул ослепительно-белый световой шар, вокруг которого расползалось серое облако дыма. Из сердца взрыва поднялось нечто, на первый взгляд похожее на огромную фейерверочную ракету, — а на второй на то, что я прекрасно знал! Я просто не мог поверить собственным глазам — и в волнении вырвал у Тефринта подзорную трубу, прижав её дрожащей лапой к глазу.
Я не ошибся, мой лучший Хахмед, хотя это было буквально непостижимо! Это была Белая башня ужаски — её исполинский памятник из чаечьего помёта, — которая с громом и грохотом взмывала ввысь, увлекая за собой громадное облако пара и дыма.
— Она всё-таки это сделала! — восторженно крикнул Тефринт, колотя четырьмя кулаками по поручню. — Маяк-ракета! У неё действительно получилось!
— Да! — закричал Боханн. — Да! Инацея это сделала!
Вот чем занималась ужаска в своём подвале: она разработала двигатель для самой мощной ракеты Эйдернорнского фарологического общества — и только что зажгла её. Она выпустила в небо исполинский снаряд, до отказа набитый высоковзрывчатым чаечьим помётом! Белая башня, ставшая теперь громадным летательным аппаратом, с шипением и грохотом поднималась всё выше и выше, оставляя за собой скульптуру из клубящегося дыма несравненной красоты. Вскоре башня-ракета ужаски превзошла зенит прочего фейерверка и вошла в область, подвластную Великому Облаку. Когда она достигла её, к всеобщему изумлению раздалась вторая оглушительная детонация, и нижняя треть ракеты
Все на борту разразились восторженными криками, взревели аплодисменты. Казалось, внутри облака взошло солнце.
— Смотрите же! — восторженно крикнул Боханн, указывая вверх. — Чудовище ранено!
Он был прав! В брюхе облака, там, куда проникла башня-ракета, зияла огромная дыра, открывавшая вид внутрь чудовища. Удивительно, но отверстие не затягивалось, а, казалось, расползалось всё шире.
— Она не может закрыть рану, — изумился доктор. — Быть может, у неё больше нет сил исцелить саму себя.
Из дыры валил густой бурый дым.
— Ужаска подожгла облако! — крикнул Тефринт. — Я и не думал, что оно может гореть.
Быть может, подумал я, загорелись существа в зале всей жизни. А возможно, это был взрыв газа глубоко в кишках облака. Но теперь всё это не имело значения. Главное было то, что ужаске удалось тяжело ранить нечто внутри облака.
На краях зияющей раны теперь появились бесчисленные разноцветные пляшущие огоньки, оседавшие там. Сперва это походило на разлетающиеся искры, но затем световые явления напомнили мне то, что поднималось из башни Флорестана. Неужели это были рои светлячков?
— Бактерии Флорестана достигли цели. Они распределяют свой разъедающий секрет. И он действует, — с явным удовлетворением поставил диагноз доктор. — По-моему, это самая настоящая гангрена.
Что бы ни вытворяли там блуждающие огоньки, облаку это, по-видимому, совершенно не нравилось. Оно выгибалось и раздувалось вокруг дыры, словно в жестоких судорогах, и его непрестанный гром звучал уже не яростно и угрожающе, а жалко и беспомощно.
И тут! С острова взметнулся ослепительно-белый, совершенно прямой луч света — словно молния, летящая не в ту сторону. Я уже видел этот луч, когда осматривал Хроностурм! По-видимому, и на сей раз он исходил оттуда. Он ударил прямо в колышущееся тело облака и там, где попадал, породил несметные массы кипящего пара, клубившегося во все стороны.
— Линейная молния! — крикнул Тефринт. — Смотритель Хроностурма долго с ней экспериментировал. Эйдернорнское электричество встречается с гениальностью смотрителя маяка! Она в десятки тысяч раз сильнее обычной молнии. Теперь облако отведает собственного лекарства!
Туча с грохотом и вспышками скорчилась под этой новой атакой, которая вгрызла в неё ещё одну глубокую рану. Целые участки её ватного тела с шипением испарялись. Но на сей раз она отреагировала мгновенно. Из её брюха вырвался облачный вихрь, несколько раз хлестнул туда-сюда, вытянулся и ринулся точно к тому месту Эйдернорна, откуда исходил световой луч. Линейная молния тут же погасла.
— Она уничтожила Хроностурм, — мрачно заметил Тефринт. — Но прежде он успел причинить достаточно вреда. Смотрите, туча проливает свою чёрную кровь! Возможно, он задел артерию.
И впрямь: там, куда проник световой луч, из тучи хлынула тёмная жидкость; по пути к острову она вскоре распылялась и выпадала мелким серым дождём.
— Почти все облакофизиологические предположения Нефелении оказались верны, — заметил Тефринт. — Туча — живое существо. Её проколешь — она кровоточит. Она подобна хищнику, которого можно ранить. Очень большому, чужеродному хищнику, но всё-таки не бессмертному демону.
Словно в ответ облачное чудовище вдруг пришло в поистине устрашающее движение. Пока оно опускалось всё ниже и ниже к Эйдернорну, из его раздутого, израненного брюха сперва выросли лишь несколько, а затем всё больше вихревых щупалец; они быстро разрастались в длину и ширину, жадно вытягиваясь к острову. Вскоре некоторые из них уже достигли земли и взметали в воздух чёрные лавовые глыбы и дюнный песок. Остальные быстро последовали за ними, между бесчисленными смерчами сверкало всё больше молний. Вскоре чудовище на своих штормовых ногах и само стало похоже на гигантского облак,опаука, на королеву всех королев, жестоко присосавшуюся к телу острова, чтобы уже никогда его не отпустить. Большая Туча опустилась на Эйдернорн! Остров тысячи маяков и туча тысячи смерчей — наконец они нашли друг друга.
— Это конец! — крикнул кто-то.
— О нет, — возразил доктор де Бонг. — Это только начало.
Ветер донёс до нас всё нарастающий гул бесчисленных смерчей, и по нему я мог судить, что они творят на острове. Одного-единственного торнадо наверняка хватило бы, чтобы стереть Эйдергард с лица земли, — но их уже были сотни. Я видел, как вдали в воздух взлетали амбары, крыши и целые дома. Зрелище было так невыносимо, что я уныло опустил подзорную трубу. Мне больше не хотелось смотреть, как туча всё-таки торжествует.
— Вам следует выдержать всё это до конца, — посоветовал мне Тефринт.
— Зачем? — недоумённо спросил я. — Что тут смотреть — как вихри разрывают остров на части?
— Потому что победа, возможно, всё же будет за нами. Хотя и горькая.
Я не знал, о чём он говорит, однако вновь поднёс подзорную трубу к глазу. Какую победу он имел в виду? Я видел лишь колоссальные вихри, перемалывавшие всё, что вставало у них на пути. Над ними я видел яростно вздымающуюся гигантскую тучу, жадно втягивавшую в себя обломки. Я видел только смерть и разрушение.
Но тут — могучий взрыв! Я инстинктивно направил подзорную трубу туда, откуда донёсся звук, и увидел, как на среднем участке южного побережья вздувается серая дымная туча, быстро разраставшаяся вширь.
— Началось, — в один голос крикнули Тефринт и Боханн.
— Что это было? — озадаченно спросил я. — Извержение вулкана?
— Ещё нет. Это лишь взрыв первого маяка, — ответил Тефринт. — Отныне всё пойдёт очень быстро. Удар за ударом.
— Таких взрывов будет много, — добавил Боханн. — Надеюсь, больше сотни.
— Больше сотни? Что это значит? — растерянно спросил я. — Что взорвут все маяки?
Тефринт и Боханн кивнули. — Именно так. Смотрители маяков теперь взрывают свои башни, — объявил доктор. — Одну за другой. Огненная цепь обежит весь остров. Последний фейерверк! Но дело не только в
— Тогда все погибнут! — в ужасе вскричал я.
— Да, — сказал Тефринт. — Такова их неизбежная судьба. Изначально предполагалось, что пожертвуют собой только смотрители маяков. И несколько их помощников, почти все — береговые гномы. Но в последнее время события так стремительно сменяли друг друга, что мы уже не могли эвакуировать остров, как было задумано. Всё началось с великого урагана, который повредил все корабли и лишил их возможности маневрировать, продолжилось землетрясениями и завершилось вулканическими извержениями. Огромная приливная волна и морозокрыса довершили разгром кораблей, лишь «Квопед» по милости судьбы уцелел. Почти так, словно остров сам желает принести себя в жертву. Картографическое путешествие Грифиуса в тучу стало для нас последним сигналом: с тех пор мы знали, что вторжение тучи неминуемо. До полуночи было уже не пять минут — давно пробило двенадцать. — На глазах Тефринта стояли слёзы. — Но на этот раз, — добавил он дрожащим голосом, — наши сто одиннадцать маяков действительно будут выглядеть как тысяча, когда зажгут свой последний огонь.
Мы ещё долго смотрели друг другу в глаза, а затем перевели взгляд на остров. Чтобы увидеть то, что произошло там дальше, подзорная труба мне уже не требовалась.
Тут же последовал следующий взрыв. И ещё один. И ещё. И ещё. В разных местах острова вздымались столбы чёрного дыма. Затем началась череда могучих взрывов, быстро следовавших один за другим и, казалось, не желавших прекращаться: смотрители маяков Эйдернорна пустили в ход своё последнее и самое страшное оружие. Где-то после пятидесятого я перестал считать детонации. Их предстояло ещё немало.
Когда отзвучала последняя детонация, на очень долгое и жуткое время воцарилась полная тишина. Никто на борту не произнёс ни слова, даже туча перестала непрестанно греметь и грохотать. Только эйдернорнский ветер свистел в вантах и хлопал теперь уже поднятыми парусами.
Наконец я услышал нарастающий треск, грохот и скрежет — словно одновременно сошли лавина и прорвало плотину, многоголосое чудовищное бульканье и рокот тысячи горных потоков и водопадов. Все на борту знали, что производит эти звуки: лавовый цоколь Эйдернорна раскололся во многих местах, и теперь морская вода гигантскими массами хлынула в пористые недра острова, всё дальше разрывая его на части. Но, как и предсказал Тефринт, это было в самом деле только начало. Ибо лишь когда ледяные водные массы встретились с жидкой лавой под островом, разверзся ад. Кипящие столбы пара взлетали точно вверх из середины острова в бурлящую тучу, увлекая с собой огромные чёрные и раскалённые докрасна лавовые глыбы. Массы жёлто- и красно-пылающей магмы прорывались вдоль береговой линии из чёрных скал и с громким шипением низвергались в клокочущее море. Пар, дым, чад и туман всех оттенков от белого до чёрного окутали остров, словно заколдованную сказочную страну.
Когда небосвод опустится, откроются шлюзы преисподней! Возникнет красно-золотой водоворот, который поглотит Эйдернорн! И небо забудет, день теперь или ночь, когда красные огненные змеи будут бороться с чёрными туманными медузами за конец концов! Всё сгинет в серных зевах текучего света. Это будет день, когда земля, огонь, вода и воздух станут единым целым, чтобы уничтожить то, что хотело стать концом всякой жизни.
Так ужаска Инацея Анацаци предсказала эти события — лишь теперь я понял её пророческие слова. Но то, что произошло в действительности, мой лучший Хахмед, невозможно в достаточной мере выразить нашим скудным словарным запасом.
Пространство между тучей и островом превратилось в единое поле битвы. Жёлтые и красные огненные дьяволы дико плясали в клубах густого бурого серного дыма, световые мечи скрещивались с огненными копьями, повсюду вспыхивали многоцветные взрывы.
В одном месте туча складывалась, как гармошка, чтобы в другом раздуться, как воздушный шар. Она корёжилась и вновь расправлялась, расползалась и снова сжималась, словно губка, которую сдавливает исполинский кулак. Звуки, которые она издавала, достигли такой силы, что уже не имели ничего общего с земными шумами. Это был пронзительный диссонансный визг, словно хоры истязаемых духов и демонов пытались заглушить собственный страх в ритме всё чаще следующих раскатов грома. Я и все остальные на борту в ужасе зажали уши.
— Это не победная песнь! — взревел Тефринт, и в это мгновение я понял, что Квиквигг выполнил свою миссию! Это падпараджа-сапфир наконец разворачивал своё губительное действие в мозгу тучи. Она пребывала в агонии, ибо самое её нутро было разорвано.
Подобно умирающему айсбергу, одна часть острова за другой с грохотом сползала в море, поднимая гигантские волны, чьи отголоски наверняка вскоре достигли бы и нас.
— Эйдернорн умирает, — одновременно крикнули де Бонги. Остров уходил под воду вместе со всем, что находилось на нём, над ним, вокруг него и в его прибрежных водах: Эйдергардом и Кляйн-Хафингом, Штормовыми высотами и Северными утёсами, Овсяным пляжем и ураганными мельницами, всеми пляжами и дюнами, Норнингом и Городом без дверей, ураганными мельницами, Музеем, Косым Рядом и санаторием.
Возник гигантский водоворот из магмы, камней, воды, чада и пара, а над ним отчаянно бесновалась туча, всё ещё желавшая противиться своей неотвратимой судьбе. Но в жадности до разрушения она уже опустилась слишком низко и так неразрывно совокупилась с телом острова, что спасения для неё не было. Эйдернорн тащил её вниз, в водоворот; её же собственные щупальца, присосавшиеся ко множеству мест на острове, теперь стали для неё погибелью.
Вокруг дымящейся дыры в море, которая когда-то была Эйдернорном, поднялся огромный кольцевой вал чёрной пены. Сначала он был низким, затем, расходясь во все стороны, рос всё выше и выше. Бесчисленные чайки, которых он нёс к нам, безумно кричали.
Уровень моря поднялся на высоту, во много раз превышавшую высоту «Квопеда», и наше судно словно схватил исполинский кулак и понёс с собой. Старое корыто лишь стонало в вантах, но меня и всех остальных сбило с ног, бочки и ящики покатились и заскользили по палубе.
Там, где некогда находился Эйдернорн, теперь вздымался гигантский столб белого пара. Казалось, он делит небо надвое, словно горизонт прорезала исполинская трещина. Остров Эйдернорн и его злой дух, оба поднявшиеся миллионы лет назад, теперь вместе вернулись туда, откуда явились, — на дно моря.
Так горько и с такими потерями для обеих сторон завершилась последняя битва за Эйдернорн, мой лучший друг Хахмед; мне до сих пор недостаёт слов, чтобы выразить свою скорбь.
Никто не произнёс ни слова. Чтобы хоть чем-нибудь заняться, мы разбрелись по кораблю и принялись искать дела, которые могли пригодиться в предстоящем плавании к материку. Матросы полезли в ванты ставить починенные паруса, пассажиры убирали палубу. Я же бесцельно бродил и наконец начал сматывать валявшийся канат.
Меня встревожили крики морских птиц. Затем я услышал в воздухе яростный гул, словно внезапно налетевший шторм. Мы все испуганно взглянули вверх, в ужасном ожидании, что облако, быть может, всё-таки успело протянуть к нам последний щупалец и увлечь нас в погибель.
Но то, что мы увидели в небесах, не было облачным явлением. На первый взгляд оно походило на падающий с неба метеор из космоса: в чёрных пятнах, раскалённо-оранжевый, с длинным серым дымным хвостом. Но дымный след прочертил дугу к затонувшему острову Эйдернорн, и я заключил, что это, должно быть, лавовая глыба. Возможно, последняя, извергнутая супервулканом.
Затем всё произошло очень, очень быстро: сперва воздух лишь чуть потеплел, потом стал обжигающе горячим, мир вокруг меня залило оранжевым светом — и вот уже раскалённый снаряд величиной с дом ударил в самую середину «Квопеда» Одним ударом было, вероятно, уничтожено по меньшей мере пол-экипажа. Корабль разломился надвое, а меня швырнуло высоко, очень высоко в воздух, и теперь уже я сам описывал дугу, сперва взмыв к небесам, а затем рухнув далеко в море. Я потерял сознание.
Девятнадцатое письмо
Едва я написал последнее предложение предыдущего письма, дорогой Хахмед, как со мной в точности случилось то, о чём в нём говорилось: я потерял сознание. От полного ли изнеможения или чрезмерного волнения при описании последних событий — не знаю. Во всяком случае, я ещё успел доковылять до гостиничной кровати, рухнуть в неё и провалиться в изнурительный сон, полный лихорадочных грёз; он длился целых три дня, и меня вновь и вновь посещали кошмарные картины: моё картографическое путешествие у Грифиуса, мой маячный миг на Чёрной Свече, блуждания в лабиринте Города без дверей, полёт со сфероныряльщиком, падение из облака, бегство от облакопауков, гибель Эйдернорна. А между ними снова и снова возникали кристально ясные образы маяков Эйдернорна — столь прекрасные и мучительно реальные, словно в моих снах начинали новую, вечную жизнь.
Когда я наконец проснулся, то сумел бодро подняться с постели и завтракал с жадностью голодающего. Теперь я могу продолжить записи. Насколько близок я был к смерти во время этого сна, сказать не могу. Но чувствую себя словно заново родившимся.
От утопления меня, вероятно, спасли мои письма к тебе, мой лучший друг Хахмед! Ведь когда я пришёл в себя, то дрейфовал на поверхности воды, лёжа на спине. Под затылком я ощущал нечто, что удерживало мою голову над водой, словно спасательная подушка. Это был непромокаемый капитанский мешок с письмами и набросками у меня за спиной; в нём сохранился пузырь воздуха, который, вероятно, после удара вновь вынес меня к поверхности моря и держал там, пока я был без сознания. Троекратный тост за нашу дружбу по переписке!
Но по-настоящему вернуло меня к жизни другое — мощнейший приступ чихания. Моя аллергия! Моё физическое отвращение к эйдернорнской морской воде. Я чихал и фыркал, сморкался и сопел, как вынырнувший морж, пока приступ внезапно не прошёл. Звучит нелепо, мой лучший друг Хахмед, но именно это в конце концов позволило мне мыслить ясно. Когда мои ноздри наконец хоть немного успокоились, я, шмыгая носом, огляделся: не выжил ли ещё кто-нибудь, кроме меня. Всё, что я видел, — горящие обломки и клочья парусов, плававшие на воде. Я кричал Тефринту и Боханну, но ответа не получил — ни от них, ни от кого-либо ещё.
Там, куда ударил сверхгорячий снаряд, море кипело, и столб пара поднимался высоко в небо. Неужели я действительно был единственным, кто пережил удар? В тот миг, когда глыба врезалась в корабль, я стоял на палубе так удачно, что лопнувшая подо мной доска одной лишь силой рычага катапультировала меня от судна столь быстро и далеко, что беспощадная, всё уничтожающая сила пламени, наверняка погубившая многих, меня не коснулась. Когда «Квопед» пошёл ко дну, меня не затянуло водоворотом в глубину и не сварило в воде. Повсюду на поверхности моря плавали мёртвые рыбы и трупы. Я и впрямь снова ускользнул от смерти — причём сразу несколькими способами.
После ещё некоторого времени бесплодных криков мне пришлось опасаться, что я и вправду единственный выживший. Я совершенно один и беспомощен плавал в эйдернорнском море, с ужасной уверенностью, что поблизости больше нет твёрдой земли, до которой я мог бы доплыть и спастись.
Обломки, которые не утащило в глубину, всё ещё пылали и потому совершенно не годились, чтобы уцепиться за них. Мне оставался лишь капитанский мешок, кое-как удерживавший меня на воде.
Единственным утешением в этой низшей точке моего существования была необычайная теплота окружавшей меня воды. Даже так далеко от места удара лавовой глыбы она была приятно нагрета, словно ванна в САФЮАТ. В обычных обстоятельствах температура здесь была бы близка к точке замерзания, поэтому холод, несомненно, вскоре вновь возьмёт верх. Значит, медленная и мучительная смерть от холода была мне обеспечена.
Тут я услышал пляжебегов.
Но, разумеется, я слышал пляжебегов — а почему бы и нет? Я находился в состоянии полного нервного расстройства, вероятно, уже давно бредил, — отчего бы мне не услышать в открытом море гвалт этих нелетающих птиц? Вероятно, это входило в обязательную программу нервного срыва потерпевшего кораблекрушение.
Короче говоря, мой любимый Хахмед, это действительно были пляжебеги! Целая их флотилия: сотни, а может, даже тысячи, проплывавших не слишком далеко от меня; они тесно сидели на волнах бок о бок, галдя и бранясь.
Вот тогда даже я, обречённый на смерть, вынужден был громко расхохотаться. Само собой, это должны были быть пляжебеги — одни из, вероятно, очень немногих обитателей Эйдернорна, переживших эту катастрофу. Теперь я наконец понял: пляжебеги и вправду были самыми умными и жизнеспособными созданиями острова! Они всегда отказывались летать, потому что инстинктивно знали: иначе им пришлось бы находиться в самых опасных областях Эйдернорна, в сфере прямо под Большим Облаком. Подобную глупость проделывают только чайки! Пляжебеги предпочли жизнь на земле в качестве попрошаек риску жизнью в воздухе. Это разум, которому нет равных в животном мире. Да это, собственно, гениальность! Поэтому они, не считая, быть может, меня, были единственными живыми свидетелями гибели Эйдернорна. Я, однако, надеялся, что к ним принадлежали и гумдудели. Я долго смотрел вслед пляжебегам, которые с галдежом уплывали к горизонту, пока наконец не перестал их видеть и слышать.
И действительно, вода вскоре снова стала немного холоднее, потом морозной и наконец ледяной. Даже по меркам эйдернорнских вод она показалась мне необычайно холодной. Я начал дрожать. Значит, недолго мне оставалось до смерти от замерзания.
Тут я ощутил движение в воде. Она взбаламутилась и вспенилась — но не от ветра, а из океанских глубин. Неужели это была ещё одна подводная приливная волна? Моретрясение? Волны, омывавшие моё тело, становились всё напористее, вода вокруг меня пенилась всё яростнее. Меня бросало вверх и вниз, из стороны в сторону, словно буй во время шторма. Воздух наполнили шум и гул, будто взлетела стая чаек; к ним примешивались скрежет, треск и грохот лопающегося льда. Совсем недавно я уже слышал эти звуки — при совершенно иных обстоятельствах и стоя на твёрдой земле, — поэтому внезапно понял, что вызывает эти движения воды.
И тут передо мной вынырнула она — гигантская морозокрыса.
В воде судить было трудно, но это, похоже, был экземпляр примерно тех же размеров, что и тот, который разрушил Косой Ряд. Впрочем, долго размышлять о размерах морозокрыс я не мог: ледяное чудовище вдруг с грохотом возникло прямо передо мной, широко разинув пасть. Затем всё произошло очень быстро. Словно подхваченный бурным потоком, я понёсся прямо в его глотку, между огромными ледяными зубами, и едва оказался внутри, как челюсти из сосулек с чудовищным треском сомкнулись за мной.
Прошло всего несколько мгновений; морозокрыса, вероятно, вообще меня не заметила. Для неё я значил не больше крохотного краба, немного криля или одной из многих сотен сельдей, которых она в тот же миг проглотила, запив гектолитрами морской воды.
Всё, что я пережил с этого момента, дорогой Хахмед, происходило в абсолютной темноте.
Нет чувства ужаснее, чем быть в полной тьме, без всяких ориентиров, швыряемым из стороны в сторону, особенно если находишься внутри морозокрысы. Я слышал чудовищное бульканье и одновременно ощущал себя окружённым косяком панически трепыхающихся сельдей, с шумом несущимся вниз. Это последнее, что я помню. Страх и тошнота были так невыносимы, что милосердное беспамятство окутало меня тьмой.
Когда я вновь пришёл в себя, больше всего меня сперва поразило, что я ещё жив, а уже потом — что я способен что-то видеть. Ведь там был свет, причём необычайно разнообразных оттенков. Свет в утробе морозокрысы! Ведь именно там я и должен был находиться, если не умер и не попал в какой-нибудь потусторонний мир. И действительно, мой лучший друг Хахмед, я лежал на горе мёртвых и полумёртвых морских обитателей. Большинство из них были мелкими рыбами: сельдями, скумбриями или окунями. Были кальмары и медузы, раки, крабы и моллюски. Я различил несколько акул, скатов и других опасных хищных рыб, но большинство уже умерли или лишь беспомощно заглатывали воздух.
Среди них находилось и множество глубоководных рыб того вида, который в Эйдергарде в консервированном виде служил для уличного освещения. Их свет сиял и пульсировал всеми цветами спектра, заливая стены окружавшего нас пищеварительного органа сказочным светом, более уместным в сокровищнице одержимого манией величия монарха. Этот желудок — или то, чем у морозокрысы заменён желудок, — был размером с бальный зал и освещён, как вечерний уличный праздник в Эйдергарде. Какая ирония судьбы! Я ускользнул от мозга Большого Облака, чтобы закончить в пищеварительном тракте морозокрысы!
Моё собственное состояние было немногим лучше, чем у моих товарищей по плену. Я наглотался литров морской воды, у меня кружилась голова и меня зверски тошнило. Подняться собственными силами или сделать хоть что-нибудь ещё было невозможно. Воздух был так пропитан смрадными газами разложения и пищеварительными соками, что я едва мог это выносить. Как же я тосковал по свежему воздуху Эйдернорна! Очень скоро сознание вновь стало меркнуть. Куда охотнее я погиб бы в Большом Облаке рядом с Квиквиггом, был бы раздавлен вместе с другими лавовой глыбой или замёрз снаружи в море, чем умереть при столь недостойных обстоятельствах. Зрение медленно оставляло меня.
Когда я уже хотел закрыть глаза в последний раз, я услышал далёкий гул, затем бульканье, которое уже слышал при невольном попадании в этот пищеварительный тракт, и наконец из тёмного слизистого отверстия в этот грот хлынул новый поток воды и бесчисленных морских обитателей.
Среди них не было глубоководных рыб: я различал сельдей, крабов, кальмаров, медуз, сардин и тунцов — всех обитателей верхних слоёв моря, которые, по-видимому, в тот миг пересекала морозокрыса. Я лежал безучастно и смотрел на огромную груду новых поступлений. Большинство ещё было живо: трепыхалось, ползало, хватало ртом воздух или дёргалось, поэтому бурное движение посреди рыбьей горы меня не удивило. Там, погребённое под всевозможной живностью, похоже, находилось существо покрупнее — быть может, могучая акула или небольшой кит, судя по характеру движений. Я видел, как из массы высвобождались то толстое щупальце, то большой плавник, то громадная клешня. Неужели несколько крупных животных решили пробиться к отравленной поверхности? Но и это оказалось ошибочным выводом. В конце концов там откапывалось всего одно чудовищное создание. Когда я наконец понял, что это такое, я в ту же секунду твёрдо уверился: мой рассудок тоже наконец со мной распрощался. Это была Квакваппа во всём своём чудовищном биологическом многообразии.
К тому
Квакваппа подползла ко мне на брюхе, словно гигантская ящерица, и подняла своё жуткое лицо вплотную к моему. Долго глядела на меня и ощупывала щупальцами, как заботливый врач пациента. Потом я услышал её голос, хотя пасть её оставалась закрытой и неподвижной. Он звучал в моей голове так же, как ты, мой лучший Хахмед, уже порой общался со мной, — телепатически.
Квакваппа сказала мне всего одну фразу: «Не бойся — ты не один».
Затем она схватила меня несколькими щупальцами и клешнями и утащила прочь.
О том, что происходило далее, у меня уже нет настоящих воспоминаний — лишь смутная череда обрывков снов, глубоких обмороков и полусонных переживаний, которые я не решаюсь отнести к какой бы то ни было реальности. Я вижу цепь вспыхивающих и вновь гаснущих образов и коротких сцен, вновь и вновь прерываемых глубокой чернотой, — словно театральную пьесу, в которой занавес несколько раз опускается и снова поднимается.
Я ещё чувствовал, как Квакваппа тащит меня в дальнюю часть желудочной пещеры, к большому, тёмному, слизистому отверстию, отвратительно пульсирующему органической жизнью, — и без церемоний бросается туда вместе со мной.
Обморок. Чернота.
Потом я ненадолго пришёл в сознание. В полной темноте я вновь услышал в голове чужеродный голос Квакваппы: «Здесь нам придётся ждать».
Обморок. Чернота.
Я снова очнулся. Бульканье и клокотание. Всё ещё полнейшая тьма. Затем нарастающий гул и шум. И голос Квакваппы: «Сейчас начнётся. Постарайся задержать дыхание!»
Я послушно глубоко вдохнул.
«Сейчас!» — крикнул голос в моей голове.
Шокирующий холод, схвативший моё тело в темноте. Ледяная вода, закружившая меня, и одновременно ощущение, будто меня со всех сторон забрасывают камнями. Странное чувство, словно меня жестоко и стремительно гонят вверх по шахте.
А потом свет, ослепительный свет. Воздух!
Я распахнул глаза так широко, как только мог, — и увидел под собой сверкающий океан, а прямо подо мной — морозокрысу.
Потому что я летел! Я летел высоко в воздухе на плотной струе сверкающих ледяных частиц, которые морозокрыса с громким фырканьем извергала из себя. Вокруг груди я всё ещё ощущал щупальца Квакваппы.
Затем мы рухнули с большой высоты. И я вновь больно упал в море — в третий раз за этот день.
Обморок. Чернота.
Когда я наконец снова пришёл в себя, то плыл на спине в море, как после удара о «Квопед», вновь поддерживаемый моим капитанским мешком. И снова я был совершенно один. Да происходило ли вообще хоть что-нибудь за это время? Неужели всё это было лишь сном, последним наваждением моего измученного мозга перед неминуемой смертью от истощения?
Тут позади меня раздался звук, словно вынырнула большая рыба. В этот миг я уже ничего не чувствовал: весь мой страх иссяк. Я почти безразлично оглянулся, вполне готовый встретиться взглядом с беспощадными хищными глазами громадной акулы. Но то, что вынырнуло позади меня, не было живым существом. Это был камень.
«Камень, выныривающий из моря, — либо природная невозможность, либо бредовое видение», — слышу я твоё возражение, мой лучший Хахмед.
Но после всего, что произошло за последние недели, это курьёзное явление меня уже нисколько не испугало — лишь озадачило. К тому же — и это озадачило меня больше всего — камень был мне знаком. Это было одно из Говорящих надгробий, которых я уже видел на Эйдернорне несколько. Но не один из камней на островном кладбище или в музее, а тот самый экземпляр, который я обнаружил в жуткой обитаемой пещере Города без дверей. То, что он способен плавать, меня совершенно не удивило: я ведь давно знал, что эти скульптуры сделаны из пемзы, из которой береговые гномы на Эйдернорне изготовляли даже свои маленькие лодки для плавания стоя. Камень стоял в море торчком, как буй, и был достаточно велик, чтобы удержать на воде такого увесистого человека, как я. Как же он проделал долгий путь от Города без дверей сюда?
Когда я хотел подплыть к камню, что-то коснулось моей ноги. Посреди океана это никогда не бывает приятным ощущением. Но странно: и это прикосновение не испугало меня, а показалось знакомым. Оно напомнило мне случай в Городе без дверей, когда за мной гнались бельфегаторы и я получил неожиданную помощь. Поэтому не страх, а скорее надежда побудила меня опустить голову под воду и взглянуть вниз.
Возможно, это был обман чувств. Возможно, всего лишь огромная рыба или осьминог, которого я неверно опознал из-за искажений солёной воды. Но в тот миг я готов был поклясться, что это была не кто иная, как Квакваппа. Она парила в океане всего в нескольких взмахах рук подо мной и смотрела вверх. Я теперь убеждён, что именно морской демон создал этот камень. Если кто и мог принести его сюда, то только он. Квакваппа была не одна. Её сопровождала стая маленьких морских животных, которых я сразу смог классифицировать: это были гумдудели. Были ли это мои террариумные или другие, в таких обстоятельствах установить было невозможно. Но один вид этих знакомых земноводных отрадой наполнил моё сердце.
И впервые Квакваппа показалась мне не страшной и не уродливой, а внушающей благоговение и прекрасной. Для меня она утратила всякую угрозу.
Мне пришлось ненадолго поднять голову над водой, чтобы вдохнуть, но я тут же снова опустил её — и видение исчезло. Там, где оно было, плясали лишь стаи воздушных пузырьков.
Я подплыл к плавучему трапецоэдру и крепко вонзил в него когти, как некогда вонзил когти в поручень «Квопеда» с намерением больше никогда их не отпускать. Вода здесь была такой температуры, которую я ещё мог вынести, не погибнув от переохлаждения; из этого я заключил, что морозокрыса перенесла меня на изрядное расстояние от ледяных вод Эйдернорна. Или это сделала Квакваппа?
Так я ещё долго дрейфовал по морю. Единственным развлечением в этом неопределённом морском путешествии были письмена на камне, которые я раз за разом разглядывал. Но и столь усердное изучение не открыло мне их смысла. Почему же с тех пор, как я вырвался
Наконец солнце село поразительным образом; своими необычными красками небо наверняка было обязано предшествовавшей катастрофе. Наступила ночь, а с нею, возможно, и мой конец: ни земли, ни спасения не было видно. Когда последние красные и оранжевые солнечные лучи упали на поверхность трапецоэдра, мне вдруг почудилось, будто выгравированные знаки движутся. Будто они начинают танцевать — почти так же, как тогда в музее. Пока я наблюдал за их игрой, на меня снизошло колоссальное спокойствие. Я подумал, что прожил хорошую, богатую и наполненную чудесными событиями жизнь.
И в то мгновение, когда я примирился со всем и был одинаково готов как жить дальше, так и умереть, мне вдруг почудилось, будто я наконец могу расшифровать надпись на Говорящем надгробии: буква за буквой, слово за словом, строка за строкой. Казалось, камень наконец заговорил со мной.
Вот какое послание он мне передал:
Не знаю, действительно ли это были слова и предложения, начертанные на трапецоэдре. Были ли это и в самом деле высеченные в камне мысли Квакваппы, грозного морского демона и посланца Великого Облака, впавшего в немилость, потому что он открыл для себя любовь к острову Эйдернорн и к этому миру? Или мой мозг, истерзанный и расстроенный изнурительными событиями и беспощадными силами природы, лишь внушал мне, будто я способен прочесть эти знаки? Тогда, возможно, это были всего лишь мои собственные мысли. Но какая, собственно, разница, мой лучший друг?
Наконец я устал — так, как ещё никогда в жизни. После недавних событий в этом и впрямь не было ничего удивительного. Последние силы, оставшиеся у меня после всех испытаний, покинули тело и опустились в океан. Я заснул, мой лучший Хахмед, и это было хорошо. Моему духу хотелось лишь покоя — опуститься на дно моря. Глаза медленно закрывались, когти разжимались, высвобождаясь из мягкой породы трапецоэдра. Солёная вода обступила мою голову и проникла в услужливо раскрытую пасть. Когда я начал полоскать ею горло и позволил первым солёным глоткам стечь по глотке, я услышал знакомое пение. Многоголосое флейтение и дудение, жужжание и гудение, не раз уже успешно лишавшее меня
Звуки, которые я вскоре услышал, явно принадлежали другому виду. Это был жадный крик чаек. В море он почти всегда означает, что поблизости либо земля, либо корабль. И действительно, это был замонийский торговый корабль, державший курс на Эйдернорн. Команда и понятия не имела, что остров, к которому она направлялась, вскоре придётся стереть со всех морских карт. На борту услышали мои отчаянные крики и послали шлюпку, чтобы выловить меня из моря — полузамёрзшего и почти без сознания. Плавающий камень, который матросы сочли несущественным, они, к сожалению, оставили дрейфовать.
Капитан корабля оказался рассудительным моряком и умел верно истолковать знаки в атмосфере, окрашенное вулканической пылью солнце и необычные морские течения. Он поверил мне, когда я сообщил ему о гибели Эйдернорна. Ещё три дня мы крейсировали в этих водах, разыскивая выживших, а затем капитан изменил курс в сторону материка.
Так после многих насыщенных событиями дней и ночей путешествия, которое должно было принести мне покой, отдых и здоровье, я вновь оказался на замонийском материке. Вот уже несколько дней я остаюсь в Альт-Верфтинге, чтобы полностью восстановиться, написать тебе это последнее письмо и сделать несколько набросков, пока события ещё так свежи в памяти.
Завтра я наконец отправляюсь в путь домой, хотя земля под ногами, вероятно, ещё долго будет качаться, словно корабельные доски в дальнем плавании.
Благодарю тебя, мой лучший друг, за эту дружбу в письмах. Ведь пока мне позволено писать тебе эти письма, я знаю одно наверняка:
Я не один.
Если бы однажды я более или менее случайно не прочёл дневниковую запись Хильдегунста фон Мифореза, предваряющую эту книгу, мне, вероятно, никогда не пришло бы в голову просмотреть и перевести громадный свод писем к Хахмеду бен Кибитцеру, включая заметки и наброски о лечебном пребывании автора на острове Эйдернорн, который уже довольно давно находится в моём распоряжении, а затем предложить своему издательству сделать из него книгу. Но со мной случилось то же, что и с самим Мифорезом, когда я, скорее неохотно, взялся за чтение рукописного манускрипта: чем дальше я продвигался, тем яснее мне становилось, что передо мной не просто гигантская груда неупорядоченного материала, но что из неё можно составить увлекательное связное повествование, более того — роман по всем правилам искусства. При условии, что мы примем курьёз, состоящий в том, что «роман в письмах» написан лишь одним отправителем. Монументальная и захватывающая история, которая при этом разворачивается, на мой взгляд, вполне может соперничать со шедевром Мифореза «Город Мечтающих Книг» Но это лишь неавторитетное мнение восторженного почитателя и переводчика.
Как нетрудно представить при таком громадном своде текстов и рисунков, чтобы придать всему удобную для чтения форму, мне пришлось как можно бережнее отбирать, сокращать и уплотнять материал. Склонность Мифореза к отступлениям легендарна. Его тяга к подробностям — как в письменном, так и в рисовальном деле — заставила письма, заметки и наброски разрастись во множество сторонних областей, которые, возможно, весьма интересны учёным, всевозможным специалистам по Замонии и экзегетам Мифореза, однако едва ли способствуют связности собственно повествования. Одно только письмо, описывающее его посещение музея, в оригинале в семь раз длиннее опубликованной мною версии. Его скрупулёзные описания терапевтических процедур в САФЮАТ, поверьте мне на слово, интересны лишь патологическим ипохондрикам, бюрократам здравоохранения или специалистам по лёгочным, а также ушным, горловым и носовым заболеваниям. Описания лавок Косого Ряда и перечни продаваемых там товаров столь же обширны, как его разросшиеся описания и списки надписей с надгробий эйдернорнского островного кладбища. Но подлинная мания описательства овладевает им при явлениях природы, особенно при образовании облаков и погоде, а также при описании причудливой флоры и фауны острова — в воде и на суше. Его записи и наброски, посвящённые поведению и звукам, издаваемым гумдуделями, составили бы отдельную бихевиористскую научную публикацию. Несколько эскизов идей для якобы готовых к патентованию изобретений, которые он, очевидно, набросал в великом волнении и спешке, вероятно, следует отнести к его МИФОрезовым ГЕниальным БЛИЦам (МИФОГЕБЛИ), однако разобрать их, к сожалению, почти невозможно. Излишними показались мне и его пространные отчёты о дальнейших посещениях маяков, когда он увязает в казуистических подробностях технических вопросов, а также в курьёзных биографиях и чудачествах соответствующих смотрителей маяков, ничего не прибавляя к приключенческой истории.
Свести всё это воедино без сокращений и при этом не утратить нить повествования представлялось мне попросту невозможным. К тому же многие его заметки, очевидно, были нацарапаны в величайшей спешке, возможно, даже на ходу, и потому либо с трудом поддаются расшифровке, либо попросту непонятны. Осмелюсь даже высказать подозрение, что чрезмерное потребление ураганного хлеба могло поспособствовать небрежности некоторых записей.
Некоторые наброски выглядят как рисунки малых детей или душевнобольных; другие я попросту не смог ни с чем соотнести, потому что к ним совершенно нет текста, и потому проигнорировал. Однако некоторые ценны уже одной своей курьёзностью, и по обрывкам текста и после тщательных изысканий я смог выдвинуть предположения о том, что на них изображено. Поэтому я хотел бы приложить эти рисунки с несколькими пояснениями, хотя они и не придают роману в письмах нового измерения. Больше нечего показывать и нечего сказать. Ибо, говоря словами Хильдегунста фон Мифореза: «Здесь история заканчивается». Окончательно.
Вальтер Моэрс
P. S.: Все иллюстрации в части книги с письмами и в Приложении выполнены Хильдегунстом фон Мифорезом. Это карандашные рисунки с размывкой, которые более или менее пострадали из-за приключенческих обстоятельств, при которых их порой перевозили. Остальные иллюстрации, композиционно
Приложение
На следующих страницах собраны некоторые эйдернорнские наброски Мифореза, которые не удалось соотнести с его письмами. Тем не менее я считаю их важными для завершения картины острова Эйдернорн, созданной автором. Мои пояснения и толкования к ним опираются главным образом на собственные заметки Мифореза и «Практический путеводитель по Эйдернорну» Фарокустоса де Бонга.
Вальтер Моэрс
ЭЙДЕРНОРНСКИЙ ЗИМНИЙ ПЛАЩ
Набросок выставленного в Музее эйдернорнской культуры средневекового зимнего плаща из овчины, дерева и железа, который служил также снегоочистителем для узких дорожек в свежевыпавшем снегу.
ЛАВОМЕДУЗНЫЙ ЧАЙ
Чашка свежезаваренного лавомедузного чая. Это популярное эйдернорнское лакомство подают исключительно в старинной «Лавомедузной чайной» на Косом Ряду. Крошечных лавомедуз — единственный ингредиент этого напитка — ловцы ракушек добывают на Дне Сапфировых Ракушек у южного побережья Эйдернорна. Медузы живут возле маленьких подводных гейзеров, поэтому отличаются высокой жаростойкостью. Если поднять их на поверхность и опустить в холодную пресную воду, они испытывают стресс и на некоторое время выделяют чудовищный жар. Так они доводят чайную воду до кипения и варят самих себя. При этом они не только отдают воде собственный вкус, но и от чрезмерной траты энергии расстаются с жизнью. Их бренные оболочки опускаются на дно чашки. Лавомедузный чай, которому приписывают множество целебных свойств, пьют лишь после того, как он остынет. По словам Хильдегунста фон Мифореза, на вкус он напоминает куриный бульон.
ЧЕРЕПОКРАБ
К сожалению, невозможно установить, является ли это наброском с натуры или мрачной фантазией автора: никаких пояснений Мифореза к нему не существует. Несомненно лишь одно: встретиться с черепокрабом не хотелось бы ни мысленно, ни в действительности.
ЭЙДЕРНОРНСКАЯ ГЛАСТРИЦА
По словам Мифореза, это «эйдернорнское лакомство, к которому нужно привыкнуть», именуемое «эйдернорнской гластрицей»; он обнаружил его в рыбных лавках Косого Ряда, и оно «вероятно, ценится лишь самыми закалёнными местными гурманами». Далее Мифорез: «Я её не пробовал, ибо не смог заставить себя наколоть вилкой и проглотить её удручающе похожее на глаз содержимое, которое укоризненно таращилось на меня».
БРОДЯЧАЯ ВУЛКАНОРАКУШКА
Заметки Мифореза указывают на то, что подобная шестиногая земноводная ракушка действительно существовала на Эйдернорне. «Она распространяет зловонный вулканический смрад, — пишет он, — а порой, говорят, даже изрыгает крошечные количества жидкой лавы».
РЫБА-ОРХИДЕЯ
«Рыба-орхидея, — записывает Мифорез, — также эйдернорнская толстошмелиная ловушка называемая, обязана этим именем изощрённой мимикрии. Весной она с помощью чрезвычайно мощного хвостового плавника танцует на поверхности воды и своим запахом имитирует богатый нектаром вид орхидеи. Привлечённых этим толстошмелей она гарпунит молниеносным острым языком».
ЭЙДЕРНОРНСКИЙ ТОЛСТОШМЕЛЬ
По словам Мифореза, это «летающее противоречие самому себе. Вообще-то он слишком велик, толст и тяжёл, чтобы подниматься в воздух, что удаётся ему лишь благодаря трём парам мощных крыльев. Его мёд редок и дорог из-за скудной эйдернорнской флоры; он слегка солоноват, очень легко усваивается и превосходно идёт со свежим ураганным хлебом».
СКАЛОРЫБА
Мифорез набросал скалорыбу по картине из Эйдернорнского музея и приписал: «Хотя скалорыба питается лишь крилем, она считается одним из самых опасных обитателей эйдернорнских вод. Взрослые особи достигают от нижнего брюха до вершины спины ста метров в высоту и, внезапно всплыв, способны своими коралловыми наростами пронзать и топить даже торговые суда. Корабли, чьи команды принимали скалорыб за маленькие острова и бросали у них якорь, при их внезапном погружении увлекались в глубину».
ФРИТТ-РЫБА
«Фритт-рыба очень популярна в эйдернорнском фастфуде, — поясняет Фарокустос де Бонг. — Она настолько жирна и солона, что её можно без всякой обработки и масла плюхнуть на сковороду — при надлежащем жаре она за несколько минут обжаривает сама себя и совершенно бескостна. Её брюшные усы отдают вкусом морской капусты и служат превосходным гарниром, способствующим пищеварению».
ЭЙДЕРНОРНСКАЯ МЕРЗОМИДИЯ
Имя говорит само за себя.
ОДНОРУКИЙ ШАРОГОЛОВЫЙ КАЛЬМАР
Один из самых популярных деликатесов эйдернорнских закусочных.
ЭЙДЕРНОРНСКАЯ ПЛЯЖНАЯ РЫБА
Возможно, это один из редких шутливых рисунков Мифореза
ЭЙДЕРНОРНСКАЯ ПЛЕМЕННАЯ ОВЦА
Эйдернорнская овца, выведенная с особой обтекаемостью; Мифорез, вероятно, видел её на племенной ферме, куда приезжал на дегустацию овечьего сыра.
ЛЯГУШКА-БАБОЧКА
«Лягушка-бабочка своими перфорированными крыльями поразительно напоминает паруса эйдернорнского торгового флота, — пишет Мифорез. — На треть сухопутное, на треть воздушное и на треть водное животное, она встречается практически повсюду на острове — и во время погружений, и при восхождениях на вулканы. Нужно видеть этих квакающих земноводных в полёте, иначе усомнишься в их способности летать. Не будь их крылья так продырявлены, свирепые ветра беспомощно швыряли бы их туда-сюда. Но они даже в штормовых порывах изящно порхают, словно лимонницы в мягком весеннем ветерке».
ЭЙДЕРНОРНСКИЙ ОТМЕЛЕТОП
Эйдернорнский отмелетоп — земноводный гибрид рыбы и птицы, умеющий летать и нырять. Питается он главным образом отмельными мульчами. «Ранний отмелетоп ловит мульча», — говорят на Эйдернорне.
КОРАЛЛОВЫЙ ПИНГВИН
«Коралловые пингвины — животные исключительно стоические, — отмечает Хильдегунст фон Мифорез на листе с наброском. — Чтобы охотиться, они не делают ничего, кроме как неподвижно стоят на отмели и ждут прилива. Когда они целиком оказываются под водой, их плотный коралловый покров привлекает рыб, пытающихся свить в нём гнёзда. Тогда коралловые пингвины ловят этих рыб и пожирают».
ВИНТОВОЕ ОБЛАКО
Одно из многочисленных исследований облаков Мифореза. Из отрывочных заметок на листе с наброском следует, что это не такая уж необычная эйдернорнская форма облаков, предположительно возникающая из-за горизонтальных завихрений в стратосфере.
ГРОЗОВОЕ ОБЛАКО
Облако, которое Мифорез, вероятно, наблюдал у Северных утёсов.
ВЕРТИКАЛЬНЫЕ ОБЛАКА
«Вертикальные облака — погодное явление, существующее только на Эйдернорне, — поясняет путеводитель. — Из-за необычных условий циркуляции воздуха на острове они нелепым образом растут ввысь, вместо того чтобы распространяться по горизонтали».
ОБЛАКО-СНОВИДЕНИЕ
«Облаком-сновидением» Мифорез озаглавил один из самых загадочных своих рисунков, и я предполагаю, что это название следует понимать буквально. Ибо эту диковинную смесь облачных образований и органических форм он, вероятно, набросал не с натуры. Быть может, он также пытался реконструировать настенную роспись в Городе без дверей.
ОБЛАКА-ОБМАНКИ
И здесь, по всей видимости, перед нами лишь порождения разгорячённой фантазии Мифореза. Даже при необычайных климатических условиях Эйдернорна способность облаков воплощать картинки-обманки вряд ли можно считать вероятной.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге