Осенизатор

Глава 1

Я сидел на парковой скамейке и силился что-то придумать.

Голова была пуста. Абсолютно. Ни единой мысли не появлялось в ней, опровергая известный постулат о нетерпимости природой пустоты.

Но это касалось исключительно моих мыслей. Если же вдруг появлялась чужая, она тихонько ойкала, озирая безмерность пустого пространства, и стремительно уносилась прочь.

А между тем работа требовала завершения. Но нужная формулировка не находилась. Не хватало главного: четкости.

От уныния я принялся смотреть по сторонам: может быть, окружающее натолкнет на какую-нибудь идею? Бывали такие случаи…

В конце парковой аллейки показалась лошадь.

В этом не было ничего удивительного: парк давно облюбовали предприниматели, неспешно прокатывающие маленьких клиентов, замирающих от восторга высоты и изо всех сил вцепляющихся в косматую гриву.

Но эта лошадь была не верховой, а упряжной. И такое встречалось в парке: расписной возок, заполненный галдящими ребятишками.

Однако возка не было. И ребятишек не было. Потому что лошадь везла бочку. Здоровенную деревянную бочку.

Мало того: сзади из бочки торчала внушительных размеров лейка, или душевая головка, почему-то обращенная дырочками кверху. Из нее мельчайшими капельками летела вода. Или что-то столь же жидкое.

Возница, сидящий на бочке, левой рукой удерживал вожжи, а правой время от времени подкачивал поршневой насос.

"Деревья опрыскивают!" — мелькнула в голове недовольная мысль. Но я обрадовался даже ей, после пустоты абсолютного вакуума.

Одна мысль привела за собой следующие: "Ядом людей травят среди бела дня! Не могли другого времени найти! Надо пожаловаться в мэрию!"

Я уже приподнялся на скамейке, намереваясь встать и идти — куда, в мэрию? — как вдруг до меня донесся запах распыляемой жидкости.

Пахло неожиданно приятно. Впрочем, это ничего не значило: яды тоже могут быть хорошо пахнущими.

Бочка проехала мимо, и мне на голову упало несколько капель из распылителя.

Я хотел возмутиться, как вдруг меня осенило: формулировка, не дававшаяся на протяжении целой недели (а то и больше!), вдруг заблистала передо мной во всем красочном великолепии.

Забыв про все на свете, я вытащил блокнот и принялся срочно фиксировать увиденное, попутно удивляясь краткости и свежести мысли. Давненько меня такие не посещали!

Едва я поставил точку и хотел последовать за бочкой — остаток гениальной мысли говорил мне, что, именно она послужила причиной озарения, — как меня чуть не сбил с ног парнишка, глядящий внутрь себя, и что-то бормочущий под нос.

Что он бубнил, я не разобрал, зато второй, почти точно такой же, но бегущий первому навстречу, отчего они чуть не столкнулись, бормотал вполне отчетливо. И его слова я разобрал: "Спартак-ЦСКА: один — пять! Делайте ставки, господа!".

Я встал и пошел по аллейке. Бочка еще виднелась вдали, и я не сомневался, что смогу ее настигнуть.

Навстречу мне шел еще один парень с отсутствующим взглядом. Но этот был настроен весьма решительно: шёл, сжав кулаки, и шипя сквозь зубы: "Я сейчас пойду и скажу ему всё!"

Как я заметил, на аллейке осталось совсем мало народу: все вдруг куда-то заспешили.

И лишь двое, парень и девушка, остались сидеть на скамейке. Они держали друг друга за руки, и парень с каким-то удивлением повторял: "Я люблю тебя! Я люблю тебя!". Девушка была удивлена, казалось, не меньше парня, но выглядела довольной и слушала с удовольствием.

Я без труда нагнал бочку.

Возница, увидев, что я заступаю ему дорогу, натянул вожжи и остановил лошадь.

―Кто вы такой? — спросил я, поздоровавшись.

―Я — осенизатор, — важно ответил возница.

Сначала я хотел усмехнуться, подумав то же самое, что подумали многие, прочитав название этого рассказа: человек не знает, как произносится и пишется слово, поэтому коверкает его по-своему.

Тем более что вид возницы ясно указывал на то, что он приехал если и не из самой глухой деревни, то, из соседней, чуть поближе.

Был он не очень высокого роста, в соломенной шляпе, рыжеватой шкиперской бороде и с трубкой в зубах. Бархатный черный жилет поверх разноцветной, в петухах, рубашке и бело-синие полосатые штаны чётко дополняли картину. А на ногах его я с удивлением увидел… лапти из бересты.

Но потом до меня дошло — и, возможно, не без помощи ещё нескольких капель из лейки, вновь упавших на меня.

―Вы… осеняете людей? — едва ли не шепотом поинтересовался я.

―Да, — спокойно ответил возница. — Такова моя работа.

Я потерял дар речи, и, чтобы попытаться его вернуть, посмотрел на аллейку.

Почему-то я заметил это явление только сейчас.

Среди зелени листвы то там, то сям прорезались желтые листья

―А это что? — подозрительно спросил я возницу.

―Так ведь осень приближается, — уклончиво ответил он.

―Осень? — иронично проговорил я. — В июле?

Возница чуть покраснел, кашлянул и признался:

―Побочный эффект. Ничто не даётся просто так… За всё приходится как-то платить.

―А какая связь осени и… осенения? — спросил я.

―Самая прямая! — обрадовался возница перемене темы. — Вспомните хотя бы Болдинскую осень Пушкина! Сколько он тогда написал! Осень — осеняет.

―Осень-осень — весна любви моей… — пробормотал я.

―Это не Пушкин, — строго заметил возница.

―Знаю, — поморщился я. — Чего-то вспомнилось… Кстати, и у шизофреников осенние обострения бывают.

―Тоже вспомнилось? — улыбнулся возница. — Что ж, может быть, вы и правы: гениальность отделена от безумия совсем тоненькой гранью. Не многие могут на ней удержаться. А то бы гениев было куда больше, чем безумцев.

―А осина? — я решил продолжить филологические изыски, вспомнив Стругацких: мало кто может установить связь сверлящих свойств взгляда с филологическими характеристиками слова "бетон".

―Это дерево отбирает жизненные силы, — сказал возница. — Недаром осиновый кол забивали упырям в грудь.

―Что-то наш разговор принял не совсем ту направленность… — проговорил я.

―Я это к тому, что осина — сильное дерево, — поспешно ответил возница. — А вообще-то, увы, мне пора: я должен посетить множество мест…

Он хлестнул лошадь и уехал.

А я вернулся домой и зашёл в ванную — вымыть руки после прогулки. Посмотрел в зеркало и заметил в голове два седых волоса.

Приближалась осень…