Опыт не пропьёшь

Глава 1

Суббота. Утро.

Голова гудит так, будто внутри неё бригада молдавских строителей укладывает асфальт. Причём не где-нибудь, а прямо поверх извилин.

Я лежу и боюсь открыть глаза. Потому что если открою, свет хлынет в зрачки и окончательно добьёт моё сознание, и без того израненное вчерашним юбилеем Палыча.

Палычу исполнилось шестьдесят. А мне сегодня, по ощущениям, все сто сорок.

Рядом шуршит жена.

Жена в субботу утром — это не человек. Это стихийное бедствие с функцией планирования. У неё просыпается синдром повышенной хозяйственной активности.

— Толя, — говорит она голосом прокурора. — Толя, вставай. Надо съездить в строительный, купить плинтус. И на обратном пути завезти мою маму на дачу.

Вы слышали?

Плинтус. И тёща.

В один день.

Для человека в моём состоянии это не планы на субботу. Это смертный приговор через повешение на этом самом плинтусе.

Я собираю всю волю в кулак и открываю один глаз.

Мир качается.

— Люся, — хриплю я голосом раненого партизана. — Я не могу. Я болен. У меня, кажется, этот… кризис среднего возраста. В острой фазе.

— У тебя кризис среднего литра, — отрезает Люся. — Вставай, алкоголик. Опыт не пропьёшь. Справишься.

Вот эта фраза меня и зацепила.

«Опыт не пропьёшь».

Это же вызов.

Пропить, положим, можно многое: получку, премию, совесть, фамильный сервиз и даже уважение участкового. Но внутренний профессионализм — его действительно водой не разольёшь и водкой не растворишь.

Я встал.

Шатаясь, как мачта во время шторма, доковылял до зеркала. Оттуда на меня посмотрел человек, который явно видел лучшие времена. Возможно, ещё при Иване Грозном.

Но опыт включился сразу.

Во-первых, реанимация.

Дилетант что бы сделал? Наглотался таблеток. Или, не дай бог, полез бы похмеляться, превращая субботу в бесконечную пятницу.

Но я мастер.

Я иду на кухню, открываю холодильник и достаю… нет, не рассол.

Рассол — это попса.

Я достаю кефир. Капаю туда три капли лимонного сока, щепотку соли и каплю табаско.

Коктейль называется «Второе дыхание сантехника».

Выпиваю залпом.

Желудок сначала удивился. Потом возмутился. Потом подчинился авторитету.

Второй глаз открылся сам.

Во-вторых, маскировка.

Люся не должна понять, насколько мне плохо. Иначе начнётся пиление. А у меня сейчас от одного звука пилы может треснуть барабанная перепонка и отвалиться душа.

Опыт подсказывает: женщину надо загрузить информацией.

Я выхожу в коридор с деловым видом, беру блокнот и строго говорю:

— Так, Люся. Плинтус плинтусу рознь. Нам нужен ПВХ с кабель-каналом или шпонированный под дуб? Учти, если кривизна стен больше трёх миллиметров на метр, шпон не ляжет. Придётся шпатлевать. Ты готова к шпатлёвке?

Люся замерла.

Женщины уверенно чувствуют себя в быту, но перед строительной терминологией пасуют даже самые сильные.

— Ну… я не знаю, — растерялась она. — Давай обычный, пластиковый.

— Отлично, — киваю я, хотя сам держусь за косяк, чтобы не уйти в астрал. — Теперь тёща. Мама едет с рассадой?

— Наверное…

— Если с рассадой, надо освободить багажник. Но у меня там зимняя резина. Значит, задние сиденья складываем. Хотя если мама поедет с помидорами, рассаду лучше ставить в салон. Мама держит баклажаны на коленях, ты — плинтус, я контролирую угол заноса. Но если плинтус три метра, его придётся пустить через люк.

— У нас нет люка.

— Вот именно. Поэтому нужен предварительный замер диагонали салона с учётом антропометрических параметров твоей мамы.

У Люси дрогнул глаз.

Я понял: пошёл контакт.

— И ещё, — добавил я, добивая научным подходом. — Если брать плинтус до тёщи, он может войти в конфликт с рассадой. Если брать после тёщи — рассада войдёт в конфликт с плинтусом. А если всё это совместить, мы получим замкнутую транспортно-бытовую систему с высоким уровнем эмоциональной турбулентности.

Люся посмотрела на меня долго. Очень долго.

Потом махнула рукой.

— Ой, всё, Толя. Иди ложись. Мы с мамой на такси съездим. Плинтус на следующей неделе выберем. От тебя сейчас толку, как от козла молока.

Победа.

Чистая, блестящая победа опыта над бытовым насилием.

Я с достоинством вернулся в кровать, завернулся в одеяло, как Цезарь в тогу, и закрыл глаза.

Всё-таки великое дело — квалификация.

Её, родимую, действительно не пропьёшь.

Главное — вовремя перевести быт на язык высокой науки.