Ошейник, напёрстки и адский котёл

Глава 1

— А меня точно будут варить?

Чёрт оторвался от горелки и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который в пятый раз спрашивает одно и то же.

— Вас? — переспросил он.

— Ну да. В котле.

— В каком именно?

— В моём, конечно.

— У нас много котлов.

— Там, где написано «Депутаты всех созывов».

Чёрт вытер руки о фартук, достал из кармана бумажку, развернул её и внимательно изучил.

— А-а. Вы. Ну да, вас должны были загрузить ещё сорок минут назад.

— А почему не загрузили?

— Газовая горелка.

— Что с ней?

— Сломалась.

Я помолчал. Вокруг пахло серой, горячим металлом и чем-то неуловимо знакомым — как будто где-то рядом варили казённый борщ из портянок.

— В аду сломалась газовая горелка?

— Не вижу ничего смешного.

— Я не смеюсь.

— А выглядите так.

— Я просто депутат.

— Бывший.

— Уже?

— У нас все бывшие.

Он снова полез под горелку.

Я сидел на железном ящике, на котором кто-то нацарапал: «Здесь сидел министр. Не трогать. Приказ №00441». Министр, видимо, был важный, совсекретный. Ящик был обмотан красной изолентой.

— А долго ремонт? — спросил я.

— Если запчасть есть — минут двадцать.

— А если нет?

— Тогда вечность.

— У вас тоже дефицит?

— Конечно. Вы думаете, почему столько людей мучаются в очереди? Это даже не наказание. Так, бухгалтерия.

Он достал из ящика гаечный ключ, повертел его в руках и отложил.

— Кстати, пока ждём, расскажите.

— Что?

— Как вы умерли.

— Вам зачем?

— Интересно. У нас сегодня один министр, два губернатора и бывший начальник налоговой. Но депутаты всегда интереснее.

— Почему?

— У вас фантазия лучше. Вот генералы, те скучные, всё у них по уставу. Они даже воруют строевым шагом.

Я подумал. В аду, как выяснилось, думать можно. Это было неожиданно. В парламенте думать было нельзя — за это снижали рейтинг.

— Хорошо, — сказал я. — С чего начать?

— С начала.

— Тогда слушайте...

Я стал единственным депутатом, который пришёл снимать ошейник. Не единственным, кто должен был. Не единственным, кто имел право.

Единственным, кто успел дожить до этой процедуры.

Остальные либо оставались в креслах до конца срока — и тогда их выносили вместе с креслами. Либо становились частью статистики, которую министерство публиковало раз в квартал под заголовком «Динамика ответственного представительства».

Это была официальная формулировка.

Народ называл это проще: «головы полетели».

В нашем мире существовал простой закон. После выборов каждому избранному надевали ошейник. Он подключался к интернету и содержал небольшой заряд взрывчатки. Ровно столько, чтобы оторвать голову — но не повредить окружающим. Государство очень заботилось о безопасности окружающих.

Ошейник срабатывал, если рейтинг депутата опускался до двадцати процентов. Это называлось прямой демократией. Мы этим гордились. На официальном сайте парламента висела надпись: «Народ всегда прав. Теперь — технически. Жми на госуслугах!».

На первых выборах после внедрения ошейников кандидатов не было вообще.

Ни одного.

Люди пришли голосовать, а кандидатов не нашли. Избирательные комиссии сидели пустые, как актовые залы в воскресенье после субботника. На одном участке председатель спросил:

— Может, отменим?

Ему ответили:

— А если народ захочет?

— Кого?

— Неизвестно.

Так продолжалось несколько дней.

Потом один человек всё-таки решился. Он работал в военной промышленности и носил странный металлический экран от вайфая с медным блеском, который закрывал плечи и торчал трубой до подбородка. Из-за этого его сразу прозвали Водолазом. Он стал президентом, потому что больше никто не хотел.

Что Водолаз делал на посту, никто так и не понял. Зато интернет был полон расчётов предполагаемой траектории полёта его головы. Особенно старались отставные артиллеристы и ракетчики. И космические инженеры в свободное от государственных секретов время. Один человек даже построил компьютерную модель и выложил её на форуме с комментарием: «С учётом ветра и начальной скорости — примерно сорок два метра».

Через несколько месяцев Водолаз покинул свой пост. Эффектно. Голова стартовала почти вертикально и застряла в конструкциях потолка. Вопрос о сорока двух метрах предельной высоты пока остался открытым.

После этого система окончательно приобрела популярность.

Народ понял: работает.

Избранники тоже.

Парадоксально, но после Водолаза желающих стало больше. Поначалу боялись, потом подсчитали. Должность давала слишком много преимуществ. Можно было хорошо заработать. Очень хорошо. Иногда — исключительно хорошо. Вероятность лишиться головы составляла всего несколько процентов. В нашей стране после лихих 90-х это считалось приемлемым профессиональным риском.

Шахтёры даже возмущались:

— Мы зарабатываем меньше, а погибаем чаще.

После этого шахтёрам тоже выдали ошейники. Для профилактики разговоров. Скорость проходки увеличилась.

Я пошёл в депутаты не сразу. Сначала покрутился помощником. Потом советником. Потом заместителем советника. Потом советником заместителя. А потом понял, что система устроена таким образом, что проще всего воровать не из неё, а официально войдя в неё.

Моя предвыборная программа была очень короткой. Я обещал порядок, стабильность, развитие и открытость. Ничего из этого я не собирался делать. Как и все. Но народ традиционно проголосовал.

Мне надели ошейник. На дисплее было:

68,7%.

Я посмотрел на цифру и подумал: «Вот это да».

Через месяц стало 51.

Через год — 39.

Через два — 31.

Тогда я понял главное: народ забывает. Но интернет — нет.

— А зачем вы воровали? — спросил чёрт.

Я пожал плечами.

— Все воровали.

— Это не ответ.

— Хорошо. Хотел жить богато.

— Тоже не ответ.

— Хотел обеспечить семью.

— Вот теперь похоже на правду.

— Правда была сложнее.

— Как?

— Я хотел обеспечить семью так, чтобы мои правнуки могли никогда не работать.

Чёрт кивнул.

— Это уже честно.

Поначалу я воровал осторожно. Потом привык. Первую квартиру я получил почти случайно. Вторую — уже сознательно. Третью — по схеме. Потом дачу. Потом участок. Потом компанию. Потом выяснилось, что компания приносит слишком мало, и я купил ещё одну и парочку заводов.

К концу депутатского срока у меня было столько имущества, что я перестал помнить, где что находится.

Но всё это было неважно.

Потому что рейтинг продолжал падать. И тогда я впервые испугался. На двадцати процентах заканчивалась политика. Ниже начиналась физика. Раздел баллистики.

Мы старались не думать об этом. В парламенте был даже специальный кабинет психологической поддержки. Там сидела женщина из депутатов и говорила с интонациями автоответчика:

— Ваш страх естественен.

Однажды я спросил:

— А если я умру?

Она ответила:

— Не думайте об этом.

— А если рейтинг упадёт?

— Не думайте.

— А если я всё-таки умру?

Она улыбнулась:

— Вы должны сохранять позитивный настрой. Все там будем...

Через неделю её рейтинг упал до 19,8 и мы больше не ходили к психологу.

Потом появились трубы. Это была наша первая большая попытка экранироваться от демократии. Депутат помещал себя внутрь металлической конструкции. Труба могла быть стальной, титановой, композитной, керамической, многослойной, с активным охлаждением, с реактивной системой, с аварийным разделением.

В партийных каталогах появились модели: «Народная-3», «Единство-Премиум», «Защитник-Х», «Победа Люкс». Самой дорогой была модель «Стабильность». Она была из золота и стоила столько, что обычный человек не мог бы купить даже её крышку.

Но она не помогала.

Потому что для выступлений один конец трубы приходилось открывать, и вездесущий вайфай проникал.

Я помню заседание, на котором депутат С. выступал против бюджета. Он сидел в своей трубе. Говорил через спущенный на цепи микрофон. Рейтинг у него был 24%.

Потом он сказал:

— Я считаю...

Мы услышали хлопок, С. замолчал., его голова пошла в потолок.

На экране: 19,7%.

Председатель сказал:

— Выступление окончено.

И поставил вопрос на голосование. Бюджет приняли. Это событие было отмечено несколькими залпами из депутатских труб.

После этого народных избранников стали паковать в реактивные системы. Некоторые депутаты хотели, чтобы в случае чего их голова идеально выстреливала вверх, и заказывали установки ПВО. Идея казалась замечательной. В приморских городах пользовались орудиями главного калибра с кораблей.

Первый испытательный образец выстрелил не вверх. Он выстрелил вбок. В окно и на улицу. Там как раз проходил митинг. Народу понравилось.

После этого концепцию доработали, установив на крыше думы люки. Депутат сидел внутри своего орудия и целился головой в потолок. Это называлось «повышением устойчивости законодательной власти».

— И что, головы действительно летали? — спросил чёрт.

— Постоянно.

— Далеко?

— Зависело от конструкции.

— А фейерверки?

— Это уже от переизбытка идей и внутричерепного давления.

Чёрт засмеялся.

— Хорошо.

— Что?

— Ничего. Но весело.

В траурные костюмы сначала облачились только депутатские вдовы. Потом действующие жёны. Потом дети. Потом вообще все родственники. Любовницы носили тёмно-синее.

Чёрный цвет стал признаком статуса. Если у тебя муж был депутатом — ты носила чёрное. Если сын был министром — чёрное. Если брат был губернатором — чёрное. Если дед был председателем комиссии — можно было заказать серый с чёрной отделкой. Как машину Волга в прошлые времена.

У нас шутили: «К власти пришли чёрные, минуя серость». Любители стариков Стругацких были в восторге. Я не любил эту шутку. Но моя жена тоже купила траурное платье. Потом ещё одно. Из города Милана.

Я спросил:

— Зачем?

Она ответила:

— На всякий случай.

Я сказал:

— Я ещё жив.

Она посмотрела на мой ошейник.

— Это временно. А в обществе надо блистать.

На четвёртом году моего срока рейтинг упал до 24%. Потом до 22. Потом до 21. Я перестал выступать. Перестал давать интервью. Перестал появляться на фотографиях в интернете.

На заседаниях я сидел молча. Один журналист написал: «Депутат проявляет удивительную выдержку». На самом деле я боялся открыть рот.

Однажды я чихнул. Рейтинг упал на 0,3%. С тех пор я старался не чихать и держал указательные пальцы в ноздрях. Голосовать стало нечем.

И вот а нашей жизни появились напёрстки. Вернее, в жизни наших избирателей.

Это был гениальный закон. Гражданам запрещалось непосредственно воздействовать на что-либо. В буквальном смысле. Каждому избирателю надевали напёрсток на каждый палец. Работать без них было теперь нельзя. Учиться нельзя. Ездить в общественном транспорте нельзя.

Как в карантине без маски.

В некоторых городах даже в общественный туалет без напёрстков не пускали, но выдавали больше туалетной бумаги на входе.

Полиция проверяла руки.

— Предъявите пальцы.

— Все?

— Все.

— Почему?

— Безопасность.

Всю домашнюю технику перестроили на голосовое управление, кроме смартфонов с приложением госуслуг.

Черт поинтересовался:

— А как же смартфоны?

— Их оставили.

— Почему?

— Напёрстки ломали экраны.

— А голосование?

— Только пальцем.

Чёрт усмехнулся.

— Удивительно.

— Что?

— Вы придумали систему, в которой человек может голосом открыть холодильник, завести машину, заказать себе еду на дом, вызвать полицию, но чтобы сказать депутату, что он вам не нравится, ему нужен голый палец.

— Да.

Черт потёр свои передние копыта:

— Очень по-человечески.

Ночью интернет отключали. Учёные доказали его дурное влияние во время сна. Особенно на депутатов. А совсем особенно на избирателей, которые хотели во тьме снять напёрсток и что-нибудь нажать.

Но молодёжь всё равно пробивалась. Особенно восемнадцатилетние. У них ещё не было напёрстков, всем сразу поставить не успевали. Именно поэтому перед выборами партии начинали борьбу.

Не за голоса.

За пальцы.

Нужен было расчищать депутатские головы. Каждая партия хотела первой добраться до восемнадцатилетнего. Ему предлагали всё: супертелефон, машину, обучение, работу, иногда квартиру. Главное — чтобы он не надел напёрсток до голосования.

«Голый палец» стал политическим ресурсом. Партии составляли списки и вели отсчёт: «Семнадцать лет, одиннадцать месяцев, три дня». «Семнадцать лет, одиннадцать месяцев, четыре дня». «День рождения 14 июня, за месяц до выборов...».

На бирже торговались деньгами. А здесь — молодыми пальцами.

К концу моего срока я уже не мог думать ни о чём, кроме двадцати процентов.

21,7.

21,3.

20,9.

20,6.

20,4.

И тут произошло чудо. Я дождался!

Мне сообщили, что срок полномочий заканчивается, и теперь я имел право снять ошейник. Я пришёл в клинику, впервые за четыре года почувствовав себя свободным. Почти. Вот-вот...

Чёрт слушал молча. Я заметил, что он перестал ремонтировать горелку.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Почему остановились?

— Интересно.

— Дальше?

— Дальше.

Процедура снятия ошейника... то есть, моих полномочий была простой.

Белая комната. С белым потолком, конечно. Белый стол. Белые стены. Белый халат. Человек в этом халате сказал:

— Рейтинг?

— 20,4.

Он проверил.

— Подтверждаю.

— Снимайте.

Он снял ошейник.

Я потрогал шею. Она была цела. Я впервые за четыре года почувствовал воздух кожей над воротником. Я взял ошейник и посмотрел на него.

И знаете...

Мне стало его жалко.

Странно, да? Четыре года я его ненавидел. А когда он оказался у меня в руках, мне стало его жалко. Он был частью моей жизни. Он знал обо мне всё. Больше, чем жена. Больше, чем дети. Больше, чем налоговая.

Я его поцеловал.

И в этот момент как будто из невидимого динамика раздался голос:

— Последний голос учтён.

Я скосил глаза. На экранчике было:

20,0%.

Я рассмеялся. Потому что это была какая-то ошибка. Ошейник ведь уже был снят.

Цифра сменилась:

19,9%.

Я посмотрел на специалиста. Он посмотрел на меня.

— Но...

Я хотел сказать: «...он же снят».

Не успел.

Чёрт помолчал.

— И всё?

— И всё.

— Голова?

— Да.

— Куда она улетела?

— В угол кабинета.

— А ошейник?

— Остался в руке. Она улетела в другой угол.

— Интересно.

— Что?

— А как похороны?

— Были.

— Много людей?

— Очень.

— Жена?

— В чёрном.

— Дети?

— Тоже.

— Речь?

— Конечно.

— Что сказали?

Я задумался.

— Что я был верным сыном Родины...

— А вы были?

— Нет.

— Верным мужем?

— Тоже нет.

— Честным депутатом?

— Тем более.

— Тогда что осталось?

Я пожал плечами.

— Официальная речь.

На похоронах мой рейтинг уже был 47%.

Через месяц — 81%.

Через год — 94%.

Мёртвые депутаты нравились людям.

Они не раздражали. Не врали. Не воровали. Не обещали. Не выступали. И главное — не могли снова пойти на выборы.

Я стал почти святым.

Выпустили мои мемуары, кто-то сочинил с помощью нейросети. На обложке было моё лицо. Под ним: «Я СЛЫШАЛ НАРОД».

Народ читал и плакал. Я смеялся, когда узнал.

— А ваша жена? — спросил чёрт.

— Получила пенсию.

— Большую?

— Достаточную.

— Значит, не зря?

— Видимо. Не на пенсию же она живёт.

Чёрт снова полез под горелку.

— Ну всё.

— Починили?

— Починил.

— А меня когда?

— Сейчас.

Он посмотрел на мой наряд.

— Вы же в галстуке.

— Да.

— Снимите.

— Зачем?

— В котле неудобно.

— А одежда сгорит?

— Конечно.

— Жалко. Я лучше сразу разденусь?

— Не надо, а то будет 18+.

— Ну хоть пиджак...

Я снял пиджак. Потом галстук. Остался в рубашке и брюках.

— Готовы?

Чёрт открыл дверь в котельное отделение. Я остановился.

— А можно вопрос?

— Конечно.

— А если я откажусь?

Чёрт пожал плечами.

— Вы уже умерли. Глупо стоять в дверях вечно.

— Логично.

Я сделал шаг.

И вдруг услышал:

— Стойте!

Чёрт посмотрел на экран своего планшета.

— Что там?

— Новый рейтинг.

— Чей?

— Ваш.

— Какой?

Он показал мне.

97,3%.

Я посмотрел на него.

— Ну вот.

— Что? Вы не соврали?

— Да, я снова популярен.

Чёрт вздохнул.

— Да уж.

— А можно тогда не вариться?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы уже здесь.

— А если народ против?

Чёрт задумался.

— Народ может проголосовать.

— Правда?

— Конечно.

— И тогда?

— Тогда котёл выключим. Посидите в холодном до рейтинга.

Я улыбнулся.

— Какой рейтинг нужен?

— Двадцать процентов, как у вас на земле.

Я посмотрел на чёрта. Он посмотрел на меня. Мы оба засмеялись.

— Не получится, — сказал я.

— Почему?

— Теперь я мёртвый.

— Вот именно.

Газовая горелка пыхнула и пошел жар.

Прошла вечность. Вдруг стало прохладнее.

— Опять автоматика?

— Нет. Там вам памятник ставят, хотите посмотреть?

— Не хочу.

— Хорошо.

Черт включил горелку снова и ушел, погасив свет и опечатав котельную.