ORDO
Глава 1
Море смеялось.
Гастромов Василий натянул лебёдки покрепче так, чтобы стаксель шкоты не болтались излишне. Волны на море чешуйчатыми горбами бурлили, докипая еще с той ещё доисторической поры…
«Да», - Василий посмеялся в кулак, сминая офсет очередного заказа, на морское плавание сроком восемь дней.
- Это, значит, около тысячи чистыми будет, - прикинул приблизительно и хоть, и существовала надобность спуститься в кубрик и продолжить наводить там порядок, он не спешил.
Что-то веское, прекрасное, откуда-то из юности (и это снова и снова) звало его. Он прикрыл глаза.
«Знал ли я, что когда-нибудь сбудутся мечты, - куплю яхту и у меня будут чартеры почти круглый год. Знал ли я, что, не будучи механиком, с великой любовью и удовлетворением буду заниматься после походов скрупулёзным ремонтом этого борта. А говорить о том, что готовить чужим людям завтраки, - ого! - обеды, а вечером выставлять какой-нибудь «Чизай – Черсеги» из запасов, а под конец –шампанское! Эх-х!
А потом – ночь с вечным непробудным, непробиваемым и ласковым туманом перед глазами мокрой ночной степи, способной подарить так много самого обыкновенного счастья!
- Нет, правда, - посмеялся Гастромов, - жизнь нас иногда круто меняет, и все вокруг…
- Эй, на борту! Васька, ты?
- А! Привет!
- Не заря, а ты уже на корме!
- А куда ж денешься. Сегодня и отправляюсь!
- Ага! Удачной дороги! Счастливого пути! Пусть, как говорится, - будет лёгкой и чистой дорога! Тихого плавания, весёлой компании!
Гастромов махнул рукой сдержанно в приветствие и благодарность товарищу, согнул торс, желая показать, что пора заняться делом.
Мимо проходящая яхта приятеля легко развернулась на тридцать градусов, и, вздувая парус - геную шаром, тронулась в сторону акватории.
Гастромов опустился в кают-компанию. Отлаженные: санузел, камбуз, плита на газу, новая мойка. Причины есть волноваться?
Ещё раз осмотрел каюту для гостей, ощупал кровать, поправил часы на стене, похлопал дверцами шкафчиков, благополучно вылез наружу.
- Это вы Гастроносов? – Спросила дамочка, шатко взбираясь по лестнице переброшенной с борта на пирс.
«Вот ещё одна коверкающая мою фамилию!» - Мелькнуло у Гастромова, и он ответил наиболее вежливым тоном, - моя фамилия - Гастромов!
- Ах, как странно! – Дамочка весьма рискованно реверсировала на лестнице, и Василий, как зачарованный смотрел на это почти цирковое действие. Он не удивился, если бы женщина промахнулась своими тонкими каблуками-танкетками мимо обрешёток лестницы и скользнула в воду с двух метров.
«Такой бы, наверное, впрочем, не мешало освежиться!» - Пришло Василию равнодушно, и он не спеша, отправился помочь, подать руку.
Дамочка взобралась на борт. Тонкие ручки, с суковатыми локтями, трепыхающиеся беспокойно, опустила, наконец, и посмотрела прямым познающим взглядом на хозяина яхты.
- Красивое название, - сказала она, чуть отводя зрачки и кивая в сторону, продолжая осматривать фигуру капитана.
Невольно он подумал – не грязна ли где на нем где рубашка и брюки высохли ли достаточно равномерно?
«Или что ещё не так?»
Ведь он успел переодеться всего лишь за несколько минут до появления клиентов.
- Вы такой, хм, - произнесла дамочка куда-то себе внутрь, не переставая сверивать так же, - что-то в себе с чем-то наблюдаемым, - ясный мужчина!
- Вы, кажется, не одна? – Спросил он, распрямляя спину.
Дамочка промолчала и вот теперь, насытивши своё любопытство, отвлеклась.
Ее худое, овальное, несколько вытянутое лицо, длинный колющий подбородок портил ее, нос с природной горбинкой, пожалуй, длинноват, но возможно от излишней худобы ее, лоб – высок и по самой средине его иногда пробегала эмоциональная лестничка удивления то ли, изумления.
Глаза добрые, раскрасневшиеся с утра, вчера изрядно накрашенные и отмытые сегодня. О них можно было бы сказать - провяленные добротой, пережившие где-то много проблем, но не оттаявшие в бодрости созерцания жизни и остающиеся еще оптимистичными, стойкими, блестящими тонким светом искусственного бриллианта звёзд какой-нибудь зябкой ночи.
На белой, несообразно жаркому солнечному климату последних месяцев, шее значилась чёрная полоска чокера - короткое ожерелье из полоски чёрного бархата. Оно делило шею пополам и подскакивало всякий раз, когда хозяйка выражала что-то слишком эмоциональное.
Гастромов ещё не мог понять – чем ещё особенным привлекала эта женщина.
«Впрочем, новые люди, впечатления... Это малоинтересно».
- Нет, не одна. – Отвечала на последний вопрос дамочка, - а вы знаете?
- Заказ, кажется, от Шпаргаловых, семья? Или я ошибаюсь, э-э… напомните…
- Это вы так испытываете смятение о клиентах? – Спросила она, вставляя несуразное «смятение» и делая непритворно удивлённое лицо на безопасную коротко шоковую реакцию капитана.
«Вот ещё – селёдка! И мелет, что попало! Лиха беда начало», - пронеслось у Гастромова.
Но он старался быть максимально вежливым.
Тысяча чистыми, это если не считать
разных мелких услуг, а то и чаевых – не шутка.
Здесь нужно уметь поработать, да и так, чтобы и другим посоветовали именно его – яхту «ORDO».
Почти насильничая над собой, Гастромов улыбнулся.
- Моё имя Елизабет. – Представилась дама, несколько вздёрнув подбородок и бросая высокий взгляд откуда-то снизу. Она сказала именно так, через «Е» - Елизабет.
«Пусть будет хоть так! Елизабет - селёдка!»
- А ваше? – Она приоткрыла маленький ротик и слегка раздула ноздри в вопросе.
- Вася, - просто представился Гастромов.
- Вася?
- Елена! – Закричал кто-то.
Гастромов посмотрел за спину женщины.
Мужчина, бежавший к его яхте звал именно эту Елизабет Еленой, что теперь стояла перед ним. Он бежал, размахивая руками и спотыкаясь на ровном месте не раз, занося грузное тело далеко вперёд и, кажется, совершенно теряя центр тяжести, но-таки удерживаясь на ногах.
На нем - лёгкая серая фетровая шляпа, подскакивающая передней частью ободка и белый костюм.
Больше всего Гастромова при приближении этого господина, удивило то, что на нем была вся тройка, включая жилетку.
Костюм, можно было предположить, был не из дорогих, -
скажем, - «NATURE NEUTRAL»
И все же странно, - впервые Гастромов видел, чтобы путешествующие люди так одевались в море.
Между тем, пока внимание яхтсмена было полностью ограничено призывом средних лет мужчины, мчавшегося по дороге, «Елизабет-Елена» отнюдь не убирала своего интереса от него, и переспросила:
- Как прикажете мне вас называть?
- Василий, – повторил он, - Василий Гастромов. Я же говорил.
- Ага: Вася, Васюша, Василь, Василий.
Гастроном перевёл взгляд на дамочку, и наткнулся на тот же манерно приоткрытый ротик, ляпающие, думающие ресницы и прочее…
«Придурки, какие, что ли?» - Не могло внутренне не резюмироваться в нем.
- Милая, дорогая! – Запыхавшись, подбежал средних лет в тройке мужчина. Шляпа его уже съехала на бок. Он подался назад, выставив живот, видимо так было проще отдышаться.
- Милая моя, дорогая моя, я едва успеваю за тобой! И повсюду, и повсюду так… - Мужчина перевёл радостные глаза на Гастромова.
Капитан кратко кивнул в приветствие.
Когда мужчина закончил и прикрыл рот, теперь оба из семейства уставились на Гастромова в великом непонятном ему созерцании.
Все, что было живым вокруг них – это одышка средних лет мужчины, поднимающая грудь, теснящуюся в плотной жилетке за черными смуглявыми пуговицами, недвижимая фигура Елизабет и море, смиренно, притаившееся, мечтающее и шуршащее бережно по бортам внизу яхты.
- Этот молодой человек никак мне не может ответить, как его, наконец, его имя! – Почти воскликнула Елизабет.
Гастромов не понял.
- Еленушка, ну он просто заработался, видишь какие у него руки, в масле и лицо…
- Что лицо? – Задался Гастромов, воцаряя тишину, таким образом, такую, что море притихло, и одышка мужская прошла.
- Мы вообще туда попали? – Елизабет вопросительно посмотрела на своего мужчину. Последний, не глядя на неё, приблизил лицо к яхтсмену.
- Вы же Гастрономцев?
«Вот ещё один краб!»
- Да, - не перечил Василий, удивляясь самому себе, своей железной выдержке, но если учесть, что все неприятности могут кончиться просто здесь на неловкой увертюре знакомства, то дальше, возможно дела пойдут куда выгоднее.
«Чистыми – тысяча! - Махнуло который раз в уме капитана, - если не считать разных мелких услуг, чаевых…»
Гастромов невольно шевельнул ушами, и в десерт – ясно покраснел.
- Да это он, он! Он же! – Признал что-то в нем мужчина.
- Это мой муж, - представила Елизабет, не приходящему еще в полное сознание яхтсмену, - а это я!
Гастромов с трудом, как от материальной вещи оторвался от какой-то навязчивой мысли и направился, ничего не говоря по своим делам, подумал, обернулся к клиентам, протянул руку.
- Пожалуйста, проходите, располагайтесь.
- Наши чемоданы, дорогая…
- И где они.
- Их сейчас принесут.
Гастромов отправился к двери кают-компании, сопровождая парочку.
Он не слышал и не желал слышать от новоиспечённых клиентов ровным счётом ничего.
«Дурдом на прогулке» и «это все малозначимо» мешались в нем.
Единственное, что успокаивало его, удостоверяло полностью в естественности происходящего, даже скрестившись не раз с каждым из парочки глазами, он определял почти вслух, что клиенты вполне довольны и впредь не будет никаких эксцессов.
«Да и ничего и не было».
«Елизабет-Еленушка» почувствовала себя уже раскрепощено-свободной. Что ей не доставало доселе чувствовать себя так – неизвестно.
Муж и жена стали обхаживать палубу.
У мужчины именем, как позже узнал Василий – Борис Епифанович (тоже черт его знает, что за имя или кличка, но не в том суть) так же с ней, женой, подобрав ручку ее, семенил рядом.
Гастромов не мог понять их (хотя и какое ему до того было дело): их пары взаимоотношений, – кто кого ведёт, кто кого, так сказать больше любит или как там ещё это называется? Но фактом остается то, что, по мере невольного наблюдения Гастромовым, - то один другому, то другая - перед тем, как-то егозничали, жеманились, уступали, меняя роли едва не логично, - бинарно, - через раз, понижая тон разговора или отмалчиваясь, любуясь один другим.
«Да мне, собственно, какая разница!» - Повторял который раз себе Гастромов и вновь ощущал прилив силы в мышцы своих рук, спине, обхватываемой сырым солёным воздухом моря, силы в профессиональном и разумном ведении дела.
Он поправил шпангоуты, натянул паруса, и яхта двинулась, тронувшись с места, предвещая прекрасное времяпровождение.
Начало движения было совершенно воздушным, но это не помешало обоим клиентам тут же свалиться с ног, при чем женщина задрала высоко каблуки, а мужчина прикусил губу, и далее там, черт знает, что происходило.
Гастромов отвёл глаза.
На полу семейка принялись смеяться, перебивая, друг дружку.
Гастромов сплюнул через борт в воду, тут же подумав, что сделал это, совсем и зря, - не в хорошую примету, напряг лоб, стараясь отвлечься от всех издержек своей профессии, и дал себе слово - самое ограниченное время пересекаться с этими данными путешественниками, и мысленно кивнул: «Да!»
«С такими сам спятишь!» - Постановил.
Глава 2
Умей быть самим собой, хотя бы три раза в сутки,
в трех разных случаях.
Киль резал волну, пошлёпывая носом бархатистые барашки моря, возмущённые (и возмущённые ли), что их снова тревожили.
Гастромов стоял за штурвалом и сверял маршрут с компасом.
Все точно, просто. Простота – залог надёжности. «Суда строят для того, чтобы ходить на них в любую погоду».
И вот снова он, - капитан «Ordo».
Гастромов вспомнил, как всегда любил воду. В детстве трактора вырыли котлован посреди улицы, и тот котлован после обильных дождей наполнился бездной глинистого океана. С друзьями они соорудили плот и отправились в дрейф.
Тогда Василий, поднявшись во весь рост, тогда, без страховочного древка, которым из них, троих приятелей каждый владел на плоту, - связанных кое-как брёвнах, испытывал подобные чувства.
То было чувство начала, дебюта путешественника, принимавшего ветер величественного горизонта и взгляда в параглей мечты…
Но теперь.
Яхту покачнуло, и корма, будто споткнувшись, подпрыгнула на какой-то высокой волне, плавно тут же опускаясь.
«Шуточки, ага!»
Оглянулся. Клиенты спали, видимо. Палуба пуста. Солнце печёт.
Тишина, шуршание моря, песнь чаек с отдаляющегося берега.
Яхта шла вдоль материка.
Ему вспомнился один из клиентов, нанявший его труд. Это был какой-то газетчик, журналист.
Он много курил и бросал окурки в море, что единственным раздражало в нем, а так…
В остальном – довольно мягкий малый, без претензий, однажды пропустивший обязательный завтрак по вине хозяина вахты, когда тот проспал более двух часов положенного, пуская корабль на автопилоте.
Одутловатые лица обоих от вчерашнего вечернего излияния под сине-зелёным колером толкающейся ночи - вчерашнего, предвещавшей шторм…, как сидели за столиком, спустив паруса, беседовали… - на утро встретились.
- Приветствую, Стид Бонне! – Прокричал журналист, бухаясь в шезлонг.
«Кажется, имя его было Жак Бергц? Да, кажется, так».
Он высоко, характерно для его худощавой холерической натуры вскинул руку, улыбнулся.
Многое стёрлось с того похмелья с тем журналистом, и даже то, что Гастромов очень увлечённо рассказывал Бергцу, как держать управление судна, и ещё что-то говорил о себе.
«Наверняка, что-то излишнее».
«Бесов журналист, пьяница!» - стоял Гастромов, стараясь тогда хоть что-то вспомнить.
- Чуть не влипли, - передал он тогда Бергцу, отчаявшись в памяти, - повезло, однако, опасная зона, - кораллы-то кругом!
- Ух, ты! Об этом я и не знал! То есть, они могли бы, - он выгнул палец, пошевелил им, - поцарапать бы дно нашего титаника?
- Они могли бы пустить, да, все наши шмотки с бутылками да на дно и заодно с головами!
Но Бергц посмеялся на то.
- А славный-таки вчера вечерок, а? – Щёлкнул пальцами, - лучший вечер моей жизни.
Василий смягчился - ароматом, бальзамом «Bianko» по сердцу слова пошли.
Что предъявить? Раздражение прошло.
Однако подобной шалости больше не жди!
- Да, вот ещё, - отметил Жак, - ты спал, а я взялся за управление твоим кораблём и держал курс во-он на тот крохотный камешек, - он протянул руку на глыбу далёкого острова, - ты мне сам вчера указал. Не забыта лекция поучительной навигации, а? Хороший я ученик?
Гастромов не верил, но, действительно, все случилось именно так. Если бы не вмешательство Берца – яхту б давно понесло куда-то в сторону.
Ориентир был выдержан.
- Лишнего вчера набрали, это - да. Но я того-с, - Жак постучал по голове, все помню.
Гастромов союзнически взглянул на приятеля. И уже не важно, не так важно, что де он, возможно, сказал чего-то лишнего…
Рваный запах похмелья разносился по палубе.
- А я всегда говорил - лучшее времяпровождение для души - это, так сказать, весьма скромная компания: из одного, двух или трёх человек.
Все важные битвы совершаются на малых полях. На малых. Да-с. И женщины, например, это, ох, чувствуют! – Грустно на этот раз посмеялся журналер. - Им довольно мизинчика какого-нибудь разгорячённого парнихи, чтобы ввести его в курс собственного, его же, утоню, плана, блаженной дороги ковра, так сказать, судьбы. Да вот.
В том их доля, собственно, предназначение, выбор и мастерство их, - женской-то работы.
- Судьба и женщины? Хм, – Гастромов мотнул головой, - ха! Говорить нечего.
- Сложно все, да?
- Ну, почему?
- Да еще в море, скажи, да о женщинах! Ух-х, не пропасть бы окончательно! – Бергц снова посмеялся,
- Да, море…
- А много ли было их, женщин? Вот, например, у тебя? Вопрос не в физическом плане, нет.
Можно прочувствовать каждую, я опережу, каждую из них через некую тонкую грань, - тончайшую, которую спрашивает от тебя судьба. От тебя же.
Правильная судьба, которая обязана, обязана как-то подцепить тебя, но как?
Как ввести настроение, вам составить гарантию жизни, или «якобы жизни»?
Как? Либо искалечить до самого, самого конца, до самой ниточки конца, либо, обозлив, удержать, настроить.
- Да-а, – протянул Василий, отчётливо слыша от перепоя чугунный звон в ушах.
«Перебрали вчера изрядно».
- Ну, ладненько… станет ещё время – поговорим, - Бергц мягко уложил свою спину в шезлонг, прикрыл глаза кистью, оголивши ладонь наружу.
Он пролежал, так молча некоторое время, потом, не роняя ни слова, спустился в трюм.
Он сошёл в тот же день.
Больше они не пересекались. Они как-то созванивались и даже назначили встречу, но не сошлось, - дела. Обеих дела обоим помешали.
Дела.
И вот - месяцы.
И вот теперь: на море – вечер. Блеклые фантастически - бесформенные фигуры растекаются по поверхности вод.
Сколько не вглядывайся, не рассмотришь ничего никогда.
Мистерия.
Огромные черепашьи тела медуз будто кроются там ли?
Или выныривающие из жаркого моря, заглатывающие рожок воздуха головы их исчезают – не разглядеть.
Или семейства аспидов морские змеи с коричнево-фиолетовой чешуёй, оливковой чашей, шаркающих веслообразным хвостом, цепляются за добычу?
Или же одна лишь из них, наблюдает борт алюминиевого судна и человека у руля, который хотел многого, многого, многого, но счастлив – малым. А не наоборот.
«Чудна природа», - Гастромов, поглядывал на погон штаксель-шкота регулирования угла натяжения паруса.
- Вы тут скучаете ли? – Услышал он голос «Елизабет - Элизабет – Елены».
Она оказалась позади него и смотрела вскользь нарочно, - на переливающиеся краски воды, которые пытались отразиться и на ее лице. Вниз был направлен бортовой фонарь.
Гастромов не нашёлся, что ответить.
- Я тоже…, - ответила она за него.
- А вам чего расстраиваться? – Заговорил он, - завтра – западные берега материка, прогуляетесь по прекрасному рынку, скупитесь. Вы же, например, тропические фрукты любите?
- Ах-х, я давно уже не на диете, - махнула Елена-Элизабет рукой, - можно, что хочешь!
Присела на тросы лера.
Опасно покачивались леерные стойки.
Гастромов отвернулся, чтобы не видеть, как она упадет. Это может произойти при самом незначительном качении яхты. Дальше – спасательный круг, - то, се, - мужественный и необходимый поступок, вознаграждение…
«Спасибкой» уже не обойтись!»
Но море было покойно.
Капитан обратился к клиентке.
Чаровала воду, полностью поглотилась мыслями своими там, и, казалось, совершено не замечала капитана.
Ещё? Глаза ее блеснули будто, и изрядно и вот-вот ещё что-то в них…, и будто нарочно, - даже ради него…
«Какие странные идеи!»
- Вы, наверное, думаете, что мы так – эдак немного странные, да? – Она обратила к нему лицо.
- Да, мне, собственно, кхе-кхе...
- Вам все-равно, хм, а мне – жить, - она снова нырнула видом в тёмное море, в расплавленный круг, куда созерцал фонарь, не рассматривая, впрочем, там ничего, глядя все как-то поверх. Задорно поблёскивающие хохолки волн…
Она продолжая думать о своём, своём чем-то, о своём.
- Вы, - начал Гастромов, - я бы советовал вам переодеться. Вот ваш муж под одеялом, а вы…
- Ах, муж! Муж!? Хо-хо! – Воскликнула она, - разве это муж!?
Гастромов помолчал, отгоняя даже идею о возможном развитии предстоящего разговора.
И они молчали.
И она молчала, искоса прижавшись щекой к выступившей костяшке своего плеча.
Он же позволил себе посмотреть на неё внимательнее, пока она не видела, но тут же - увы - уловил улыбку ее, - как она вдруг преотлично почувствовала его, - секундой, - и, уловив движение, готова была ответить взглядом – да!...
Но ничего не предприняла.
«Ах, разве это муж?» - Продолжало звучать в шатающихся тросах.
Гастромову было все-равно.
«Вот, честно, - все равно!»
Интрига навязчивая, докучливая о «муже – не муже» - зачем? - зависла в полоскающейся атмосфере палубы…
«Расспросить бы что-нибудь. А зачем - тоже?»
Она повернулась к нему, но он уже не смотрел. Он спиной чувствовал колючий взгляд тот.
«В шутку, точно. Точно шутку, какую желает сотворить, баба!».
«Все решительные победы одерживаются на малых полях», - всплыли слова Бергца.
«Осторожней будь!»
Внимание же ее снова окунулось в море. Кажется.
Ее лицо, наверное, было по-чужому красивым так, - при мерцающих Фан-фонарях яхты, и Гастромову захотелось бы разобраться в том.
«Мало ли что сие могло бы значить?»
Он постоял еще немного здесь наверху, потом отправился в кубрик, шатко проходя мимо нее. Она повернула голову, едва не выворачивая шею, до конца сопровождала шаги.
Из кают-компании с дверей покашлял мужской голос.
Гастромов невольно вздрогнул, желая понять: что сейчас-то его так определённо раздразнило?
Поднял бранделюк.
- Е-е! Еленушка!
Это был муж, он был в одних трусах, таких же белых, как его костюм, - тройка вся та, и вещал мимо капитана – спать-то идём?
- Да-да, дорогой, иди, я теперь тоже! – Елизабет соскочила с каната, и…
И тут случилось то, чего боялся хозяин яхты, - она не рассчитала маятник тросов и повалилась назад. Мелькнул ее зад.
Гастромов мгновенно фантастическими, неимоверными усилиями просто выплеснулся из кабины, и, оказавшись рядом - чудом просто -успел ухватить ее за руку.
Лицо Елизабет исказилось, она глотала воздух, желая вопить, кричать, что-то делать в том роде.
Гастромов потащил ее наверх. Поднял, установил на ноги и сделал все, чтобы придать прочное равновесие.
- Ах-х, хух, ух, благодар-рю! – пахнула она на него дешевыми цветочными духами.
Муж ее мгновенно телепортировался рядом.
Он обхватил ее за талию, и стал, полу рыдая, сотворив рот наподобие квадрата, как погремушку, трясти ее. Великая скорбь угадывалась в его отуманившихся глазах.
Взболтнув ее хорошенько, он прижался к ней, пряча лицо в ее шее, и вздрагивая всем телом, казалось, заплакал.
Елизабет-Елена, тем делом, выглядывала из-за плеча мужа на яхтсмена, на его разлетавшиеся попеременно и сходившиеся в не перестающем изумлении брови.
- Да, Боряж-ш, - твердила она мужу на ушко, - ничего-ничего, пойдём-пойдём-ка.
Значительным светофором одарила напоследок взглядом ошалевшего капитана и только после этого, - этих чудодейственных всех происшествий, парочка, наконец-то, отправились восвояси.
«Черт знает эту партитуру! Возьмут и угонят судно!» - Непроизвольно пришла идея Гастромову.
Глаз у них обоих дурковатый. Ветробойные! Сквозняки в голове. Ох, как все это мне не нравится!»
Он глубоко зевнул, удивляясь сам себе, отправился на вахту.
«Все самое действенное развивается на малых полях, запомни! Остальное – колоски в поле, которым гнить и ранним кормом воронам стать».
Художественная речь Бергца не утопала.
«Женщины… делают свои главные победы именно на малых полях и -успешно. Указывает мужчине на слабые места его».
«Мы? Мы! Мы должны знать, где географически хоть приблизительно находятся наши «малые поля» и там держать фронтир, понятно?» - В полудреме капитану навязывалась философия давнего Берца - журналиста.
…
Утро ветреное, путевОе.
Василий, долго копался в сундуке, нашёл и надел белую рубашку, поставил кофейник, сварил кофе. Два стакана - на поднос и направился в носовую каюту.
Он постучал трижды. Трижды.
И хотел уж ретироваться. Неудивительно - путешественники от пьянящего морского воздуха свежего, вольного крепко спали, наверное.
Не удивительно.
«В девять-то утра?»
«Впрочем…»
Но он услышал какой-то звук за дверью и активное движение, которое тут и прекратилось. Этот звук краткий, скользящий неприятный чем-то, повторился еще раз и затих.
Шорох моря насторожился.
Гастромов тронул дверь, она поддалась, толкнул, вошёл, услужливо пригибая голову и чуть прикрывая глаза, остерегаясь увидеть что-нибудь вдруг неподобающее…
И тут на него налетела простынь, охватили чужие руки за все, - выше пояса, перебивая ребра, за грудь, шею и - до щекотки.
Поднос с горячим кофе полетел на рубашку, обжигая даже подмышки. Кричать, браниться?
«Что происходит?»
- Оу-ух-хах, по-опался! – Визжал голос Елизабет.
Гастромов все ещё пытался там, под простынью, удержать кипящие чашки на своей груди, чтобы не разбить их, по крайней мере, ловил невпопад, воюя одновременно и с тычками, колющими его с той стороны простыни.
- Лю-уди! – Закричал он, когда почувствовал, что жаркая струя кофе уж далеко залетала за штанину, - лю-уди!
Все прекратилось вдруг.
Штиль…
Простынь потащилась с его головы, отдирая заодно несколько волосков.
Он стоял, удерживая пустые чашки за краешки их, и глядел во все глаза, на перспективу, что откроется.
Да, сие было шутка. Шутка и только.
Елизабет смеялась, фамильярно тыкая пальцем ему в грудь, временами оборачиваясь, так же на посмеющегося в такт мужа своего, с накинутым на шее белом кашне, - мужа Борю.
Какое-то неизвестное ощущение протащилось по предплечьям Гастромова, разоружая его совершенно, лишая адекватности, казалось бы, нормального разрешения плана поведения обычного трудового дня.
Муж Боря, как прочувствовал - торопливо сделал шаг.
- Не обессудьте, ох, пардон-с, - у моей жены этакая нелепая привычка – начинать день очень и очень бодренько!
И к жене он обратился:
- Я же тебе говорил, котик, - твои деяния слишком, слишком чрезмерны, и, вот, Гастрономический совсем не был готов к такому. Нужно было начинать как-то, э-э, по-другому, славнее чуть, проще, да?
Последнее он переспросил у капитана.
- Граждане! – С глубоким восклицанием, заглатывая дух, произнёс Василий, нервно подскакивали его плечи.
Елизабет с любопытством стала глядеть ему в рот да откровенно, впадая заодно в полную некую апатию, озабоченность вообще всей этой ситуацией, будто начиная и осознавать что-либо.
«Ей следовало бы объясниться».
Но она не желала ничего больше ни делать, ни говорить.
Она прошла мимо капитана, молча и фыркнула.
- Здесь был кофе, черт дери! – Радостно воскликнул капитан, - две чашки, черт дери, кипятка совершенного!
- О! Какая разлюбезность! Борик, видал? Этот человек так любезен, так любезен…
Ее слова звучали уже позади Василия. И он, и Борюся глядели в то время удивлённо друг другу в глаза, будто с каким-то застывшим вопросом.
«Только к кому?»
- Это правила! – Совсем без шуток ухмыльнулся капитан, - правила! Рядовой режим!
Елизабет полезла наверх.
Борюся ничего не мог возразить никому.
«Как-будто все шагало абсолютно нормально!?»
«Что-то ещё выдумает выверченная эта баба?»
- А никаких правил нет, - ответствовала она там, за спиной капитана в пол голоса, - мы отдыхаем по своей программе, а вы по своей – работаете, значит. Все. Какие правила ещё? В гостинице, глядите, правила, на берегу, там тоже - правила, что ли? И тут правила, на-те, Борик? Это как же? – Выгнув спину обратной дугой, она треснула ею, обращалась к мужу.
Зад мужа Борюсеньки вползал обратно в свою кровать. Посверкивая гладкими пятками, он качал головой, заочно соглашаясь со всем исключительно.
Только сейчас вспомнил Гастромов - Елизабет облачена была в длинную ночную пижаму.
Тем мгновением, реактивно соображая там, что-то, - наверху, она затихла.
Тарахтя чашками, капитан напрягся.
«Бог видит: как перед бурей грядёт!» - Пришло ему.
Та молчала. Борюсик устроился на кровати.
Наблюдая, оттуда, он рассматривал замершего капитана, обнимающегося с грязными кружками.
Гастрономов повернулся, поглядел наверх.
Голые ноги Елизабет обострились выступающими щиколотками.
Она ступила шаг куда-то, и потом по поднимающемуся краю ночной рубахи было понятно – взметнула руки и кричала:
- Где здесь море-э? Эй, где-э? Мо-оре-э, у тебя тоже пра-а-авила-э-э!? Покажи пра-авила!
Дав данную молитву вверх, Елизабет опустила руки и бросила так, между прочим, вниз – увидела его - полностью офигевшему капитану:
- Вот эту разбитую шлюпку, вот эт-ту, вы называете кораблём? И здесь существуют какие-то ещё правила? Ха-ха!
Потом она, дабы точно понять, что капитан внемлет ей - точно, Елизабет встала на коленки, опустила лицо в кают-компанию, ещё раз нашла шоковый вид Гастромова, точечно просверлила зрачками зрачки его: избранно, метко.
Он не находил, ни то, что ответить – вообще, как поступать.
«Затерялся...»
Глава 3
Просто отречься и закрыться абсолютно на заказанную неделю, тщательно расписанную в договоре, он, знал - невозможно.
Невозможно находясь посреди моря в команде, какая бы она ни была – грубить друг другу, не говорить ни слова, и драться, тем более!
«Впрочем, драка, как я понимаю, уже случилась!»
Гастромов полез на выход, не роняя ни слова.
Одна чашка таки выскользнула из рук и, упав, отколола у себя ручку. Казалось бы, незначительная потеря, но это не на шутку расстроило капитана и привлекло необычное внимание Елизабет.
На «Борюсика» вообще…
«На Борюсика вообще не обращай внимание».
«Овощ и только».
- Ну-у, не переживайте так. Это же всего-то посудка. Что там? Борюся, мы купим клей в порту, нет – мы купим супер-клей в лучшем магазине и склеим вашу вещицу. Она будет, как новенькая! Не переживайте же!
Все это капитан слышал в свою мокрую спину.
- Вот нервный какой, да? – Элизабет вернулась в каюту и с грохотом заперла за собой дверь.
- Вот - клеевые ребята! Ха-ха! – Сказал и послушал разбитый свой собственный смех.
Он сел на стул и долго сидел, понимая, что нужно переодеться и прибраться, и ту чашку…
«Необходимо забрать у этой сумасшедшей парочки все колющие предметы. Того гляди, и зарежут или сами себя…»
Гастромов поднялся, сделав усилие, и стал переодеваться.
Потом пошёл в камбуз.
«И что мне им готовить? Что едят придурки из дурдома по утрам? Кажется, гречневую кашу?» - Рассуждалось.
Василий рассмеялся.
«Нет, и все же, интересно, что будет дальше? Вот, правда, интересно! Ведь работа – возить полностью незнакомых людей с разными характерами, судьбами. Да-а-с, вот мужичку досталось! Жаль его».
Гастромов ничего другого не придумал, как вбить по паре яиц на каждую персону и украсить зеленью по краям тарелок.
«Если я сейчас принесу соус или лаваш с йогуртом, они, пожалуй, засунут его мне в …» - Василий снова рассмеялся. – Нет, решительно, люди настроены очень оптимистично! И настроеньице эдак поднялось! И я настроен оптимистично! – Уверил он себя.
«Может быть, я что-то не понимаю в этой жизни? Да, что-то нет!»
Не без опаски спустя полчаса он вышел на палубу к столу, где восседала уже на креслах парочка.
Елизабет, подставив козырьком ладошку, выравнивая ее почти идеально ровно – пальчик к пальчику и - ко лбу, что-то высматривала вдали горизонта моря.
«Борюсик» где-то выкопал газету и читал ее, постоянно поправляя трепыхающиеся на ветру страницы.
Гастромов чуть не перевернул поднос, магическим образом теряя силу и ловкость в руках и снова не понимая отчего, собрал волю и стал делать то, что никогда за три года практики на собственной яхте не делал, - считать шаги до стола.
Его руки тряслись, когда он подошёл со спины к парочке. Он стал устанавливать предметы завтрака, а волнение рук маскировать под редкий реверс шатания палубы.
- Ах, это вы! – Елизабет вскочила с места.
Гастромов дал назад, сверяясь вниманием – что где находится, и все ли он успел поставить на стол.
- Я так виновата перед вами! Так виновата! Извините! – Она подбежала и схватила его за руку. И оба они почувствовали только то, как капитан напрягся всеми жилами и съёжился, словно уменьшаясь в размере.
- Вы милый человек, милый человек, вам нечего, - она посмеялась, обнаруживая ужас в глазах капитана, - нечего бояться. Ну, вы же не с одними нами плавали?
Не с одними же нами, а? – Переспросила Елизабет, ощущая теперь вместе с капитаном следующую метаморфозу, - его охлаждающееся тело.
Гастромов глядел на неё прежним образом – ошарашено и где-то даже более того, и не мог пока ничего с собой поделать.
«Все будет хорошо!» - Плескалось в его голове.
- Так вы что с одними нами плывёте? Вот здесь и сейчас. – Елизабет задалась, а Гастромов взвешивал логику вопроса.
Он нашёлся лишь покашлять.
- Милая, не приставай, не мучь нашего друга! Ему на дорогу нужно смотреть. Видимо, тут разметка имеется. – Борюсик резко обернулся, вежливо улыбнулся капитану и выбросил в сторону вперёд руку, на море, указывая туда - на «дорогу».
- Нет, он должен же вообще говорить с нами, а если запрется тогда, как мы узнаем, что этот человек думает?
- Я ничего не думаю. Отчего я должен думать? – Наконец произнес Василий, отталкивая от себя даму, - я совершенно лояин. Он сказал это вместо «лоялен», и ничуть не смутился, а даже облизнул губы, заканчивая этим словом.
- Да, - кратко произнесла Елизабет, отступила и пошла на свое место.
Василий направился к штурвалу.
…
Весь день прошел без особенностей, то есть без критических черт.
Самое страшное для Гастромова - он мог бы проникнуться, привыкнуть к необычному поведению своих морских постояльцев и потом выйти на берег совершенно необычно обезумевшим.
Это звучало бы неправдоподобно, но идея, кем-то сказанная когда-то, что он мнительный человек стоила того, чтобы отнестись к этому серьёзно, следить самому за собой. И как-то отличаться от неконтролируемой парочки путешественников.
Все большее время капитан, ранее любуясь плоскостями моря, закатами и рассветами, радуясь им, размышляя о будущих планах и ясных событиях, теперь чувствовал - выпадал в какой-то транс.
Он не помнил, сколько уже выпил чашек кофе и съел бутербродов, запивая содовой водой от мучавшей изжоги.
На обед подал устриц с грибами запеченные под молочным соусом, одну из которых, устрицу, Елизабет, не объясняя ничего, выбросила за борт.
Гастромов сам за неё подумал: « Да-да пусть себе плывёт», с ужасом вспоминая о зароке - не сходить с ума. Пили чай, закусывая булочками с корицей.
Он совершенно забыл о супе на основе гороха, который не подал им, а потом решил, что правильно сделал и до вечера съел все сам.
Вечер сгустился внезапно.
Пока Гастромов, весь, пребывая в самом себе, разбирался с шумом в поршнях двигателя и несколько раз напоминал себе, пока не записал это на бумажке, что нужно менять масло в следующий заход, море зашипело, словно закипая в закате солнца, и затихло, распрягаясь с жару затянувшегося дня.
Гастромов врубил лэд-лампу и включил лёгкую музыку.
- Эй, на кубрике, у вас, нет ли другой мелодии? – Спросила Елизабет.
Василий подумал и поставил то, что он ненавидел всеми фибрами – реги какого-то уличного певца, записанного в одном из многочисленных рейсов заказов.
Елизабет и муж поднялись, некоторое время стояли недвижимо, потом женщина резко дернулась и стала выделывать па, разумеется, странные, - выдёргивать руками по сторонам и встряхивать в один и тот же бок головой.
Борюся не отставал – он стал подражать, да так неловко, нелепо, что Гастромов не только пожалел о протоколе налаженного бизнеса: музыка, развлечение, но и сильно зажмурил глаза, только бы не видеть всего этого.
Палуба была перед носом и некуда было деться от эмоциональных возлияний присутствующих.
Капитан то и дело морщился и отводил глаза, особенно когда Елизабет махала ему рукой, чтобы тот присоединялся.
«Какой степенью нужно страдать уродством ума, чтобы этак двигаться! Как этот мужик не разглядит эту чёртову бабу? Насколько можно быть полудурком, но чтобы не разглядеть что рядом с тобой … это уже, ну, просто никуда…! А ещё он и спит с этой…»
Гастромов почувствовал, что от отчаяния и мужского братского сочувствия ему в нос ударило, будто газировкой, которую он пил весь день, и глаза покраснели и даже прослезились.
Одновременно и постоянно почти он ощущал необъяснимое желание бесконечно смеяться.
«Главное – не спятить!»
Радость, та упомянутая, обычная, обычного человека, находящего упоение, торжество от интересной работы, прекрасного вида, хороших мыслей и прочее – нет – не так уж удовлетворяли его.
И если он раньше считал шаги до этой буйной парочки, то теперь считал часы, когда это все закончится, а, впрочем, даже и минуты.
- Эх, капитан! – Кричала вроде того Елизабет, раскачивая тощим торсом по палубе, - у вас, дорогой товарищ, прекрасный вкус!
Борюся покрикивал вроде что-то: Ох-ма, да! Ох-ма, да! Ух-ты, да! – прищёлкивая челюстями и языком.
«Дурдом!» - Решительно остановилось в мозгу Гастромова, и все иное отрекалось входить.
Хотелось в туалет. То, что обдали его с утра кофе, то, что до сих пор происходит и вообще, - ещё ничего не значило. У него было такое настроение сделать дело прямо тут.
«Схожу с ума».
«Это же надо до такого довести!» - Не верил сам себе. Но думать можно много, а пойти надо по делам.
Гастромов стал спускаться вниз. Всего три лесенки и шмыгарем вниз, буквально там еще шаг направо…
«Черт, надо посчитать сколько шагов. Если прыжками, то…»
Нечему, казалось, удивляться, но Елизабет мгновенно выросла рядом.
Гастромов переломчато улыбнулся, из всех придерживая контроль над собой.
Но водянистые глаза «приятельница» не поняла, поняла, как задорный блеск от палящей и хохочущей луны в ореоле цвета блен-де-блана, там наверху.
Она схватила капитана за руку и, что было сил, потащила на танцполе.
И Гастромов, желающей из последней мочи выйти по добродетельным делам оказался в центре кружка супружеской пары.
Он, было, рванул в сторону, но Елизабет так замахнулась, перемежаясь суровостью в знакомом непоколебимом взгляде, что невольно Гастромов стал повторять дурацкие па и все то, на что он был способен.
Упереть руки в бока, чтобы хоть как-то воздействовать, придерживать мочевой пузырь, хотя бы рефлекторно и перебирая ступнями с носка на пятку подпрыгивать.
- Эх, ма-ка! Давай – давай-ка, детянушка! – Заорал вдруг ему в ухо голос Борюси.
«Черт, они же пьяны до полусмерти! Где они запаслись спиртным? По договору ведь…»
- А ну-ка по-апко-ой поддай! – Завопила Елизабет и занесла руку пониже пояса, чтобы ровно угодить капитану по заднице и тут…
Гастромов заулыбался, перекрывая все, что слышал.
Желание пойти по малым добродетелям перенеслась к воспоминаниям горохового супа, который он съел за всех ещё в обед.
Капитан из последних возможностей проплясал змейкой мимо женщины, уверяя и убеждая всем видом своим, по мере порядочным, что она слышала не то, что слышала на самом деле.
- Я - ссать!
И это вперемежку с позором громыханий несвойственного морским желаниям и запахам моря удалось кое-как или как-то завуалировать.
Елизабет остановилась, бессильно опустив руки, провожая взглядом убегающего капитана.
В уборной Гастромов, затягивая пояс, смеялся так, что ударился лбом о стену. Он никогда не думал, что мог так сдавлено, кратко выдавать некое «хи-хи» подряд в серию, что этакое нечто засело в нем химерное, хитренькое и пошлое, которому было чрезмерно весело.
«И это началось!»
У умывальника, ополоснув руки, он долго и серьёзно смотрел на себя в зеркало, пытаясь увидеть самого себя. И здесь главным было то, что ничего в его внешности не изменилось. Совершенно нет!
«Так, что же это? Не я ли здесь главнокомандующий, не я ли устанавливаю порядки и правила поведения на судне? Не я ли, а?» - Спросил он у отражения.
Он провёл пальцами по лицу от глаз к подбородку, оттягивая кожу вниз, и произнёс:
- Все дело в договоре, уважаемый. Нужно было выписывать все детали!
Уходя, он вернулся и снова обратился к зеркалу:
- А кто же знал, кто знал, что такие притепки попадутся!?
Поднявшись наверх, он обнаружил, что Елизабет крутит ручку магнитолы.
- Мне надоели эти песни. Давайте лучше помолчим!
- Вы бы вышли отсюда, прошу вас! – Предупредил капитан.
Елизабет растерянно подняла на него глаза, отвлекаясь на секунду от звуковоспроизводящего прибора. В ней обозначилось что-то беззащитное, хилое.
«Жалкое».
Гастромов впервые увидел, что в этой женщине ничего такого зрелого нет. Нет той грубости, злости.
«И была ли вообще она той, за которую себя выдавала?»
Нет глупости, вычурной надуманной коварности, да просто – отсутствие зрелости.
«Все будет хорошо».
«Ведь она ещё совсем девчонка!» - ужами ползли идеи.
Их взгляды в каких-то понятиях пересеклись. Капитана это ужаснуло, будто и ужалило, но было уже чем-то поздно.
«Самые главные, решающие сражения происходят на малых полях», - снова всплыл силлогизм Берца.
«Где же эти чёртовы малые поля?»
«Отыщи их географическое местоположение!»
«А, может быть, - пришло Гастромову, - в этой женщине-дамочке, Елизабет, что-то имеется ценное, диамантовая крошка? И она вовсе не фрукт? Изюминка есть. И мне – мужчине – вполне бы это понять…»
Невольно он оглядел, полоснул ее диагональю всю мгновенно - всю: никчёмную подмятую фигуру, бледные бескровные ножки, холодное овальное лицо, стрижку с рваными прядями волоковых волос.
Что-то в лице его сверкнуло, и она, как по команде – и она отметила это с удовлетворением, с удовольствием.
Капитан постарался разубедить ее немедленно в этом удовольствии хоть как, - мысленно, жестами, разочаровать ее какой-нибудь нелепой фразой, поступком, действием, хоть в йоту, чтобы выбить из башки Елизабетовской то, что могло бы сделать зарубку, застрять ненарочно и опасно. Но… было поздно?
Она короткими, несмелыми и театральными в восемьдесят пять процентов, шажками потянулась мимо него.
Гастромов стоял, как вкопанный.
Места было довольно, но она нарочно протиснулась мимо него и задевая руку так, что коснулась носом его плеча, ушла.
Борюси-мужа на танцполе не было.
Гастромов постоял ещё немного у штурвала, потом направился к штурманскому столу. Сверялся с навигацией, и думал о чем-то постороннем, - не о деле.
Вышел из кубрика, посмотрел в бурлящие волны моря.
У него снова возникло желание плюнуть туда, за борт, но он только жестко отер губы.
На утро в 8.50 прибыли в порт большого города.
Цветастые бордюры на оснастке перед пропускным корпусом открытой и заселенной цветами окнами. Запах резины, масел, тревожные звонкие гудки морских толкачей-буксиров, шмелями собравшихся у громоздкой баржи гремели цепями якорей и криками-командами из палубы вперемежку с матами.
Шатающееся судно с roll on - roll off – грузом контейнеров будто искал место втиснуться где-нибудь.
Вагоны-платформы слаженно подавались через ворота на отдельные палубы по наклонным аппарелям.
Кипела жизнь.
По причалу шел пожилой мужчина чуть пошатывающейся походкой, держа руки в карманах широких брюк с фуражкой на голове, прикрывшей глаза. Это был Василевский Пётр – рабочий физ-поста, вахтенный сторож.
Он только теперь издалека увидел «ORDO» остановился, не вынимая руки из карманов, но, скрутив там шары-кулаки, выпятив штаны, долго смотрел на яхту Гастромова, будто не узнавая ее.
«Старик совсем ослеп!» - Подумал Василий и махнул рукой в приветствие.
- У вас тут друзья? – Услышал он голос снизу из двери кают-компании, поднимающуюся на палубу женщину с заспанным лицом. Муж Борюся, чуть не проталкивая ее, мало что, различая перед глазами и натирая их до красноты, видимо, чтобы хоть как взбодрить себя, пытался понять происходящее.
- Без друзей никак! В море берег – это уже товарищ. А люди – безопасные буйки жизни. Все наоборот, как на суше, - ломким, но бодрым голосом отвечал капитан.
- А-а-ф! – Кратко раскрыла рот, и не торопясь прикрыть его, произнесла дама.
- Дай мне, пожалуйста, пройти, - попросил муж, теряя терпение.
- Да куда ты все меня толкаешь? – Вскрикнула Елизабет, так же теряя терпение, и обращаясь к мужу в пол-оборота, в пол-лица. Остальная половина, ироническая предоставлялась капитану. И глаза ее надсмехающиеся над человеком, с которым она была всю ночь…
«Странно! Какая же это любовь?» - Подумал Гастромов.
Он стоял во весь рост, с берега Василевский кричал ему, радостно встречая, чайки вперебой орали над головами, желая будто сорвать с голов нечто принадлежавшее им.
- Да подожди ты-ы! – Елизабет повернулась к мужу и кулачком, незаметно для Гастромова дала тому в щеку, как выстрелила. Борюся скрутил физиономию в привычной терпимости и инерции, видимо, обычно утренней процедуры-встряски жены, и за щекой провёл катышком языком, морщась и прилагая руку.
«Зуб выбила, не иначе!»
Елизабет мгновенно обернулась к капитану всем союзом своим, улыбаясь солнечно, моргая белёсыми почти безресничными глазами, и, как бы отвлекая его, посмотрела вдаль, также морщась, но уже от удовлетворения ярким солнцем, засевшего ровно над дальними кровлями высотного покрасневшего от смога города.
- Ого! Куда вы нас завезли! – Она приставила козырьком ладонь ко лбу, прикрывая лишь один глаз. Сзади ей тут же пришёл нелепый толчок от своего спутника Борюси. Он был нечаян и муж - Борюся, сделал мгновенно шаг назад, прикрывая в защите свое лицо, ожидая нового точечно точного оверхенда жены.
- Ну! – Она еще раз повторила ему. - Что же?
- Дай же мне в туалет пройти!
- Какой туалет. Ты, что на даче? Вот… - Из ее языка сорвалось что-то вроде «пррр…», но не договорилось и на следующем слоге. Она подняла изумленные глаза на капитана, молча, будучи свидетелем этих сцен и приподняла плечики. – Это же надо!
- Еля! Пожалуйста! – Требовал муж.
Капитан и Елизабет – оба перевели строгое внимание на недоумевающую физиономию Борюсика.
- Санузел… - хотел, было пояснить расположение Гастромов.
- Туалет внизу, пррр… - Снова прозвучало неопределённое определение мужу от жены.
- А-да! – воскликнул тот.
- А! А! – Вторила назидательно, качнув ему головой Елизабет. – вот тебе и «а-а!»
Борис Епифанович ретировался, труся ряшиками своих длинных белых трусов. Исчез.
Елизабет попыталась вернуть прошлое удобное настроение и снова поднести руку козырьком ко лбу, но осеклась. Мысль опередила ее действия.
- А вы говорите! Какой же это муж!?
Гастромов едва сдержался, чтобы не сказать клише, что де ему-то нет разницы никакой, но что-то сдержало его (что-то!), и он обратился к кличущему его непрестанно голосу Василевского.
Ещё раз махнул рукой ему энергично так, что едва не вывернул плечо. Терпя неприятную боль, он направился к «утке» набросить швартовы и выйти на берег через бортовую калитку.
- И все-таки море есть море, - услышал он позади себя голос путешественницы.
- « Этот парус морской одолел меня,
Эти брови его седоватые
Волновали меня изнутри долой
И горела заря краппо-красная!»
Гастромов обернулся, будто его шарахнуло молнией.
- Как стихи? – Спросила Елизабет.
Капитан с немым выражением физиономии не имел ничего произнести.
«Господи!» - Только сам в себе он услышал увертюру просьбы.
С оловянным видом он направился делать свое дело.
Елизабет скрылась вон из виду. Это высшей степени целомудренное обстоятельство, как чашка кофе взбодрило Василия. Он радовался уже самому малому, казалось бы. Тому малому «полю военному» Бергца, только, наоборот – там, где не нужно рвать позиции, не разрешать бои, где находится тишь да гладь, спокойствие и - исчезновение нынешних клиентов.
Чистая палуба без них ему казалось праздничным новогодним снегом, прибывшим от самого Санты из далекой сказочной страны. Она была так нарядна, так нарядна, - без отоптышей этой парочки Елизабет и Борюси.
«Господи! – Продолжил идею – просьбу - мысль Гастромов, – избави меня от них!»
Спустя еще несколько минут Василевский уже бойко бил по плечу сдержанно улыбающегося Гастромова, желая последнего непременно обнять.
- Что с тобой? – уже взялся трясти его за плечи Василевский, чувствуя, что давний его приятель чудно и едва держится на ногах.
- Ничего, - ответил Василий, утирая вдруг накатившуюся скупую мужскую слезу.
Глава 4
Закурили, сидя на парапете.
Василевский с удивлением глядел на то, как Гастромов, не курящий, давясь и кашляя, упорно заглатывал дым и нервно посматривал по сторонам.
- Да у тебя, братишка, все ли в порядке? – Задался он.
- А?! – Тревожно вернулся к самому себе Гастромов, согласился. – Ну да!
- Так, что?
Гастромов опустил сигарету и наблюдал, как незабвенная парочка клиентов из его яхты переходит лестницу на причал.
Елизабет шествовала впереди, стараясь держать осанку на столь шатком и опасном месте.
На ней были огромные глаза и причудливо выгнутые плечи, готовые, впрочем, броситься вниз по первому зову. Борюся-муж, выставив руки вперёд, шагал позади, стараясь подстраховать своё чудо-пассию.
Елизабет остановилась, огляделась, увидела Гастромова - капитана в компании и весело взмахнула рукой.
- Они? – Спросил Василевский.
Подрагивающие губы Гастромова жевали подрагивающую сигарету. Ответил не сразу. Кивнул.
- Что они тебе? Чем насолили?
Гастромов не мог определиться точно.
- А! Так!
- Ты гляди: «а-так» - какая шустрая-то! Вертлявая! И задом водит! Ты гляди ж! Она, что ль?
- Об-ба, - ответил Василий и почувствовал к радости, как постепенно дыхание его успокаивается.
Он бросил сигарету и обнял приятеля за плечо.
- Не волнуйся, я справлюсь. Мало ли было… Вот только - вот что…
Василевский из опыта жизненного, чтобы не сбить распахивающееся доверие открывающегося товарища, уперся себе под ноги взором, стараясь выражать в лице равнодушие.
Гастромов поднял глаза на него и закусил губу.
- Только вот, что, - продолжил он настороженно, - ты не знаешь ли, кто теперь свободен, и кому передать бы моих клиентов?
- А аванс?
- Все, что брал - верну. Если кто возьмёт…, - и он вдруг вспомнил, что Павел Карташов, яхтсмен, как раз сейчас мог находиться в стоянке, - да, вот, например, Пашка, пусть он все за меня и доделает. Мне ничего не надо, хотя… нет, ничего, пожалуй. Точно, ничего.
- Ага. И сколько ты болтаешься в море?
- Четверо суток.
- И ты хочешь разменяться? Просто так? Что-то я не припомню в тебе этакую дурную избирательность. А если снова тебе «не те» попадут? Пустой консервой будешь ходить? Я вот завидую вам, катерникам, конечно, иной раз…, а потом прикинешь: там - непогода, шторм, там – аккумуляторы подсели, то –перебои с водой… Вот Аркашка Балышевский едва дотянул – пришлось полдня без воды пассажиров таскать.
То, вот, огни изменят и можно угодить под баржу. О буксире «Шквал» слыхал?
- Что?
- На плот перескочили. А потом стояли у мыса «Такель»
- Живы?
- Да. Все.
Василевский помолчал. Снял фуражку, загорелой, сухой рукой поправил торчащий непослушный чуб.
- Все седеешь? – Спросил Гастромов, переменчиво улыбаясь.
- Пена топчет жизнь мою кудрявую.
- Как жена?
Но Василевский не желал говорить о себе, а продолжил прежнюю тему.
- У вас интересная и доходная работа. Я б и в день, и в ночь за штурвалом стоял.
Глаза обоих встретились.
Гастромов, кажется, немо спросил: «Ты серьёзно?»
Василевский как-будто доказывая самому себе, кивнул так же мысленно: «Вполне».
- А с другой стороны…,- продолжал.
- Ты пойми, - перебил Гастромов, - мне нужно кое-что сделать, завершить. Ну… А эти граждане, гражданки – мне мешают.
- Завершить! Тебя, кстати, Осьминов спрашивал. Дозвониться невозможно к тебе. У тебя телефон в порядке?
- Зачем нужен был?
- О, никому не говорит. Конфиденциальность!
А если правда: не знаю точно. Что-то важное. Глаза блестят, сам аж подпрыгивает.
- Он здесь?
- Завтра утром будет.
- Мне ждать некогда. Сегодня отшвартоваться. Так как? – Гастромов посмотрел на Василевского, притирающего окурок о парапет.
- Насчет совета или как?
- На счёт обмена?
- Ты думаешь, я что-то решу, помогу? У меня связи уже не те. Вот, Осьминов…
- Ах, этот чебурек – Осьминов! Я никогда с ним дел не имел, и иметь не хочу. Он – хитёр.
- И настолько же умён. Мне самому интересно, что ему нужно от тебя? И вот что: советую все же тебе дело довести до конца. Договор есть? Есть. Сколько ещё?
- Что?
- Сколько их еще по морю возить?
- Три. Три дня.
- И за три несчастных дня ты хочешь отпустить их на все четыре? Друг, очнись!
Гастромов молчал. Нервные жировички толкались по его лицу, появляясь, то, исчезая вновь.
- Ну, вот. – Не собирался сдаваться Василевский, - Это ты лишишься несколько сотен! И зачем? И ради чего? Ради собственной занудности? Ты ведь занудный человек, правда? Я ж тебя знаю! – Василевский с иронией посмотрел на товарища.
- Да, пусть будет хоть трижды так. Моя работа требует полного внимания. А эти – меня просто бесят!
- Ну-ну-ну! Справься с собой и сделай - доведи до конца. А на зарплату купишь себе что-нибудь эдакое… расслабишься. Выбьешь все из памяти дурное. Я, кстати, на следующей неделе опять вступаю в должность.
- Я понимаю, Пётр, тебе смешно и …
- Мне не смешно. Но страдания рыбака понимаю!
- Нет, тебе , конечно… ирония… Но мне не расслабляться нужно. Да и не пью я. Давно бросил…
- Ты и курить бросил - я видал. – Засмеялся Василевский, бросая взгляд на руку товарища с сигаретой.
- Ну, да. Ну, да. – Подумал и согласился Гастромов, - что-нибудь выдумаю. Расслабиться… У меня планы на бюджет вообще-то. И все серьёзно. Но в этот раз куплю какую-нибудь безделушку, сорвусь, а?
- Вот-вот! И это и будет месть за твоё волнение! Ну, а если вдруг чего, то я составлю компанию!
- Петя, печень!
- Ничего, доктора сказали – хороший стул и анализы хорошие - можно чуть. Какой-то билирубин черт его знает, но он уже в норме. Почти.
- Почти и почти - ничего. Вот у меня – почти!
Василевский бодро похлопал приятеля по гулко отозвавшемуся плечу.
- Ну, а сейчас по пивку?
Гастромов медленно перевёл глаза на восторженного вида приятеля и поднялся.
- Брат! Полбокала - и до вечера с тебя, как с гуся! Идём!
И оба, раскачиваясь, походкой моряка, направились в ближайший бар.
…
- Приветствую, Сашенька! – Василевский высоко вскинул руку улыбающемуся бармену.
- Вот тут, пожалуй, будет хорошо! – Старик указал на свободный столик у окошка.
- Сашенька! – Крикнул он, снова обращаясь к бармену, как только Гастромов уселся. – Нам… А! Я сейчас, подойду! Ты жди здесь, - закончил он, глядя расплывающимися глазами на Василия.
Гастромов смотрел в окно. Там гремел август последними красками, претворяясь раскатистым летом. А листва на деревьях уже желтела. К ранней осени.
- Ну, вот-с! – Василевский присел напротив, - сейчас Сашенька все организует и по-классу! Сегодня креветочка зашла! Как насчёт бокоплавов?
- Не против. Только на том и закончим.
- Окей. Только на том.
Спустя - Сашенька принёс поднос с бокалами пива и закуской.
- Я вот, что думаю, - рассуждал Гастромов в сторону чавкающего старика Василевского, - совесть – ведь она тоже есть.
- А то, как же! Имеется!
- И вот совесть меня мучает больше, чем заработок. Она как-будто оголилась и показалась во всей красе. Мне даже странно как-то становится.
- Ты того с этими своими вывертами - клиентами не очень забавляйся. Сам сведёшь себя на «нет».
- Да мне, хоть что - теперь бы освободиться. Мне бы их стереть, передать.
- Говорю тебе – все клеится отлично!
- О! – Стоило старику Василевскому повертеть головой, и он уже кого-то отметил.
- Да-с, - успел промолвить Гастромов, погружая губы и мысли в пену пенную.
- О! Гляди – к! Осьминов!
Взгляд Гастромова задержался на обмочившихся маслянистых губах, вымаранных мясом вяленой воблы старика. Василевский же успел улыбнуться чему-то приближающемуся.
Капитан увидел, как к ним движется грузная тёмная фигура коллеги- яхтсмена.
- Так, вот что…, - Василевский взял приятеля за руку, - погоди делать спешность! Ничем не проговаривайся. Если, что - успеешь разменяться. Погоди, понял?
Гастромов неохотно кивнул.
- Ну-с! Приятели – шабашники! Как вы тут? – Заявил Осьминов, подойдя к приятелям, первым делом, упираясь похрустывающими костяшками огромных кулаков о стол.
Его крупные зубы заборным рядом толпились вывалиться наружу. И только толстенные губы сдерживали их полное разъязвление. Нос – зрелой картошкой замер, и маленькие глаза весело и умно сверкали в лице.
«Это не к добру! - Зачем-то отметил себе Гастромов, и дополнил, - все - не к добру!»
Поприветствовали друг друга лёгким пожатием рук. На старике Петре Осьминов особо не задерживался, а вот руку Гастромова он подержал дольше.
«Он хотел сказать тебе что-то очень важное!» - Вспомнил капитан слова Василевского.
- Ну, так я скоренько тут к вам причалюсь? – Осьминов постоял, будто ожидая одобрения.
Василевский молчал, начиная себе в себе что-то для себя понимать.
Гастромов кивнул в знак согласия.
«Почему и нет?»
Большой человек, Осьминов, получив «добро», отправился восвояси за своим бокалом.
- Ты, вот, что…, - Василевский повторно тронул руку Гастромову, - молчи лучше. Поболе того, как ты умеешь – молчи и все! Дай ему сказать.
- Значится, плывём? – Спросил Осьминов, дыша неравномерно, сбивчивым прокуренным дыханием, подкашливая, регулярно медленно поднимая ко рту квадратный кулак, совершенно бесполезно, - не претворяя рот, и делая это так – для видимости.
Перед ним - в три четверти опустошённая кружка, которая, по всей видимости, была не первой, а, возможно, и не второй.
Он поглядывал вопросительно то на свою, в ней подрагивающую золотисто-коричневую жидкость, истерзанную пену с обнажённым кругляшком посредине, то на Гастромова, который начинал изрядно, нещадно хмелеть.
- Значится, и мы плывем? – Отметил Гастромов на долгое полудетски вопросительное лицо Осьминова.
- А ты знаешь, дорогой товарищ…, - начал, было, тот, отстраняя от себя бокал, двигая его внешней стороной пальцев, разжимая кулак, и внимательно тут же вглядываясь в Гастромова.
Но был успешно прерван Василевским:
- А ты-то тут как оказался? Говорил, что завтра?
Осьминов перевёл глаза на старика, помолчал, взметнул ироническое выражение, тронул нос.
- А вот ни в радость мне, ни море, ни … - не в радость, Петя! Задержался еще тогда. Делишки небольшие, разборки несложные. С того раза мы с тобой не встречались.
- Ну, да, ну, да. А-ах! – Кратко крякнул Василевский и зачем-то весело подмигнул Гастромову, кажется, полностью с крахом разоблачаясь.
- Ага! Ну… вот, я хотел бы обратиться к нему, - Осьминов повернул палец на Гастромова. – Теперь – к нему. Как ты на это посмотришь?
Василевский непрекословно кивнул, пряча несмелую улыбку в теле распотрошённой вяленой рыбы, и наперед заглядывая в остатки пива.
- Так ты знаешь, дорогой друг, - обратился Осьминов снова к капитану «Ordo», - эти скотины перепутали твоё судёнышко с моим «водоплавающим». - И как, вот, этак можно понять? Перепутать два простых слова, отличающихся и по численности букв и самому смыслу: «Ordo» и «Overdrive»? То есть «порядок» и «ужасающая скорость»? Ты и я! Как? – Осьминов уставился на Гастромова.
Тот не понимал о чем речь, и молчал.
Василевский крякнул что-то громкое ещё раз, привлекая внимание уже и Сашеньки-бармена. Осьминов перевёл глаза на обоих поочерёдно, - сначала на старика, машущего рукой бармену, потом, не ленясь, развернулся торсом, скрипнул под собой стулом – обратился тоже к Сашеньке, указывая и на свою «опустошённость» напитка.
Шевельнув ушами, Осьминов снова обратился к капитану.
- Вы что, заранее сговорились? – Спросил он на полном серьёзе.
Гастромов по-прежнему ничего не понимал.
Скулы старика Василевского тем временем расходились в каком-то азарте, и он странно и так же вопросительно глядел на приятеля, и меньше поглощался состоянием неважного гостя Осьминова, которому что-то определённо и срочно нужно было выяснить.
Сашенька поднёс ещё несколько бокалов.
Все выразили благодарность: Василевский лёгким движением мохнатой седой брови, Гастромов – кивком, Осьминов – лёгким касанием пальцами – кругляками к рукаву бармена. Он, кажется, и тут что-то хотел передать Сашеньке особенное. Но пока тот приклонялся к нему, Осьминов передумал, выпрямился, хрустнув позвонком позади себя, и неоднозначно ухмыльнулся товарищам.
Сашенька ушёл.
Осьминов опустил губы в новый бокал, помочил там их, втянул порцию. Кажется, слышно было, как наполнялся его желудок.
Василевский повторил то же.
Гастромов не торопился. Он наблюдал, как давно уже не было с ним, - фигуры друзей-товарищей медленно словно заполыхали в лёгкой пьянящей дымке их ауры. И было так хорошо и уютно, и хорошо, и уютно, несмотря ни на что. И вообще повсюду здесь.
Он резко поёжился от «эффекта озноба» после непрерывного пития.
- Выйдем? – Предложил Осьминов. Гастромов совсем, как раз, и подумал о том, и не против был выйти в туалет.
Он поднялся немедленно, машинально отодвигая, распрямившимися коленками стул позади себя.
Осьминов проявил подобную юркость и так же встал.
Василевский раскрыл рот от неожиданного каверза событий.
В любом случае ему хотелось знать, - «что - по чем и куда»?
И, кажется, старик тоже засобирался, но был утоплен тут же томным взглядом Осьминова, осадившего его на место.
Пошли.
Гастромов – впереди. Осьминов – сзади, все время, оглядываясь и тяжеловесно приподнимая огромную ладонь в знак приветствия разнообразных лиц. Здесь его хорошо знали.
Зашли в туалет.
Молчали, делая дело.
Гастромов пошёл ополаскивать руки и слышал тугое дыхание Осьминова, который никуда не спешил.
«Мне его что…? Подождать? – Пронеслось у капитана, - как школьник школьника, друг друга - у дверей туалета?»
Все это было не очень приятным. И Гастромов, несмотря, что нега алкогольная была продолжительна и любезна, но даже и у нее задавались вопросы.
- Ты вот, скажи, - наконец, донёсся голос Осьминова, - я же ничего…
Гастромов повторно принялся ополаскивать руки.
Осьминов появился из-за угла.
Пошатывающей походкой на расклинившихся под грузным телом ногах в джинсах, повернул к соседнему рукомойнику и так же стал ополаскивать руки.
«У него большое тело и грудь огромная, мясистая, - зачем-то думал Гастромов, - такого кабана так не завалишь! Я бы – не смог!»
- Я же – ничего…, – продолжил Осьминов, - если вы там переговорили друг с другом, то, что остается?
Он улыбнулся на полголовы ниже - капитану «Ordo».
Гастромов ещё раз оценил тяжеловесность приятеля, но уже в потрёпанном серебре, отражающего их зеркала.
- Сколько она тебе отмеряла?
- Кто?
- Ну, кто!? Эта дамочка.
- В смысле: такса?
Осьминов кивнул, содержа все так же никчёмную улыбку, но Гастромов опередил ее, отвечая, что такса на чартер – самая обычная и приемлемая.
- Вот оно как!
- Да, - капитану нечего было добавить и он легковерно, и открыто смотрел на Осьминова - коллегу. Потом потянул руки назад и засунул мокрые ладони в задние карманы своих брюк, несколько сожалея об этом.
- Тысяч стопку обещала? – Спросил Осьминов.
- Что? – Гастромов не понял.
Вопрошающий молчал, ожидая.
- Если ты называешь тысячу стопкой? – Предположил Гастромов, приподнимая плечи и ощущая, что они предательски дрогнули.
- А! Так значит, ты не в курсе и все ещё может измениться? Отличненько, отличненько! – Осьминов радостно похлопал по плечу Гастромова.
Когда вышли из туалета в помещение бара, Василевский издалека наблюдал за их ходом.
Гастромов теперь - позади, Осьминов широкими шагами, бодро - впереди.
Присели без противоречий.
Старик долго не мог оторвать от Гастромова высоко поднятых и застывших в одном положении – не прекращавшемся изумлении бровей.
Что-то снова глупое лезло в голову «Ordo».
«Да, этот боров меня бы в счёт завалил, но Василевский – старик не оставил бы это дело… Тьфу! Зачем я это все думаю?»
Сидели, лакомились. Разговор расклеился. Все меньше непонятного. Осьминов и глазом не вел на те вопросы (хотя б единственный), что зрел у Гастромова по поводу странного давешнего поведения его и «стопочки».
Далее: Осьминов и Василевский уже потягивали какую-то песенку.
Гастромов думал еще поговорить на тему совести, и своих переживаний на счет чудных нынешних клиентов его рейса, но чувствовал, что старик Петр не давал ему такую возможность, а Осьминов - не нуждался в чужой излишней искренности.
«А как еще добраться до яхты? - Думал Гастромов, - в таком состоянии-то! И зачем так сильно было напиваться? Старик поможет если что дойти… или я – ему…»
В голове шуршал шторм, лодку мозга подбрасывало и кидало вниз, к глубинам бессознания.
Гастромов поднял обмелевшие глаза. И замер.
Перед ним, напротив - столиком, через один на него смотрела Елизабет.
Гастромов зажмурился, не веря глазам.
Борюся – чудо находился рядом – да, и лакал из бокала пиво, поглядывая по сторонам весело, и пошатывая ногами под собой так, что золотистый напиток в бокале его переливался в цвете.
- Да, - вырвалось непроизвольно у Гастромова, - это они!
Василевский – старик и Осьминов не обращали на Гастромова внимание, на его выскользнувшее «восхищение», и передавали в это время друг другу самые избранные анекдоты, смеясь и раскашливаясь.
Елизабет не сводила глаз с «Ordo».
Почти не моргая, глядела. И Василию Гастромову казалось, ей есть, что немедленно сказать. Многое сказать ему именно, именно сейчас. Что-то веское, грязное, жуткое.
Он слышал ее шепотливое дыхание, чаячьи губы, гранённые острыми крыльями своими, бережно отпивающие пену пива. Неутихающий взор, изредка лишь намешивающий отвлечённые отводящие пустые взгляды куда-то в сторону. Для приличия.
Он слышал в среде шумихи пьяных голосов публики, возгласов, рассказов морячьих, звук, и даже отрадного похрюкивания Борюси, мужа ее над кружкой пива, совершенно не различимый кому иному, - звук поставленного ею, стукнувшего плотно дном стакана о поверхность стола.
Она не сводила глаз с капитана. Капитана «Ordo».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге