Опыт Штрауба

ОПЫТ ШТРАУБА

«Как и почему? Да потому что я так сказал»

«Вино из одуванчиков»

Рэй Брэдбери.

Дрожь в кистях почти сошла на нет, когда крыса издохла; миниатюрное сердце из вскрытой, словно консервная банка, грудной клетки перестало трепетать, утихло.

Вот теперь время пошло так, как ему положено, с бодрым темпом, а не как тягучая жевательная резинка. Когда он только приступил к операции, занеся скальпель над белёсым брюхом крысы, дыхание перехватило и на лбу выступила испарина — такое случается в волнительные моменты, — а теперь он мыслил вполне себе здраво и рассудительно, и даже начал наслаждаться процессом. Но, увы, как на зло, фестиваль подошёл к концу, последние фейерверки прогремели в небе и толпы людей поредели.

Рон вскинул голову, прошёлся взглядом по стоящим по ту сторону стола лицам и остановился на наблюдавшим за ним изо правого плеча мистере Пинаци. Тот на протяжении всей операции заглядывал в крысу через его плечо, что, впрочем, Рона нисколечки не нервировало: все его мысли были заняты опытом Штрауба.

— Молодец, Рон, — произнёс мистер Пинаци. Он поочерёдно вырвал иголки из кистей крысы — он же их и втыкал, чтобы зафиксировать тельце на пробковой дощечке; про себя Рон подметил, что втыкая иголки, раздавался хрустящий, напоминающий треск хвороста в костре, звук, а вынимая иголки — вялое чваканье. — Что скажешь, Рон? Как твои ощущения? Нам всем интересно послушать.

Рон посмотрел на своих одноклассников, ни в чьих глазах он не разглядел и проблеска стыда или ужаса.

— Поначалу страшно было, мол, не знаю, рубану её скальпелем как-то не так и всех кровью запаршмачу. А потом нормально; стал органы там рассматривать, сердце. Нормально, наверное себя чувствую... — На миг он утих, задумался. — Нет, нет здесь ничего нормального: мы словно исполняли какой-то непонятный древний ритуал над этой крысой, а вы, мистер Пинаци — наш шаман, а я — посвящённый, а все они — Рон обвёл зажатым пальцами скальпелем, держа его как волшебную палочку, собравшихся, — члены культа. Индейцы в экстазе, только что не танцующие.

Секундное молчание, за ним первые прыски смеха; мистер Пинаци не сводил глаз с Рона, даже когда опускал поднятое из груди крысиное сердце обратно в кровавый свёрток и отводил в сторону миниатюрный краник (у этого предмета есть своё название, но Рон не нашёл нужным его запоминать, поэтому просто обозначает его про себя, как штатив с ниткой или «мини-краник»). Улыбка у мистера Пинаци всегда была, как у верного пожилого пса, отцовской.

— Ну ты и загнул, Рон. Но, в общем-то, сказал чистую правду. Мы все поучаствовали в ритуале.

Не все, вспомнил Рон, одна из девчонок вышла за дверь в самом начале поприща, но не стал этого говорить. Жаль, она упустила столько интересного!

Джуд — один из одноклассников Рона, ткнул пальцем (без перчатки) крысу и поднял окровавленный обелиск над головой.

— А теперь я буду вашим вождём! — прокричал Джуд и прочертил кровавую полосу у себя на лбу и по полоске под глазами.

Смеха такая проделка у класса не вызвала; впрочем, чему было смеяться?

— Смой с себя это Джуд, — сказал мистер Пинаци, держа крысу за хвост и продвигаясь к мусорному ведру. — И не облизывай пальцы — крыса может быть заразной.

Шмяк! Белая распоротая тушка пропала в чёрном. Кое-кто посмеялся.

Джуд постоял, нерешительно переменная с ноги на ногу, готовый, видимо что-то сказать, но удалился из кабинета в уборную. Раковина была и здесь, в этом кабинете, Рон не стал обострять на этом внимание — без Джуда в помещении стало легче дышать.

— А мне понравилось, — подала голос одна из присутствующих. — Хочется ещё раз посмотреть, как крысу разрезают H-образным разрезом и жир с кожи ножницами срезают. Я б сама это сделала.

Мистер Пинаци устало покачал головой и на секунду встретился взглядом с Роном, который прекрасно понял чувства учителя, они явственно читались на его лице: утомлённость и безнадёжность.

— То, что Рон удалял ножницами со шкурки — это называется подкожно-жировая клетчатка, Брум... — он замолчал, вспоминая как зовут одну из валькирией в германской мифологии, — Брумхильда. Хотя ты не ошибёшься, назвав это жиром, по-существу — это и есть жир, но...

Поняв, что смотрит в совершенно пустое, без единого проблеска сознания, кретиническое выражение лица, мистер Пинаци прекратил свои разъяснения.

— У кого-нибудь возникли вопросы?

— А мы будем проделывать этот опыт на человеке?

— Только если у тебя не завалялся в кармане никому не нужный, такой, при убийстве которого не будут ни холодно ни жарко, человек, так ещё чтобы после его убийства, нам не пришлось сидеть в тюрьме пожизненное, ведь по-сути мы будем заниматься вивисекцией, а она, насколько я знаю, наказуема, то, пожалуй, что нет.

Головы разом поникли, комната наполнилась печальными вздохами.

В кабинет вернулся Джуд, лицо и руки блестели на свету, были видны капли воды и мокрые мазки на халате.

— Вытрись, — велел мистер Пинаци.

Джуд вытер руки об полы халата, а лицо протёр рукавами. Снова томный вздох мистера Пинаци: вот каково учить особенных детей: всё им надо говорить, что и как делать, чем-то это похоже на то, что ты переводишь старушку через дорогу, а она тебе шепчет на ухо, что ей надо в другой конец света.

Джуд вернулся в массы, собравшиеся передвигали ногами, освобождая место для самопровозглашённого вождя, он, как на зло, решил пристроиться в середине и в плотной толпе образовалось бельмо с чёрным эпицентром.

Мистер Пинаци подозвал к себе одного из толпы и всучил ему поднос со склянками и инструментами. Сталь громко звякала, пока мальчик нёс поднос к раковине.

Мистер Пинаци снова стал рассказывать порядок выполнения операции, а ученики достойнейшим образом его слушать; пока он говорил, все следили за тем, как мальчик с подносом намывал «ассортимент пыток».

Рон был отвлечён Брумхильдой, копошившейся в мусорном ведре. Рука ушла по локоть, глаза заглядывали внутрь. Она достала из мусорной корзинки крысиное сердце, пальцы и кисть были вымазаны кровью. К рукаву халата прилипла жвачка.

Брумхильда вернулась к группе. Рон решил последовать её примеру, и только начал было обходить стол, раздался тяжёлый шлепок, а следом за ним и звон метала и бьющегося стекла.

Мальчик с подносом упал и все без исключения сгрудились вокруг него. Джад чуть не подскользнулся, но смог удержать равновесие, выбросив руки в разные стороны и выгнув тело, словно пшеничный колос в поле; вокруг распростёртого тела блестела вода с осколками и скальпели, ножницы, пинцеты.

— Надышался эфира, — констатировал мистер Пинаци.

— А где конвульсии? — спросила Брумхильда, тыкая носочком ботинка плечо мальчика. — У крысы были предсмертные конвульсии.

— Он просто потерял сознание, поэтому конвульсий и не было. — Мистер Пинаци поскрёб лоб. — На человека эфир действует по-другому, тем более, он от него не задохнулся, как лабораторная крыса. И конвульсии её были не посмертными — крыса могла очнуться в любой момент, если бы Рон регулярно не прикладывал смоченную эфиром ватку к её носу. Крыса была жива, пока мы вскрыли её грудную полость. Да и после она была жива, вплоть до остановки сердца.

Кто-то многозначительно кивнул головой.

В воздухе повис вопрос, который все боялись задать. Мальчик был никому не нужный: у него не было родителей и вырос он в приюте и должен был вернуться в него сегодня вечером, только зная, какие там работают люди, недосчитавшись одного ребёнка никто ничего и не заметит. Его словно и нет вовсе. Джад открыл рот:

— А мы проведём над ним опыт? Также вытащим сердце?

— Это было бы круто, — на лице Брумхильды заиграла улыбка, веснушки под глазами стали ещё пестрее, чем были до этого. — Чур я прикалываю его к дощечке!

— Раз тут такое дело, Рон, как ты смотришь на то, чтобы провести опыт Гольца? У тебя хорошо получается резать. Что скажешь?

Рон многозначительно кивнул.

— Значит проводим опыт Гольца, решено! — мистер Пинаци воздел руки к небу. — Хватайте его за руки и лодыжки, несите на стол, не забудьте приложить вату с эфиром к лицу, и мы приступаем!

2 ноября 2025...

НЕСЧАСТЬЕ

Сколько я себя помню, Несчастье всегда жил здесь и был ещё до моего рождения.

В доме ему была отведена отдельная каморка без окон, в ней не было проводки — соответственно и напольной лампы, само собой света. Помещение настолько маленькое, что в нём едва хватало места на одного, точнее, на одного человека как раз таки и хватало. Сам я там никогда не был, но видел план дома на чертежах: каморка расположилась почти в самом центре дома, и места в ней столько же, сколько в могильной яме. Я как-то спросил у матери, зачем строить дом с заранее отведённым местом под склеп, на что она мне горько улыбнулась и устало помотала головой, так ничего и не сказав в ответ на мой вопрос, на этом диалог окончился.

Несчастье — наш дальний родственник, не сказать, что любимый. Скорее наоборот — никто не мог переносить его на дух, и выгнать, к сожалению, тоже не мог. Он был болен, у него была дряблая, исконно белая кожа, вся покрытая сыпью и наростами. Как мне тогда казалось, он был ещё и слепым. Запомнился Несчастье своим отвратительным, никогда непрекращающимся сухим кашлем. Бывало его слышно было даже в душе, когда во всю хлещет вода. От его кашля по спине пробегали мурашки и передёргивало, будто неожиданно услышал скрип школьной доски.

Иногда мы с семьёй наблюдали, как Несчастье открывал свою дверь и по час-два, оставляет её открытой, чтобы стухший воздух из каморки выхлестнулся наружу и внутрь втёк новый, свежий, наполненный кислородом воздух. В общем, провертривался. Когда это происходило, мы старались не выходить из своих комнат, или, если мы были чем-то заняты, бросали дела и ретировались в укромное местечко. Вонь стояла ужасная, от неё выворачивало наизнанку. Несчастье нам во всю досаждал.

В праздники мы его не замечали. Под смех и крики не слышали его кашель из каморки — к слову, его никто никогда не звал ужинать, веселиться, праздновать, (и я даже не знаю, чем он питался, и куда испражнялся — загадка, а делал ли он вообще это?); лишь если сильно прислушаться и абстрагироваться от всеобщего веселья, можно было уловить больные отголоски его существования.

Но в горе, Несчастье не выходил из головы. Когда кто-то из семьи заболевал, он словно вампир, набирался от чужой боли сил: начинал кашлять как не в себя, активнее распахивал каморку на проветривание и даже, как бы это не было почти невозможно в столь маленькой комнатушке, ходить из угла в угол и что-то нечленораздельно бурчать. В такие моменты мы все его ненавидели.

Однако, в последние годы Несчастье стал совсем тих. Кашель его стал редким и не таким сильным, как в былое время. Несчастье — старик, я это уже понял, раз он жил в доме ещё до меня, а мне стукнуло добрые пол века, значит ему никак не меньше сотни, при том что он ужасно болен, жить ему остаётся немного. Поэтому я предпочитаю писать о нём в прошедшем времени, предвкушая сладкое будущее без него.

***

Ночью, засыпая, я больше ничего не слышу, и вонь в доме из его каморки куда-то запропопастилась. Мы с женой считаем, что Несчастье уже не жилец. За его дверью не слышно ни звука уже как неделю. Подождём ещё немного. Его кашель, останется в доме навсегда, и будет приходить к нам призраком, но сам он — никогда.

Из его каморки выйдет славный чулан.

7 ноября 2025...

ПРИТЧА

Мы живём заблуждениями. Так вышло, что наши заблуждения ведут нас к истине. Кричим: путь тернист, но права останавливается мы не имеем! Остановись мы хоть на миг и брось короткий, всеохватывающий взгляд назад — мир, которым мы его видим, но далеко не знаем, что лежит за его горизонтом, покренится и вовсе схлопнется. Тогда, чтобы избежать мирового хлопка, мы должны идти. Идти навстречу заблуждениям и истинам.

Окунаться в ледяную, пробивающую до мозга костей воду придётся одним — все будут заняты поиском собственной истины и забудут про тропу, что вела в густой тёмный лес к кристалически чистому озеру. И как оказались мы в подземной пещере среди сталагмитов и капающих сталактитов, если шли знакомым, известным нам путём? Никто не знает. Может, заблуждались?

Неужто мы заблуждались...

24 октября 2025...

Кафке 101 год спустя. «Птичка в клетке щебечет, домашние ею любуются».

ЗВОНОК

Робин помнил о телефоне о котором все остальные позабыли.

Отец отошёл в мир иной вот уже как пол года кряду, а он всё ещё держал в голове снимок: как один из приятелей Робина старшего суёт в передний карман пиджака телефон покойного и целует того на прощание в лобик. Ни слов, ни слёз, один поцелуй и выполненный долг. После похорон отца ему вбилась в голову одна навязчивая идея — позвонить. Вот только он то и дело откладывал созвон на тот свет; но знал, что когда-нибудь наберётся мужества и кликнет в контактах нужное имя.

Эта непонятно чем вызванная идея отдавала мерзким гнилостным послевкусием, и только подумав о том, чтобы звонить покойному отцу... куда? под землю? в персональный гроб?.. и ожидать, что кто-то (этот кто-то, конечно же, его отец, кто же ещё, другой покойник?) снимет трубку — и давай трещать языком? После таких мыслей, Робин чувствовал себя некрофилом. Однако, от задуманного не отказывался.

Он хотел узнать, что ждёт плохих людей после смерти. Был бы Робин старший хорошим, приличным семьянином и учтивым родителем, сынишке никогда бы и в голову не пришло планировать подобное. Даже в его тридцать лет, с измученной щетиной и лишними десятками фунтов, он не забыл, как отец сажал его под домашний арест, за драки в школе и кражу шоколадных батончиков из магазина. Он никогда его не бил — за это Робин отдаёт ему должное, — но он умел превратить выходные в скуку.

Выйдя на балкон, закурив «кэмбел», Робин принялся листать списки контактов. Пальцы дрожали, его охватила эйфория. Ему это нравилось.

Он кликнул номер отца, раздались гудки. Через пару мгновений, когда Робин уже не ожидал ничего услышать, и готов был нажать «отбой», но только из чувства любопытства оставался висеть на линии, на другой стороне сняли трубку...

21 октября 2025...

ПИСЬМА ОДДИ

Кливленд. Огайо.

11/27/2001

«Один шаг — и ты здесь, другой — уже там; ничего особенного, когда ты — великан...»

«Большой — Маленький» Одди Мэтуэн

Одди, мой друг!

Мне так нравятся твои рассказы и сочинённые тобой стихи. Слов не хватает, чтобы передать, как они меня волнуют и будоражат! Детская литература для тебя оказалась родной стезёй, не так ли? Ключик-то, о котором ты всегда твердил, оказался именно от этой двери. И года не прошло, как слава посыпалась на тебя с неба, точно первый снег.

Пишу тебе, чтобы поздравить и сказать, что я горд знакомством с тобой. Нет, я серьёзно. Никаких подколов. Я предельно серьёзен!

Помню, было время, ты ночевал в моём подвале между двух стиральных машин и питался тем, что моя жена состряпает на завтрак и ужин. А в обед ты перебивался чем мог, потому что возможности прийти в мой дом и разделить с нами трапезу у тебя не было — на ткацкой фабрике ты перерабатывал, чтобы соскрести доллар-другой. И нет, напоминаю я об не для того, чтобы испортить тебе настроение или принизить. Я хотел сказать, что даже тогда, я не переставал в тебя верить, и взял под крыло именно по этой причине — я знал, что когда-то ты полетишь.

Я уже похвастался перед всеми, кем только мог: «Когда-то в моём подвале обитал один известный писатель, может знаете такого, зовут Одди Мэтуэн».

Твои книги и некоторые черновики до сих пор лежат в кладовой, надеюсь, ты когда-нибудь заедешь ко мне на кружку кофе, мы славно поболтаем и ты их заберёшь. Не то, чтобы они мне мешают, просто подумал, что может там есть что-то, что бы ты захотел опубликовать или переписать. Нет, твои рукописи я не читал, но если ты их не заберёшь, боюсь, с искушением я не совладаю!

Насчёт твоих работ — потрясающе. Я буду читать их детям. Признаться, в книгах ты более чувственный и нежный, чем в жизни. По крайней мере, в жизни ты не стараешься таким быть.

Ладно, я прощаюсь. Надеюсь, скоро увидимся!

Твой друг — Мэтт.

Кливленд. Огайо.

04/07/2002

«Её улыбкой можно было разить на повал. Собственно, что она и делала: улыбалась всем отверженным людям, убивая в них злость...»

«Сновидеца» Одди Мэтуэн

Одди, друг, как жизнь?

Слышал о твоей помолвке, жаль не сумел присутствовать на свадьбе — приглашение так и не пришло. Скорее всего у них на почте что-то случилось и они потеряли моё приглашение. У них такое часто случается. И у тебя, как на зло, нет моего номера телефона, чтобы мне позвонить. Уверен, по этому поводу ты сильно сетовал и растроился. Помню, как мы поклялись присутствовать на свадьбах друг друга ещё в школьные годы. На моей ты побывал, а я на твоей — нет. Извини, Од, приношу глубочайшие извинения за моё отсутствие!

Сколько вы планируете заделать деток, а? Готов спорить, что много. Но ты не забудь мне сообщить, когда уже будешь нянчиться с малышами, я с радостью помогу тебе с ними посидеть.

Насчёт твоей «жемчужины» — роман выдался что надо. Вестерн, подумать только! А я-то думал, ты укоренился в болоте детских сказок и прозы для подростков.

Кстати, полистал кое-что из твоих рукописей, — извини, не смог удержаться, — и нашёл парочку очень интересных историй о привидениях. Кажется, издательство такое может заинтересовать. Приезжай и забери их, Од, они взаправду очень классные!

Ладно, давай друг, буду ждать от тебя вестей.

Дюпрей. Южная Каролина.

09/09/2002

«Колкость — это когда ты сумел высмеять себя в лице чужом...»

«Смех» Одди Мэтуэн

Приношу свои соболезнования, Од, по поводу твоей жены. Мне очень жаль, что так вышло, но у Проведения на всё свои планы, так ведь?

Не к месту, понимаю. Не это хочется слышать, когда ты в горе. Но знаешь, никто не виноват, что твоя жена выбежала на дорогу в ливень, а водитель фургона просто напросто не справился с управлением: скользкое покрытие, плохая видимость и всё такое. Мы — то есть, я и моя жена, тоже скорбим по твоей утрате.

Недавно я видел тебя в живую. Ты стал совсем плох. Исхудал и порос срамной щетиной. Тебе бы в порядок себя привести, на людях всё-таки бываешь и книжные вечера устраиваешь. На одном из них я как раз тебя и видел. Послушал твою тираду о современной прозе и был, признаться, весьма удивлён, так сказать, не въехал в тему. Я даже подумал, что обознался, и на сцене не ты, а совсем неизвестный мне человек.

Раньше ты говорил совсем другие вещи. Чувственные и трогательные, цепляющие. А на сцене ты только и делал, что гнал всю ту чушь, что гонять новички в этом деле.

Смерть жены здорово тебя развернула, Од. Не мне это тебе говорить, но я говорю: «здорово развернуло!»

Надеюсь, ты в скором времени встанешь на ноги. К слову, я тогда не смог получить твой автограф, на книгу, которую купил на свои деньги как раз для этого случая ещё пол года назад (хотя, как мне помнится, ты обещал присылать по экземпляру каждой вышедшей в бумажном или твёрдом переплёте). До меня очередь не дошла: ты подарил автограф только двум людям, а после заявил, что вечер окончен и отказался расписываться у других, схватил свои вещи и сбежал через чёрный выдох. К сожалению, я не смог тебя догнать и поговорить.

Поправляйся. Твой друг.

Кливленд. Огайо.

05.01.2003

«Ты мог быть кем угодно, — негодовал отец, — почему ты выбрал быть негодяем?..»

«Задира» Одди Мэтуэн

Это моё последнее письмо, Одди, больше я тебе не напишу.

Боюсь, все мои хорошие мысли о тебе развеялись, будто их и вовсе не было, всё ветром унесло. Ты мог не навещать меня, но дать ответ хотя бы на одно из моих писем я заслужил, разве нет?

Ты уже как год ничего не пишешь, и вряд ли когда-нибудь вновь сядешь за это дело. Последнее тобой написанное — отстой и дерьмо, понятно?

Всё ведь началось ещё до смерти твоей жены, да? Когда ты жил у меня в подвале, вслушиваясь в гул стирающегося белья, там ты и потерял человечность? Скорее всего так. Не мудрено, что человек рискует потерять себя в условиях немногим лучше, чем тюрьма. Только реабилитироваться обратно ты не смог, а маску нацепил, чтоб я тебя за порог не выгнал и под зад не пнул. Ты просто боялся и выживал, я это понимаю. И поэтому прощаю.

Да, в своём последнем письме я говорю тебе: я прощаю твою грубость и невежество, твою гнилую натуру и бестактность, которые ты приобрёл, как стал известным.

Твоя жизнь явно не лучше моей, и ненавидеть тебя за это — ниже моего достоинства. Будь ты сейчас здесь, я бы обнял тебя и сказал, что любил тебя, как своего родного брата. Однако, ты отвернулся от меня, от семьи, ото всех, и пребываешь в своём «счастливом» одиночестве.

Надеюсь тебе хорошо. Надеюсь ты получил, то, чего желал. Всего тебе самого лучшего.

Твой когда-то друг.

10 декабря 2025...