Осенины

Глава 1

Осень всегда приходит со светлой грустью и пышным фейерверком красок, за которым уже угадывается близкое дыхание холодов и быстротечность жизни. Кажется, эта пора лишь короткий шаг от летнего зноя к зимней стуже, но именно в её хрупком великолепии хочется замереть хотя бы на миг, пока оно не растворилось в суете дней. В её прозрачном воздухе переплетаются человеческие судьбы, словно два красных кленовых листа, уносимые вверх непредсказуемой спиралью времени.К Осенинам леса одеваются в тяжелый багрянец и сусальное золото, берега кажутся выше и суровее, а сама река, напитавшись стужей, темнеет и превращается в жидкое зеркало. Наступает день, когда земля отдаёт людям свою последнюю щедрость, и все вокруг прощаются с теплом, готовясь к долгим метелям.

Моё утро началось на самом рассвете, у реки. Ледяная вода норовила прокусить дырявые сапоги, а пальцы дубели от холода. Но я всё равно крепко сжимала глиняную миску с тёплым овсяным киселем. Позади меня, плотнее кутаясь в полушалки, уже затягивали протяжную песню деревенские бабы и девки, встречая Матушку-Осенину.

Ой да мыли мы, мыли, Водой ноги умывали, Осенину встречали! Девки молодые, Миски золотые! Ой и чья то водица В берегах серебрится? Осенина-водица В берегах серебрится! Девки молодые, Миски золотые! Осенина-водица!

— Анна, ты кисель-то крепче держи, а то земля опечалится, если ты её угощение в грязь смахнёшь, — негромко шепнула мне тётка Августа.

Я лишь сцепила зубы, чтобы не выдать отчаянный стук собственных челюстей. Обряд у воды дело святое, но стояние в дырявых сапогах у воды в холодное осеннее утро способно усыпить любое благоговение.

— Да куда она смахнёт, Августа! — раздался за моей спиной едкий, знакомый голос. — Анна за ложку каши три километра по лесам бежать готова. Вон как в миску вцепилась, будто там золотые слитки.

Я медленно обернулась.

Виктор Левонтьев стоял у прибрежной ивы, подпирая плечом мшистый ствол. В промасленном охотничьем кафтане, и с той самой наглой, ухмыляющейся физиономией, которую я знала с самого детства. Наш первый на деревне заводила, драчун и мой постоянный напарник по всем сомнительным проделкам. Мы были как два рыжика из леса. Легко спутать кто набедокурил, но если нас понять, то мы самое вкусное угощение на Вашем столе. Из-за ворота его рубахи торчали пожелтевшие хвоинки, а в тёмных глазах плясали откровенные, подшучивающие искры.

— Тебе совсем делать нечего, Левонтьев? — прошипела я, постаравшись вложить в шёпот весь накопленный за утро яд. — Обряд женский. Мужикам до восхода солнца к реке ход заказан. Или ты пришёл выпросить у Осенины немного мозгов? Так опоздал, тут только кисель.

— Пришёл убедиться, что ты не уронишь наш общий завтрак, — он сделал шаг вперёд, тихо ступая по гальке. — К тому же, смотреть, как ты синеешь от холода с тарелкой в руках лучшее зрелище за всю неделю. Я прямо душой отдыхаю.

— Уходи, а то я решу, что овсяный кисель неплохо смотрится на твоей ухоженной физиономии.

— Попробуй, крапива, — хмыкнул он, закладывая большие пальцы за широкий ремень. — Но учти я в долгу не останусь. Вечером с питьевой водой дохлую лягушку выпьешь.

Я лишь показала ему язык и вернулась к обряду. Старшая разломала тёплый каравай, его густой хлебный аромат на миг перебил в воздухе запах сырой земли и прелой листвы. Мы по цепочке начали есть хлеб, и свежие крохи полетели в напитавшиеся осенней стужей волны реки. Я сделала шаг к самой кромке воды, но покрытая скользким илом галька коварно ушла из-под ног.Глиняная миска качнулась, я потеряла равновесие и с коротким воплем полетела вниз, прямо в темнеющую воду. Виктор с реакцией бывалого лесного охотника на лету цапнул меня за капюшон пальто, словно тонущего щенка. Тяжёлая и мокрая ткань врезалась в горло, я зашлась хриплым выдохом на морозном воздухе, но равновесие удержала. А миска даже не шелохнулась в руках. Так и осталась уверенно дымиться на холоде, защищённая лишь моим испугом.

— Эй! Ты мне так голову оторвёшь! — буркнула я, выпрямляясь и выбивая его руку.

— Скажи спасибо, что за капюшон, а не за уши, — ржал Виктор, утирая слезу. — И вообще, с тебя половина киселя за спасение жизни и имущества.

— Мечтай больше. Я бы зацепилась за твою совесть, но её у тебя отродясь не было.

***

К полудню в деревне началась самая комичная и важная часть Осенин. Обряд похорон мух. По давнему поверью, чтобы избавиться от надоедливой осенней мошкары и ос, их нужно было торжественно сложить в гробик из овощей и закопать на дальнем пустыре за гумном. Считалось, что вместе с закопанными насекомыми оцепенеет и уснёт на зиму всякая злая сила. Все собрались в руках были морковь, опустошённые огурцы и крупная свекла. Я сидела на полене, аккуратно укладывая в выдолбленную морковную люльку полусонную, огромную осеннюю муху. Дело требовало точности, но над моей головой снова раздалось покашливание.Виктор стоял за моей спиной, опираясь на забор, и с выражением глубочайшего сочувствия наблюдал за процессом. В руках он держал здоровенную брюкву.

— Какая трагедия, — произнёс он сокрушённо. — Анна, ты хоть надгробие поставишь? Муха погибла при исполнении кусала корову за хвост. Это требует почестей.

— Если ты не замолчишь, Виктор, — не поворачивая головы, ответила я, подрезая морковную крышечку, — следующий гробик будет размером с твой рост. И поверь, я выдолблю его лично из самого большого кабачка на деревне.

— Я тронут твоей заботой, — он опустился на корточки рядом со мной, бесцеремонно пихнув меня локтем в бок. — Но я пришёл с важным делом. Смотри, кого я принёс.

Он приоткрыл крышку брюквы. Внутри вальяжно развалился колоссальных размеров, абсолютно сонный, но вполне живой шершень.

— Где ты его отрыл?! — ахнула я, подавшись назад.

— В дровянике досыпал, — с гордостью пояснил Виктор. — Я решил, что твоя морковная мелочь не впечатлит духов природы. А вот Борис так я его назвал , настоящий гигант. Похороним его со всеми воинскими почестями.

— Он же проснется, идиот! — прошипела я, глядя, как шершень начинает шевелить длинными усами. — Он от твоих клешен согрелся!

— Не проснется, если ты перестанешь на него шипеть!

В этот момент к нам подошла тётка Августа с кадильцем, наполненным сухой полынью, и принялась запевать обрядовую песню.

Муха муху ешь, а последняя сама себя съешь….

И именно в эту секунду Борис, окончательно отогревшись, решил, что наступила весна. Шершень издал басовитый, угрожающий гул, расправил крылья и пулей вылетел. Я ойкнула и инстинктивно прижалась к земле. Виктор, вопя что-то нелепообразное, попытался накрыть шершня шапкой прямо в воздухе, сделал немыслимый сальто-прыжок, но споткнулся о кучку кленовых листьев. С грохотом, руганью и треском Виктор влетел спиной в плетёный забор. Забор выдержал плохо. Виктор вместе с брюквой, шершнем и куском забора рухнул в заросли сухой крапивы.Девки вокруг визгнули, тётка Августа всплеснула руками, а я, забыв обо всём на свете, покатилась от хохота прямо на землю.

Виктор сидел в крапиве, взъерошенный, с листьями на голове, но с победительным видом. Шершня он всё-таки накрыл шапкой.

— Живой, могильщик? — кое-как выговорила я сквозь слезы, подбегая к нему и протягивая руку.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Не дождёшься, крапива, — буркнул он, хватая меня за руку.

Вместо того чтобы подняться самому, он с дурной силой потянул меня на себя. Я не удержалась и шмякнулась рядом с ним прямо в крапиву.

— Левонтьев, зараза! — заверещала я, пытаясь отпихнуть его сапогом.

— Зато Борис пойман! — ржал Виктор, подавая мне вымазанную в земле шапку. — Держи покойника, пока он опять не ожил. И не ори, а то всю деревню перепугаешь.

Мы оба сидели в крапиве, грязные, растрёпанные, и хохотали так, что животы заболели.

***

Главное и самое таинственное событие Осенин разворачивалось к вечеру в центральном доме. В этот день деревня полностью гасила старый огонь. В печи, в банях, в лампадах — ни одной искры не должно было остаться. Всё погружалось в сумрак. После этого мужчины и женщины добывали живой огонь . Древним способом, трением дерева о дерево, как делали их предки сотни лет назад. В доме было темно и тихо. Собралось почти вся деревня. В центре на табурете лежали два сухих бруска: дубовая плашка с углублением и березовый стержень с тетивой деревянного лука.Для добычи живого огня требовались двое: один должен был мертвой хваткой прижимать плашку к полу и держать трут, второй с бешеной скоростью вращать лук, высекая трением первичное тепло. Деревенский староста осмотрел присутствующих и зычно пробасил.

— Виктор! Иди к луку, у тебя сила в руках есть. А в пару ему… Анна, иди! Они у нас вечно как запряжённые вместе носятся, вот пусть и поработают!

По избе прошёл смешок. Я вздохнула, выходя на середину. Встать в пару с Виктором это всегда испытание для нервной системы. Виктор скинул кафтан, оставшись в одной рубахе, и опустился на колени у дубового бруска. Я уселась напротив, практически нос к носу, упершись коленями в деревянный пол, и сжала края дубовой плашки, удерживая сухой березовый трут.

— Держи мёртво, крапива, — негромко сказал Виктор.— Если брус сдвинется, опять час мучиться будем.

— Пыхти давай, — прошептала я

Он налёг на тетиву. Деревянный стержень закрутился с сухим, ритмичным треском. Раз, другой, быстрее, ещё быстрее. Прошла минута.

— Поднажми, Левонтьев! — шепнула я. — А то замерзнем тут все!

— Не учи отца запрягать! — отозвался он сквозь зубы.

Вдруг из углубления потянулась тонкая, сизая струйка дыма.

— Дым! — тихо ахнул кто-то в темноте.

Виктор добавил скорости. Движение стало непрерывным гулом. И вдруг в деревянной черной пыли вспыхнула крошечная, алая точка. Живой огонь!

— Дуй! — скомандовал Виктор.

Мы наклонились одновременно, чуть не стукнувшись лбами. Дунули вместе осторожно, слаженно. Алая точка раздулась, затрещала и в темноте избы ярко вспыхнул золотистый язычок пламени, осветив наши довольные физиономии.

— Есть! — гаркнул Виктор.

Я с лёта влепила ему звонкую оплеуху ладонью по ладони, и мы с победным хохотом стукнулись кулаками.

— Сработались, крапива!

— Куда ж мы денемся! С одной деревни все-таки, — отмахнулась я.

От живого огня зажгли лучины, а затем разнесли пламя по всем избам села. А в центре деревни на розвальнях разгорелся главный праздник сельская братчина.

***

Столы, сдвинутые в длинные ряды ломились от угощений. На столах стояли тарелки с разными крупами, румяные кулебяки с озерной рыбой, горки свежего творога, холодный студень и тушеная баранина. В центре стояли пузатые бочонки с ячменным пивом и квасом.Песни гремели так, что с осенних берез осыпались последние листья. Я сидела на лавке, уплетая кулебяку. Виктор устроился напротив.

— Слышь, Анна, — протянул он, наводя на меня деревянную ложку. — Отдай крайний кусок кулебяки с рыбой. Ты и так уже два сцапала.

— Ещё чего! — я прикрыла тарелку ладонью. — Кто первый встал, того и тапки. Раньше надо было чесаться, Левонтьев!

— Я зато тебе Бориса поймал! Это требует компенсации в виде рыбы! Да ещё и кисель ты мне должна! За героическое спасение дамы!

В этот момент к нашему краю стола подошёл Гришка — местный деревенский выпивоха и забияка, успевший набраться пивом. Он бесцеремонно уперся руками в наш стол:

— О, парочка сапог! Что сидите, хлебало сушите? Анна, пошли плясать, а то сидишь тут с этим лешим!

Гришка тянул руку к моему рукаву. Я только собралась высказать ему пару ласковых и отправить в ближайший листовую кучку, но Виктор сработал быстрее.Он не вставая с лавки, просто перехватил руку Гришки за запястье. Сжал так, что у Гришки глаза на лоб вылезли.

— Гриша, — ровным, ледяным голосом сказал Виктор. — Ты пиво пьёшь? Вот и иди пить дальше. А то мы с Анной люди простые, можем и в ухо прописать за нарушение общественного порядка.

— Да ладно вам, Витек, я ж пошутил… — прокряхтел Гришка, моментально протрезвев.

— Пошутил и молодец. Пошёл отсюда, — Виктор выставил его лёгким толчком.

Гришка испарился в толпе. Я хмыкнула, смотря на Виктора:

— А сам-то что, защитник выискался? Я бы сама ему морду кулебякой измазала.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Виктор, спокойно возвращаясь к своей еде. — Просто ты бы кулебяку перевела, а продукт ценный. Отдай рыбу, говорю!

— Не отдам!

Я быстро запихнула кусок в рот и показала ему язык. К полуночи братчина начала стихать. Народ разбредался по домам.

Я вышла из-под навеса и прошла к краю деревни, где открывался вид на темную гладь реки. Осенняя ночь накрыла землю плотным покрывалом. Я подставила лицо ночному ветру. И вдруг ощутила, как на нос опустились невесомые, холодные точки.Первые снежинки. Виктор подошёл сзади и без лишних слов сходу влепил мне снежком аккурат между лопаток.

— Эй! — я резко обернулась. — Ты совсем страх потерял?!

— Первый снег, крапива! — ржал Виктор, собирая осенние кучки листьев в перемешку с небольшим количеством снега в огромную грязевую бомбу — С открытием зимнего сезона!

— Ах ты гад!

Я загребла такую же смесь сбила её в плотный ком и с размаху запустила ему прямо в физиономию. Снежок разлетелся брызгами у него на щеке.

— 1:1, Левонтьев! — победоносно крикнула я.

Виктор утерся рукавом, захохотал и рванул за мной. Я припустила вниз по сырой глиняной заснеженной дороге. Позади нас оставалась осенняя пора, похороненные мухи и старые обиды. Впереди была долгая зима, но когда рядом есть такой верный, на всю голову ушибленный друг, никакие морозы не страшны.