Зоя Афанасьева

Оптина Пустынь. Духовный оазис России

Эпилог

Закладка:

Зоя Афанасьева

Ты – Оптина! Из сумрака лесного,

Из сумрака сознанья моего,

Благословенная, ты выступаешь снова,

Вся белизна, и свет, и торжество!

Я каждый камень бережно узнаю,

Иконку на столбе и старый твой паром,

Уже лепечет мне струя речная,

Уже встает за лесом отчий дом.

Твой колокол – он цел. Ты слышишь: над лугами

Плывет его протяжный, влажный гул,

И падает, и ширится кругами —

Так полно он, так медно он вздохнул…

Открыты храмы. Узкая дорога

К той паперти высокой привела

Меня и мой народ, мой горький, мой убогий,

Едва дошли мы – ноша тяжела…

Сама земля намолена годами:

Она хранит священный прах могил…

Вот по тропинке мелкими шагами

Идет старик: он немощен на вид,

Но блещет лик незримыми лучами,

И в львиной мощи старец Леонид,

Кротчайший к слабым, перед сильным строгий,

С учениками по лесной дороге

Идет проведать новозданный скит;

Макарий с. книгой, благостный Антоний,

И с посохом тяжелым Моисей —

Стоите вы под храминой ветвей,

Написаны искусно на иконе,

Иконе леса, неба и лучей.

I. У истоков великой Оптины

Черноризец Авраамий

Вступление

Время, протекшее с 1764 по 1796 год, по справедливости может быть названо периодом оскудения обители: постепенно клонилась она к упадку… Даже доходило до того, что, кроме самого настоятеля, не было в обители другого иеромонаха. Уже одно это обстоятельство достаточно показывает тогдашнее бедное положение Пустыни, из которого извлечь ее могла только десница Того, Кто убожит и обогатит, смиряет и возносит во благовремении, и всегда почти непостижимым образом для человеческих мудрований.

Мы увидим впоследствии, как неожиданно совершилось дело возрождения клонившейся уже к закату Оптиной Пустыни, как вступила она в жизнь новую, преобразовательную, возглавляемая человеком, на смиренной гробнице которого будет означено им самим незадолго до смерти предначертанное: «Многогрешный черноризец игумен Авраамий…» Это ему, благословенному возобновителю Оптиной Пустыни, приносим мы сегодня паше признательное благодарение, делая попытку воссоздания его подвижнического жития – в назидание и вспомоществование всем труждающимся и служащим в нынешней достославной обители.

Свято-Введенская Оптина ПустыньСвято-Введенская Оптина Пустынь

… В 1815 году завершены были строительством и освящены приделы оптинского Казанского собора – Крестовоздвиженский и Георгиевский. Эти духовные торжества были последнею радостию, увенчавшею труды боголюбивого старца. Телесные силы его заметно ослабевали, постоянная болезнь делала бремя настоятельства неудобоносимым. Это и понудило игумена Авраамия обратиться к правящему Калужскому архиерею с прошением, текст которого для нас с вами представляет сегодня несомненный агиографический (житийный) интерес.

Краткая биография Оптинского игумена Авраамия, им самим начертанная и включенная в прошение на имя преосвященного Евгения, епископа Калужского и Боровского (1815 год)

Начально поступил я, из мирского звания, Московской епархии в Никольский Песношский [1] монастырь, в 1790 году, где и был пострижен в монашество, а равно и посвящен во иеромонаха; а из оного монастыря, в 1796 году, по резолюции его высокопреосвященства митрополита Московского Платона, определен в означенную Оптину Пустынь строителем, а в 1801 году бывшим преосвященнейшим Феофилактом, епископом Калужским, произведен в Лихвинский Покровский Добрый монастырь в игумена и в том же году ноября 25 дня, по прошению моему, и паки из оного перемещен в Оптину Пустынь на строительную вакансию; и во время моего настоятельства в оной Пустыни, при помощи Божией, присовокуплено моим прилежным старанием немалое количество прибытку обители святой, а именно: церковной утвари, ризницы и разного церковного украшения, а равно же немалое количество вновь разного монастырского строения созиждено, о чем всей братии небезызвестно и всем ближним окрестным благодетелям; а притом же небезызвестно и о том, что я одержим желудочными спазмами, и сия моя болезнь чинит мне немало препятствие и неудобство в рассуждении понесения необходимых монастырских забот по заведению общежительных образов; а к тому же почасту бывает со мною дурнота, по причине моей болезни, от нечаянных огорчений и препятствует мне ежедневно быть в церкви Божией, отчего, по общежительному заведению, немалое бывает упущение к благоустройству братии, почему и чувствую себя быть неспособным к управлению настоятельскою должностию.

Того ради, ваше преосвященство, милостивейшего моего отца и архипастыря всепокорнейше прошу: меня нижайшего уволить от настоятельской должности и позволить мне жительство иметь в сей же Пустыни в уединенной келии, с тем, дабы я мог довольствоваться содержанием монастырским, как-то: трапезою, одеждою и обувью, также и дровами для келий моей; а за прилежное мое попечение и управление обителью и за понесение моих трудов девятнадцатый год не соблаговолите ли, преосвященнейший владыко, мне определить по смерть мою из общественных оной Пустыни доходов на самые нужнейшие потребности, по причине моей болезни, для издержки по сто рублей в каждый год, то есть половинное количество жалованной суммы, положенной на оклад при своих местах игуменам.

О чем всенижайше и прошу сие мое прошение принять и по оному учинить вашего преосвященства милостивейшую архипастырскую резолюцию…

Август 1815 года.

Историограф Оптиной Пустыни архимандрит Леонид (Кавелин), извлекший в XIX веке из архивных дел это «всенижайшее прошение», по прочтении так прокомментировал его: «Столько-то умеренны были желания этого человека, который в 19 лет совершил то, что чаще бывает делом столетия, т. е. воссоздал и поставил на прочном основании обитель, уже близкую к конечному запустению, и, невзирая на все это, руководимый христианским смирением, искал передать свой игуменский посох другому, потому что расстроенное трудами здоровье уже очевидно препятствовало ему посвящать свою деятельность на пользу обители, которую он всегда предпочитал своей собственной. Смиряясь, он называл себя неспособным, тогда как признавали его необходимым; и, как милости, просил уделить себе, обнищавшему ради Христа, самое необходимое от средств обители, можно сказать, им созданных…»

Оптинский игумен Авраамий проживет в родной обители еще полтора года и 14 января 1817-го мирно почиет сном праведного. Притружденный старец погребен был под папертью Введенской соборной церкви. Но по прошествии двадцати лет, в 1837 году, с этой, южной, стороны был пристроен придел во имя святителя Николая Чудотворца – таким образом место погребения о. Авраамия оказалось уже в самом храме, что весьма примечательно. Возобновитель Оптиной Пустыни, ее духовный пестун и игумен-устроитель, мощами своими возлег он под плитами главного монастырского храма. Да нерушима будет эта древняя российская святыня – обитель Оптинская, молитвами своих упокоившихся старцев охраняемая!

Первое оптинское братство, собранное игуменом Авраамием, первые страницы истории обновленной, восставшей из запустения Оптиной Пустыни на заре XIX века… Перелистаем старинные монастырские летописи, поименно помянем по выцветшим, ветхим синодикам досточтимых отцов и братии наших.

«Дать тебе огородника Авраамия?..»

Во второй половине XVIII века Оптина Пустынь входила в Крутицкую епархию, которая территориально начиналась на подступах к Москве – от церкви во имя иконы Божией Матери «Живоносный источник» на Воробьевых горах – и продолжалась до Тарусы и Медыни в калужских пределах. В 1799 году была учреждена Калужская епархия – в ее состав и вошла Оптина Пустынь. Буквально за три года до этого события, в 1796-м, митрополит Московский Платон (Левшин; 1737–1812), объезжая свои владения, посетил угасавшую Оптину Пустынь (в которой к тому времени оставалось, увы, три монаха, один из них – слепой) и нашел местоположение ее для пустынножительства очень удобным. Замысел святителя был таков: для возобновления в пришедшей в упадок обители подвижнической жизни необходимо учредить здесь общежительное насельничество. За образец решено было взять Песношский монастырь, расположенный в 65 верстах от Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, в Дмитровском уезде.

За основателем монастыря, преподобным Мефодием Песношским, сохранилось наименование – спостник и собеседник св. Сергия Радонежского. Исполняя волю своего великого наставника, Мефодий сам трудился при строительстве пустынножительной келии – «пеш ношаше» деревья через речку. Оттого-то, как говорит предание, за обителью и осталось навсегда имя «Пешноша» (или же – Песноша, для более удобного произношения).

Закладка:

Давайте посмотрим, как зародилась мысль владыки Платона, связавшая на какое-то время тесными узами духовной преемственности и зримой материальной подмоги две древнейшие российские обители – процветавшую в ту пору Песношу и запустевшую Оптину.

В 1795 году митрополит посетил Песношский монастырь. Пробыв здесь несколько дней, он не оставил ничего без осмотрения и был изумлен повсеместным порядком и чиноположением, чистотою и хозяйственностью. Он взошел даже на высокую монастырскую колокольню для обозрения дивных подмосковных окрестностей и сказал сопровождавшему его архимандриту: «Пешноша в моей епархии – вторая Лавра». После этого посещения владыка часто стал обращаться к песиошскому настоятелю о. Макарию (Брюшкову) с тем, чтобы он со своей братией и в других вверенных московскому архипастырю обителях «завел общежитие» по образу Песноши. Отцы же, как свидетельствует монастырский летописец, «сделавшись настоятелями, помнили и твердо хранили общежитие пешношское». Вот к чему склонялся замысел владыки и в критических оптинских обстоятельствах. Мы приведем сейчас рассказ, который в чем-то сродни, духом своим, повествованиям древних патериков. Записан он был в Оптиной Пустыни со слов бывшего келейника игумена Авраамия – впоследствии оптинского иеромонаха отца Филарета.

«О. Авраамий, состоя в братстве Песношского монастыря, пред назначением своим в настоятеля Оптиной Пустыни был огородником и спокойно, в простоте сердца, занимался своим послушанием, не ища и не желая ничего иного. Когда иеромонах Иосиф[2] отказался от должности за болезнию и митрополит Платон стал просить старца Макария дать в Оптину Пустынь для ее устройства совершенно способного и вполне благонадежного человека, старец с обычною своею простотою отвечал: «Да у меня нет таких, владыка святый! А вот разве дать тебе огородника Авраамия?..» Преосвященный, поняв, что хотел выразить такою оговоркою старец (т. е. что совершенства нет на свете и трудно отвечать иначе на требование: дать человека совершенно и вполне способного и благонадежного), не спрашивая ничего более, приказал представить к себе о. Авраамия. Архимандрит Макарий, спустя некоторое время призвав к себе Авраамия, приказал ему приготовиться ехать с ним в Москву для некоторых покупок, а по приезде в столицу представил его к архипастырю. Тогда только узнал о. Авраамий о своем назначении. Тщетно, по чувству смирения, отпрашивался он у своего старца о. Макария, представляя, что налагаемое на него бремя выше его сил, поставляя на вид свои немощи и болезненное состояние. Советы голутвинского[3] старца Самуила и песношского Ионы убедили его не уклоняться настойчиво от звания Божия, и он вскоре отправился по назначению, напутствуемый благословениями старца и любившей его братии».

Было в то время о. Авраамию 37 лет. И тут же заметим, что так же, как и его песношский настоятель старец Макарий, был он родом из г. Рузы Московской губернии.

«Стопы моя направи по словеси Твоему…» Путь пролегал к калужским пределам – в благословенную Оптину.

Два воза подмоги

Прибыв в Оптину Пустынь, он нашел в ней крайнее запустение. «Не было полотенца рук обтирать служащему», – вспоминал о. Авраамий. На всем лежала печать упадка и оскудения. «А помочь горю и скудости было нечем; я плакал да молился, молился да плакал».

В чем же конкретно выражалось это бедственное и жалкое положение древней обители? Расстройство внутреннее (т. е. самой монашеской жизни), расстройство внешнее… Строения, за исключением только Введенской соборной церкви, были все деревянные: оставаясь в течение нескольких лет без поддержки, они пришли наконец в совершенную негодность, так что одна лишь братская келия (да еще настоятельская) способна была вмещать монашествующих. Братство обители состояло всего из трех человек, и в числе их не было ни одного иеромонаха; что касается новоприходящих на послушание трудников – то они здесь не появлялись уже с незапамятных времен. Казалось, конечное запустение святого места почти неминуемо. Но… «невозможное для человеков – возможно для Господа». Посмотрите, как меняется тональность повествования архимандрита Леонида (Кавелина) в его исторических хрониках при одном только упоминании о новом оптинском строителе: «В сем благочестивом настоятеле, двадцать лет управлявшем Оптиной Пустынью, собранная им братия видела назидательного отца, обитель – попечительного и искусного правителя, посторонние видели в нем пример истинного христианина и указателя деятельной духовной жизни».

Приснопамятный восстановитель Оптиной Пустыни, до своего «черноризства» – рузский мещанин, как свидетельствует его послужной список, «уволен обществом в монашество 1789 года, а определен указом в Песношский монастырь в число братства в 1790 году и уже в 1791-м, 6 апреля, был пострижен в монахи. Затем следуют основополагающие вехи его жития: принятие священнического сана (т. е. иеромонашество) в 1792 году и назначение строителем в Оптину Пустынь – в 1796-м…

Прожив два месяца в богоспасаемой Оптинской обители и не видя, по человеческому размышлению, ниоткуда помощи к исправлению плачевного ее состояния, «и скучая, – добавлял в воспоминаниях сам о. Авраамий, – по своей духовной родине и прежней мирной беспечальной жизни», он отправился на Песношу. И не просто чтобы открыть старцу о. Макарию свою скорбную душу, но и молить его снять непосильное бремя, коим представлялось возрождение Оптиной. Но вышло иначе.

«Старец принял меня с отеческою любовию и, выслушав мои сетования о скудости вверенной мне обители, велел запрячь свою повозочку и, взяв меня с собою, поехал по знакомым ему помещикам. Они в короткое время, по его слову, снабдили меня всем необходимым, так что я привез в монастырь воза два разных вещей. Возвратясь со сбору, старец пригласил меня отслужить с собою, а после служения и общей трапезы, совершенно неожиданно для всех, обратился к своему братству с такими словами: «Отцы и братия! Кто из вас пожелает ехать с о. Авраамием для устроения вверенной ему обители, я не только не препятствую, но и с любовию благословляю на сие благое дело».

По призыву старца за о. Авраамием добровольно последовали сразу же несколько человек – позднее число волонтеров от Песноши значительно увеличилось. Кроме того, к монашествующим присоединились еще и сторонние трудники. Вот так и составилось братство, которого давно уже не видела в своих стенах разорявшаяся постепенно Оптина Пустынь. Из одного оптинского документа тех лет (а точнее – первого года обновления обители) мы узнаем имена двенадцати первых песношских отцов и братии, которые прибыли в наши края, на берега Жиздры, с богоугодной духовной миссией. Сохранила монастырская летопись и скупые сведения о том, как сложились монашеские судьбы некоторых из них.

Навсегда останется в Калужской епархии сподвижник о. Авраамия иеромонах Пимен, который после Оптиной был определен строителем в Мещовский Георгиевский монастырь, а потом, уже в сане архимандрита, стал настоятелем Лихвинского Доброго монастыря, где и упокоился. Иеродиакон Афанасий по посвящении в иеромонаха был одно время духовником отпиской братии, затем пребывал в отшельничестве в Рославльских лесах, а скончался в Свенском монастыре на Орловщине в 1844 году. Потрудились во славу Божию песношцы и в Малоярославецком монастыре: сначала его строителем стал о. Парфений, вскоре на смену ему пришел еще недавний послушник Максим – в иночестве о. Маркелл, а затем эту должность занял о. Мефодий, который позднее возглавит знаменитую Тихонову пустынь близ Калуги, но скончает свои дни в возлюбленной Оптиной, куда в молодости призвал его Господь к делу возобновления. И вот еще одно имя песношское: инок Макарий был сперва игуменом в Малоярославце, а потом – архимандритом, управляя обителью в бедственный для России 1812 год и труждаясь премного после разорения малоярославецкой святыни.

Казанский собор в Оптиной Пустыни

Приснопоминаемые отцы и братия наши! Только что названные поименно и те, которых мы сейчас перечислим: иеромонах Иоанн, уставщик о. Иона, о. Феодосий, которого уведет Божий Промысл настоятельствовать в отдаленный северный архангельский монастырь, иеромонахи Ферапонт, Иоасаф, Сергий и многие другие, которые придут вслед за первой песношской братией (апостольским числом двенадцать!), укоренятся в Оптиной Пустыни и в соседних с нею обителях и воспитают целую плеяду достойных иноков. Возросшие в духовной школе оптинского настоятеля – игумена Авраамия, вы вознесли горе не только монастырские стены и шпицы башен и колокольни, но и людские сердца. Та тропа, которую проторили богомольцы к Оптиной в дни вашего здесь пребывания, разовьется в ветвистый путь паломнических странствий. Православная Русь сдвинется с мест в поисках духоносных старцев – мудрых наставников и милостивых утешителей.

Закладка:

Все это будет потом, а пока…

До утверждения на прочном основании возрождающейся Оптины иноки сии должны были бороться со многими напастями, претерпеть и глад, и хлад, и поношения. Никто, однако же, не роптал на свою участь, и все сподвижники доблестного Авраамия, сильные единодушием, перенесли угнетающую оптинскую нужду с христианским самоотвержением. И все устроялось ко благу затеянного предприятия. Оптина оживала.

Дело о мельнице

Как часто в монастырских записках, на страницах летописи, повествующих об Оптиной Пустыни периода ее хозяйственного упадка и духовного оскудения, мелькает слово «печальный»! Однако тут же летописец оговаривается: что, дескать, и в это «печальное время» находился некий посланец Божий, который, ревнуя о сиротской обители, проявлял о ней деятельную заботу. Так и один из многочисленных предшественников о. Авраамия – казначей иеромонах Арсений – снискал себе память у оптинской братии последующих лет тем, что первым рассмотрел тщательно права Пустыни на старинную мельницу и затем предъявил их гражданскому начальству. И до самой кончины своей ходатайствовал он но этому делу, дабы возвратить бедной обители главный источник ее доходов. Но дело оказалось столь запутанным, столько раз решалось то в пользу козельского градского общества, то частично – в удовлетворение иска просителей, что так и не была поставлена в делопроизводстве последняя точка. Буквально за год до вступления о. Авраамия в управление Оптиной ее священноначалие, подуставшее от скучных и отяготительных раздоров с беспокойными соседями по ту сторону Жиздры, вероятно, желая навсегда пресечь судебную волокиту, приняло решение в ущерб обители. Спорную мельницу сдали мирским в аренду с ежегодной выплатой монастырю по шестидесяти рублей. Но это стеснительное условие, к счастью, было нарушено с приходом нового настоятеля.

Итак, дело все о той же мельнице. Дело, принявшее совсем иной оборот.

В 1798 году настоятель Авраамий подал в Правительствующий Сенат прошение, в котором доказательно представил исторические права Оптиной Пустыни на примыкающие к ней земельные угодья, «равно и мельничное место». Пару лет еще потянули с окончательным решением, но все-таки мельница навсегда была закреплена за монастырем. Мы предприняли нечто вроде краеведческого разыскания и установили, что этот доходный объект притязаний козельчан, старинная мельница, построенная еще в начале XVIII века иждивением братьев Желябужских[4], находилась в предместье Козельска, на речке Другусне: рядом с плотиной стояли мельничный амбар и изба-клеть, огороженные забором. Без малого столетие монастырская мельница находилась в постороннем владении, пока не отстоял ее настойчивый отец Авраамий.

Были у обители и другие, дававшие ей постоянные доходы мельницы, о которых упоминает сам настоятель в одном из донесений Калужской консистории: на речке Сосенке, при железном заводе Масалова – с сукновальней и с постоялым двором, да так называемая «Болотская», напротив монастыря, за Жиздрой, на речке Клютоме. «С рыбных же ловель, – добавлял он, – и от лесу доходу никакого не получается».

Тогда чем же жил монастырь – и кормился, и строил?

Известно, что с 1797 года (т. е. практически с самого начала водворения о. Авраамия в новой для него обители) Оптина Пустынь получала «в ежегодное милостынное подаяние» от казны 300 рублей ассигнациями – знак благосклонного внимания императора Павла Петровича к русским монастырям. Пожалованы были также пруд для рыбной ловли (оказавшейся не очень-то пропитательной) на Митином железном заводе в окрестностях Оитиной и одна из трех упомянутых мельниц – «Сосенная». Так царскою милостью была внесена лепта в начальное благоустройство обители, и братство ее на какое-то время оказалось обеспеченным в самых насущных потребностях жизни.

Но, как мы уже знаем, Оптина досталась отцу Авраамию в таком запустенном состоянии, в такой порушенности всего монастырского уклада, что приходилось очень крепко думать не только о хлебе едином, но и о подъятии духа подвижничества, о возрождении почти угасшей монашеской жизни. Введя в обители примерный внутренний порядок, отец настоятель снискал ей уважение и почтение всего окрестного населения и по мере увеличивавшихся от того средств занялся и материальным устройством – с помощью доброхотных дателей, сочувствовавших ему.

Пространное отступление в историю создания и поновления оптинских храмов попечением игумена Авраамия

Главная святыня нынешней Оптиной Пустыни – Введенский собор (по которому и называется обитель Свято-Введенской) – упоминается в Козельских писцовых книгах первой трети XVII века (когда храм был еще деревянным). Кстати, именно из них стало известно то название монастыря, которое несет в себе долю дополнительной историко-краеведческой информации: «Государево, Царево и Великого Князя Михаила Феодоровича всея Руссии богомолье, монастырь Оптин Макарьевы пустыни на реке на Жиздре, а в нем церковь Введения Пречистыя Богородицы древяна…» Появление этого названия – «Макарьева пустынь», по предположению исследователей, связано вот с чем. Подробности благодатного обращения и последующей за сим жизни легендарного отшельника Опты (в прошлом – разбойника), по недоведомым судьбам Божиим, навсегда сокрыты от нашей любознательности. Можно только домысливать «гадатсльно», что Опта при пострижении в монашество был наречен Макарием, почему и пустынь его (в которой, вероятно, он сам и был первым настоятелем) удержала за собою на какое-то время наименование, означенное в старинных писцовых книгах.

В 1750 году ветхий деревянный Введенский храм был разобран и на месте его был воздвигнут каменный, но, увы, в недалеком будущем, по крайней бедности обители, не могли поддерживать его в должной мере внимательности и заботливости. То убогое наследство, которое досталось нашему почтенному восстановителю Авраамию, в преизбыточно реалистичных чертах охарактеризовано в монастырском «Историческом описании». В соборном храме стекла были выбиты, и от крика поселившихся там галок с их детенышами невозможно было совершать богослужение. А при очистке собора из его глав и из-за иконостаса было вытаскано «несколько возов галочьих гнезд». Заботливый Авраамий усердно занялся восстановлением Введенского собора, как трогательно замечает историограф, «в его первобытном благолепии». Неоскудевающая рука Всевышнего, конечно же, и в это душепопечительное дело внесла свою царственную ленту. В 1797 году некий козельский поручик Ф.И. Рахманинов в храмовом приделе своего небесного тезоименитого покровителя – мученика Феодора Стратилата – вознамерился на свой кошт иконостас новый вырезать, а также вызолотить его и написать святые образа иконным греческим писанием. С прошением «дозволить» сие и обратился о. Авраамий к высокопреосвященному Платону. Изъявленное усердие козельского гвардейца поддержано было архипастырской резолюцией: «Бог благословит! Се видите, что иные вас оскорбляют, а других Бог возбуждает к вашему утешению». Последнее замечание, понятно, относилось и к тем тяжбам, которыми пришлось заниматься новому настоятелю, и к тем доброхотным жертвам, коими поднималась обитель.

Главный монастырский храм и далее будет возрастать и расширяться (ибо и число братии умножалось, и от приходящих богомольцев становилось все теснее) иждивением оптинских благотворителей и старанием уже других настоятелей.

Во дни многотрудного управления обителью игуменом Авраамием украсилась оная трехпрестольным Казанским храмом, первый камень в основание которого был положен в 1805 году, а завершено строительство к 1811-му. Среди оптинских сказаний о чудных событиях, сопровождавших те или иные начинания в благословенной обители, обращает внимание эпизод из истории возведения Казанской теплой церкви. Мы передаем его в записи архимандрита Леонида (Кавелина).

«Во время обновления Оптиной Пустыни приснопамятным настоятелем ее о. Авраамием, когда разбирали старую деревянную ограду, в числе прочей братии находился на этой работе и иеромонах Макарий, бывший впоследствии архимандритом Малоярославецкого Черноострожского монастыря. Он имел несчастие упасть с верху ограды, на том самом месте, где ныне утвержден фундамент Казанской церкви, и ушибся смертельно. Во время своей жестокой болезни благочестивый инок молил Пречистую Богородицу, да продлит ему лета живота; и вот, в сонном видении, увидел он себя в доме помещицы Козельского уезда, села Фроловского Елены Семеновны Сабуровой слезно молящегося пред Казанскою иконою Божией Матери, ей принадлежащей. Проснувшись после сего благодатного видения, о. Макарий почувствовал облегчение от болезни и в то же время дал, от полноты благодарного сердца, обет: по совершенном выздоровлении ехать в дом г-жи Сабуровой и отслужить там молебен виденному им во сне образу Богоматери. При исполнении этого обета о. Макарием г-жа Сабурова в разговоре объявила ему, что она имеет намерение построить в одном из своих сел храм во имя сего образа, прибавив притом: «А если согласитесь устроить его в Оптиной Пустыни, то я с радостию отдам эту икону вам в обитель и сверх того пожертвую деньгами на постройку». Иеромонах Макарий, возвратясь в обитель, передал желание г-жи Сабуровой игумену Авраамию, который, приняв это известие за знак особой милости Божией к его обители, немедленно решился устроить на месте происшествия, послужившего поводом к предложению г-жи Сабуровой, теплую церковь во имя Казанской иконы Божией Матери».

Закладка:

Исполняя свое обещание, Е.С. Сабурова вместе с явленной в сновидении чудотворной иконой прислала о. Авраамию значительную сумму денег на церковное строение. А иеромонах Макарий, так облагодетельствованный Царицей Небесной, ездил, по усердию своему, за сбором подаяния на окончательную отделку храма.

Ныне возраставшая на глазах наших, взметнувшаяся в синеву небес многоярусная оптинская колокольня в пору возобновления обители была совсем иной. В монастырских документах примечательны два момента по поводу этого сооружения – архитектурной доминанты всего оптинского средоточия. Во-первых, была изначально колокольня «готической архитектуры», во-вторых, имела самое непосредственное отношение к пришедшему в Оптину Пустынь деятельному и расторопному настоятелю (недаром закрепилось за ним – «учредитель и зодчий»): «Построена в 1803 году тщанием игумена Авраамия, на мирское подаяние».

Нынешняя, завершенная отделкой, колокольня пока еще не имеет никакого живописного оформления, а потому небезынтересно вспомнить, какие значимые, дивные иконы украшали ее Святые врата, расположенные в нижнем ярусе: с наружной стороны сиял над ними образ Господа Саваофа, а с внутренней, т. е. со стороны монастырского двора, – Знамения Пресвятой Богородицы. Этот образ Пречистой по иконографии восходит к древнейшим Богородичным иконам. Так, в катакомбах святой Агнии в Риме имеется изображение IV века Богоматери с молитвенно распростертыми руками и с Предвечным Младенцем на коленях. «Стеной необоримой» называли эту икону, так что место ее на монастырских вратах выбрано не случайно: «Радуйся, иноческих обителей покров и снабдение, радуйся, благодатное ограждение!..»

С верхних ярусов колокольни открывался (как впрочем, и сегодня) прекрасный вид на Козельск и его окрестности, утопающие в благоуханных яблоневых садах и прорезанные лентообразно извивающимися речушками – малыми питательницами быстротекущей Жиздры. А среди колоколов был один, праздничный, увековечивший даже имя игумена, столь плодотворно способствовавшего Оптиной: «Колокол сей устроен в Козельскую Введенскую Оптину Пустынь 1815 года февраля 23 дня. Лит в Туле, на заводе Черниковых; весу в нем 213 пудов… при игумене Авраамии. Мастер Аким Воробьев».

Преподобные старцы Оптинские

Что построено еще, что поновлено и дополнено в авраамиевское зиждительное двудесятилетие?

Упомянем церковку Владимирскую в глубине монастырского двора, – искусной архитектуры, крестообразная, с полукружными боковыми завершениями. Даты сооружения – 1809–1811 годы, строительный материал на постройку пожертвовал надворный советник Петр Петрович Камынин. В храмовых полукружиях устроено было шесть келий для помещения «больничной братии». («Здесь престарелые и слабые старцы находят себе отраду, помощь и удобство к духовной жизни», – замечает летописец.) Церковь так и называли – больничная.

Не забудем, к чести строителя-игумена, рассказать и еще об одной примечательной постройке, своеобразной монастырской святыне, овеянной оптинским духом любви, назидательности и мудрости. Речь пойдет о доме настоятеля – до наших дней сам корпус не дошел, но зато долгие годы (дожив до нынешнего возрождения Оптиной) сохранялся «домик-близнец», точь-в-точь повторивший в 1819 году постройку совсем недавнего настоятельства Авраамиева.

По правую сторону от больничной церкви во имя Владимирской иконы Божией Матери располагался «корпус настоятельский, деревянный, на каменном фундаменте». Просторными сенями разделялся он на две половины: справа – покои настоятельские о четырех комнатах, а слева – келии братские (числом тем же), размещались в них келейники игумена. Дата постройки – 1812 год, расцвет созидательных трудов игумена Авраамия, положенных в основание благополучия врученной ему «на поправку» и ставшей родной обители. У дома с мезонином было и свое «парадное» назначение: предназначался он для отдохновения (в келиях второго этажа) посещавших Оптину архиереев. Кстати, на сей раз в качестве благословляющего зодчего выступил сам епископ Калужский и Боровский – преосвященный Евлампий, по плану которого и был выстроен настоятельский корпус. (В Оптиной он желал провести остаток дней своих в молитвенном покое.)

Два старинных изображения – дома настоятеля и его приемной келии – хотя и относятся ко времени преемников игумена Авраамия (сразу же следующих за ним), все-таки сохранили обаяние эпохи возрождения Оптиной первой трети XIX века во всей красе новизны, упорядоченности и монашеского благолепия.

Замечательно, что все основные монастырские постройки, воздвигнутые под смотрением отца Авраамия Оптинского, по своему расположению относительно друг друга составляют правильное подобие креста. Так и в зримом образе обители утверждалась спасительная мысль о крестоношении – как главном подвиге монашества.

Оптинское братство – на службе Богу, на службе людям

Шел 1808 год. Внешнее устройство обители, ее новые храмы, братские корпуса, разведенный внутри монастыря фруктовый сад и многие другие усовершенствования говорили сами за себя: расцвет Оптиной радовал богомольную Россию. Но у настоятеля вместе с тем появилась и новая скорбь. Вверенная ему обитель жила по законоположению о монастырских штатах 1764 года, которое предписывало содержать в Оптиной Пустыни… не более семи монашествующих с настоятелем! И не было у игумена прав взять под свой кров желающих принять иночество, даже тех, коих он почитал достойными. Посоветовавшись с единодушною братиею, о. Авраамий решился выйти с очередным прошением – на сей раз на высочайшее имя: у государя императора Александра Павловича испрашивалось благоволение об умножении числа оптинского братства.

«Оная Пустынь, – писал настоятель, – издревле состоит на своем пропитании… Положено семь братии и с настоятелем, кои едва могут совершать Божественные Литургии, а иные посещением Божиим бывают одержимы болезнями; почему священнослужение отправляется с крайней нуждою, и через оное, стекающимся в число братства разного звания людям, равно приходящим из разных мест богомольцам, наносится ощутимое прискорбие; почему я, движим ревностию к Богу, хотя и желал бы всеусердно доставить тем стекающимся слушателям душеспасительное удовольствие каждодневным совершением Божественной Литургии, но иногда оного выполнить не можно, по малобратственному числу…»

Отец настоятель сожалел о том, что желающие воспринять на себя монашеский чин, по неимении праздных вакансий, «с великим прискорбием выходят вон» – удаляются из обители. А в ней к тому времени собралось уже до пятидесяти человек, которые неотступно просили игумена «о водворении их в монашеском чиноположении». Он же, в свою очередь, смиренно испрашивал «прибавить 23 человека, чтобы составилось тридцать – комплект на братство».

По ходатайству преосвященного Феофилакта, епископа Калужского, благочестивый монарх всемилостивейше удовлетворил оптинское прошение. Воодушевленный настоятель, как замечает летописец, и в последующее время не ослабевал в трудах своих и попечении о благе обители. С увеличившимся братством и церковные службы обрели полноту и благолепие. Вот что нам известно об этом с тех давних лет.

Еще с 1795 года в Оптиной был введен устав Песношского монастыря (предшественником о. Авраамия – строителем Иосифом) – тридцать лет по нему и правилось храмовое богослужение. И только при настоятельстве преподобного Моисея Оптинского на смену пришел устав Коневского монастыря[5]. Служились ежедневные литургии, вечерни, после вечерней трапезы вычитывались молитвы и помянник с поклонами. Пение клиросное было старинное, столповое. В Оптиной издавна с особым тщанием относились к поминовению усопших благодетелей обители: древнейший из синодиков – от 1670 года, а всего поминалось по четырем помянникам более 50 тысяч имен. Так что завет упокоившихся исполнялся неопустительно – и на проскомидии, и на литиях, а также во все субботы вселенские.

Был еще заведен трогательный общежительный обычай: в конце каждого месяца отправлялась братская панихида по отцам и братиям святой обители сей, ежегодная память которых приходилась на данный месяц.

Но, видно, сильно докучала врагу спасения рода человеческого обновлявшаяся и возмужавшая в духе Оптина, что он с первых же шагов ее преуспеяния стал вламываться в мирное течение монастырской жизни, мобилизуя в ряды своих приспешников человеков злобных и нерадивых. Не будем идеализировать прошлое: во все века находились гонители и лихоимцы, обманщики и корыстолюбцы, которые поругание святыни за грех не считали и страхом воздаяния обременены не были. Козельские обыватели, инвалидные солдаты, подраспустившиеся крестьяне наносили обители постоянный ущерб, а братии – всегдашнее огорчение. В подтверждение невыдуманности обличений наших – вот подлинная грамотка жалобная самого батюшки Авраамия, в которой по пунктам перечисляются «ущербы и беспокойства» со стороны козельчан и деревенских. Это у труждающихся-то монахов, по бревнышку и по кирпичику поднимавших древнюю русскую обитель, – и лес воруют, и на монастырских хуторах ловят рыбу «усильственно», рубят хворост и выкашивают луга обительские. К примеру, доподлинная жалоба: «Сего мая 7-го числа увели пару монастырских лошадей, и хотя воры уже нашлись, но козельские присутственные места не делают обители никакого вспоможения, а паче оных воров защищают». А это уже ближе и понятнее нам, нынешним, в нашей территориально приоптинской жизни: «Летом ходят по нашим [монастырским] дачам и поют песни, что во время божественной службы слышно в церкви…» Удивительно, далее последует то, что сегодня, увы, уже кажется анахронизмом! Оптинская челобитная дошла до калужского губернатора А.Д. Облеухова, и по его предписанию велено было местному начальству «взять надлежащие меры для ограждения целости монастырских владений». Но самое главное: «подтвердить козельским гражданам, дабы они хранили должное к обители благоговение». Не осталась в час искушения и сама братия монастыря без мудрого духовного вразумления владыки Платона – да не уповали бы чрезмерно на человеческие средства защиты и вспоможения: «Святая монашествующих жизнь все сии напасти или отвратит, или терпением препобедит, а Бог, видя терпение рабов своих, невидимо защитит».

Закладка:

И завершая эту главу, присовокупим то немногое, что известно об Оптиной в грозный 1812 год, обуреваемый нашествием иноземцев на Россию и вторжением их в калужские пределы. Тишина безмятежная оптинская огласилась стенаниями сокрушенных сердец при первых же вестях о бедствиях Отечества. Храмы обители, открытые с утра до глубокой ночи, были полны народа, который слезно молился, да сотворит Господь со искушением и избытие. Игумен Авраамий принял некоторые необходимые меры предосторожности, собственно от него зависевшие. Церковную утварь, содержимое ризницы, монастырскую библиотеку уложили в сундуки и спрятали в специальной палатке под соборной церковью. В пятнадцати верстах от обители братия приискали в дремучем бору, окружающем Пустынь, недоступный по положению своему овраг с пещерой, чтобы удалиться в него на первый случай при возможном появлении врага. Но вражеские полчища были остановлены у Малоярославца и обращены в бегство – Бог отмщений пролил на святотатцев чашу своего праведного гнева. В тот победоносный день служилось в Оптиной Пустыни благодарственное коленопреклоненное молебствие, и своды Казанского храма оглашались хвалебными песнопениями в честь Заступницы Усердной, имущей державу непобедимую. Торжество церковное завершилось крестным ходом вокруг обустроившейся, разросшейся обители. Ликовал и древний Козельск, спасшийся от нашествия нового Батыя под щитом своей священной твердыни – обители Оптинской.

Нечто о личности настоятеля

Назначением настоятели преобразовываемой Оптиной Пустыни о. Авраамия опытный песношский старец Макарий вполне оправдал доверенность и боголюбивое желание Московского митрополита Платона (Левшина). Оптина восстала – если и не из пепла, как в нынешнее ее второе возрождение, – то, по крайней мере, из «сени смертной».

Но так ли гладок и последователен был личный, протяженностью в двадцать лет, оптинский жизненный путь игумена из подмосковной Песноши? Отнюдь нет. Судите сами даже хотя бы по перепадам вот этих хронологических данных.

В 1796 году начинает о. Авраамий свою трудническую и многопопечительную деятельность в Оптиной Пустыни. И уже через три года, в 1799-м, как только открылась Калужская кафедра и возглавил новую епархию ее первый епископ – преосвященный Феофилакт, он-то и устремил свое заинтересованное внимание к возрождающейся обители. А глубже и точнее – к труждающемуся настоятелю. И когда в следующем, 1800 году, московской купец Терентий Целибеев пожертвовал солидный капитал на возобновление еще одной древнейшей калужской святыни – Малоярославецкого монастыря, владыка призвал о. Авраамия и поручил ему… опять-таки начальное, из мрака забвения выводящее устройство сей обители: «яко человеку в общежитии довольно обращавшемуся и сведущему в распоряжении строения общежительных монастырей». Поручение исполнено с успехом и по проложенному оптинским отцом пути пойдут его же выученики: иеромонах Оптиной Пустыни Мефодий будет поставлен на должность строителя Малоярославца (позднее переместится в Калужскую Тихонову пустынь), а на смену ему придет все из той же «Оптины» иеромонах Парфений. Еще один год трудов и дней оптинских – и «за отличные услуги обители к общей пользе» о. Авраамий поставляется в игумены, но… уже другого, на этот раз – Лихвинского Покровского Доброго монастыря, правда, с одновременным управлением и родной Оптиной. Батюшке всего лишь 42 года, а непомерность трудов и забот дает себя знать. Но не только просто человеческая немощь, но разумное пастырское опасение, как бы не нарушилось заведенное им в Пустыни благоустройство, подвигли отца Авраамия отказаться от нового достоинства. Преосвященный уважил просьбу «старца» (именно так он и назван в монастырской летописи!), и о. Авраамий по-прежнему был оставлен начальствовать только в одной Оптиной, но уже – в игуменском сане.

Славный бытописатель Оптиной Пустыни, ее бывший постриженник и трудник на книгоиздательской ниве, архимандрит Леонид (Кавелин) по крупицам собрал – из устных преданий и библиотечных рукописных сокровищ – все, что касалось незаурядной личности оптинкого настоятеля. Реконструированный портрет привлекателен прежде всего своей достоверностью.

Как начальник братства, им самим собранного, о. Авраамий был строг и взыскателен, но отнюдь не своенравен. Введя в поднимаемой обители новый порядок образцовой нестяжательной жизни, он сам был строгим блюстителем сего и личным примером воодушевлял и подвигал к точному исполнению монашеских заповедей в делах общежития, а также и своих начальнических приказаний и распоряжений. Иноческая прямота диктовала и стиль обращения с братией: каждый в своих личных нуждах без посредников, коих не жаловал, мог обратиться к нему, за что и любили его оптинцы. А его сердечное простодушие, соединенное с духовной мудростью и увенчанное достоподражательной жизнью, внушало к нему невольное уважение. Радушный и приветливый, милостивый и сострадательный, без всякого даже намека на корыстолюбие таким он запомнился многочисленным посетителям обители.

Главная святыня Оптиной Пустыни – Введенский собор

Сохранился замечательный документ – подлинная «Духовная грамота», написанная рукой «многогрешного черноризца игумена Авраамия», в которой ясно запечатлены личные свойства достопочтенного старца. Составлена она была еще в 1810 году (т. е. за семь лет до кончины), во время болезни батюшки, а вскрыта уже при его погребении. Вот уже воистину – ни во что не вменяя земное тленное, собирал он и в этой юдоли перлы небесные для жизни вечной!

«Сею духовною грамотою моею вестно сотворити всякому, иже восхощет по кончине моей взыскивати имения моего келейнаго, во еже бы не трудитися ему вотще и не истязовати служивших мне Бога ради; да весть мое сокровище и богатство, еже от юности моея не собирах; …бо приях святый иноческий образ… и обещах Богови нищету изволенную имети, оттого времени даже до приближения моего ко фобу, не стяжевах имения и не лихоимствовах – кроме святых книг… Входящия же в руце мои от благодетелей святыя обители сея подаяния, и тыя истощевах на монастырския нужды для братии и разныя постройки, также иждивах на нужды нуждавшихся…»

Смирение и уничижение болезнующего отца были столь велики, что в своей грамотке он считал нужным оговорить и условия личной посмертной доли: дескать, если такого нищего никто не захочет предать обычному погребению (т. е. но монашескому чину), то – «да отвлекут мое грешное тело на козельское кладбище, и тамо между труниями да повергнут…» И как луч надежды в собственной худости и никчемности – а вдруг будет «владычествующих изволение», тогда, конечно же, здесь, дорогие мои христолюбивые погребатели, «в сей Оптиной Пустыни у соборной церкви, по правую сторону, против южных дверей упокойте меня»! Что в точности и исполнила благодарная оптинская братия.

Закладка:

«Духовная грамота» была составлена о. Авраамием 19 августа 1810 года – «в богоспасаемой обители Козельской Введенской Оптиной Пустыни в игуменской келии». А в феврале 1817 года при составлении описи личного имущества почившего настоятеля присутствовавшие при этом удостоверились в истинности нетщеславных признаний отца оптинского. И поставили под документом собственноручные подписи: благочинный города Козельска протоиерей из Свято-Духовского храма Афанасий Пашков и иерей Вознесенской церкви (оставшейся от бывшего здесь когда-то Вознесенского девичьего монастыря) Андрей Виноградов.

Казалось бы, бесстрастный «номенклатурный» перечень личных вещей отошедшего отца, что можно извлечь нашей любознательности из этой описи! Но, не имея ни одного портрета, запечатлевшего возобновителя Оптиной Пустыни, довольствуемся и этим малым. Вот батюшкин подрясник полусаржевый да ряска добротная – «плисовая черная на лисьем меху»; сапоги козловые, чулки шерстяные и в придачу оленьи рукавицы; не забыты шапка хорьковая и меховая муфта, чтобы помнили о тех снежных, вьюжных «закрутках», которые и сегодня, в январе-феврале, прокатываются по жиздринским холмам на подступах к Оптиной.

И приложено было к этому незавидному наследству сокровище, чтимое почившим и бережно хранимое, – портрет архимандрита Песношского монастыря Макария (Брюшкова), чье промыслительное давнее благословение предопределило «огороднику Авраамию» быть аввой оптинским.

Оптинец следующего поколения восстановителей монастырской славы, иеромонах Евфимий (Трунов) нашел в книгохранилищах обители объемистую старую рукописную книгу, озаглавленную так: «Памятная записка о скончавшихся и погребенных в Богохранимой Обители (нашей) и в Ските св. Иоанна Предтечи, находящемся при оной». Заинтересовавшие его записи он внес в свой дневник. Воспользуемся теми, которые относятся ко времени правления в Оптиной о. Авраамия.

«30 апреля 1815 года, пополудни в 4 часа скончался схимонах Иоанникий на 55-м году от рождения. В монастырь поступил из пономарей Жиздринского уезда, села Толстошева в 1802 году; пострижен в мантию 1806 года марта 29-го, а в схиму в 1810-м в апреле месяце. В послушании трудился при пасеке, бывшей в монастырском лесу. При сей пасеке уединенная его келия послужила первым основанием уединенной жизни, ибо на сем самом месте[6] в 1819 году[7] построен ныне существующий Скит, и даже доселе соблюдена в целости попечением настоятеля[8] та самая деревянная келья, в которой жил схимонах Иоанникий. В иноческих подвигах преуспевал, в особенности послушанием, тихостью и кротостью с блаженной простотою и незлобием; имел нелицемерную любовь к настоятелю, игумену Авраамию, и ко всей о Христе братии; к церкви Божией притекал первый и исходил последний. По добром подвизе о спасении души своей почил блаженно о Господе с напутствием всех потребных для вечной жизни Таинств. Тело погребено 2 мая, в воскресный день. Многие из окрестных жителей память его доселе почитают служением на его могиле панихид о упокоении его души».

Далее следует «ремарка» автора дневника, о. Евфимия: «А вот и возлюбленный схимонахом Иоанникием настоятель его, игумен Авраамий!» В рукописной «Памятной записке» читаем: «Умер в 12-м часу ночи 14 января 1817 года настоятель нашей Пустыни, игумен Авраамий, на 58-м году от рождения, положивший первое основание возобновлению обители. Погребен в южной паперти Введенского собора. Теперь, с расширением храма, место его погребения вошло внутрь придела во имя святителя Николая Чудотворца. Над местом тем ныне икона Введения Богоматери в киоте и пред нею лампада».

И завершая запись, относящуюся к поре Авраамиевой, Трунов от себя добавляет: «Блажен, триблажен игумен святый, сотворший волю Господа своего!..»

После праведной кончины возобновителя Оптиной Пустыни игумена Авраамия только два года управлял обителью ближайший его соратник, единодушный брат еще по Песноше, о. Маркелл. Потом некоторое время будет возглавлять монастырь игумен Даниил – из экономов Калужского архиерейского дома. А в 1825 году начнется, можно сказать, новая оптинская пора – настоятельского служения отца Моисея (Путилова), будущего преподобного. То была целая эпоха невиданных дотоле внутримонастырских преобразований, зарождение скитской отшельнической жизни по образу древних, насаждения в Оптиной благодатного старчества – по примеру афонских киновий. Но возможно все это стало в силу того, что путь предшествующих нововведений, коренных переустройств и закрепление совершенного на прочном основании послушания, трудолюбия и нестяжания – был уже пройден. И среди тех, кто приуготовлял оптинскую ниву для нового плодоносного сеяния в ожидании обильных всходов, был наш возлюбленный отец – черноризец Авраамий. Да помянет его боголюбивый читатель в своих святых молитвах.

II. Старцы и дети

«Всегдашний богомолец ваш…»

Преподобный Антоний Оптинский и его духовные дочери

Преподобный Антоний Оптинский, как великий любитель безмолвия, желал всегда проводить уединенную пустынническую жизнь в любимом скиту Оптиной Пустыни в молитвенных трудах, чтении и богомыслии. Он часто повторял, что, когда остается один в келии, тогда бывает у него «праздник на душе». По глубокому своему смирению он всегда хотел уклоняться от учительства, тем более что в Оптиной уже был известный старец, пользовавшийся всеобщим уважением, – иеромонах Макарий (Иванов), который по назначению великого старца Льва (Наголкина) духовно руководствовал всех прибегавших к нему. Твердое желание о. Антония было – считаться не более как человеком частным, живущим в обители (с 1853 года) на покое. Но духовные дарования его, растворенные тишайшим смирением, привлекали к нему всех – и скоро келия его стала наполняться множеством посетителей, желавших принять от благодатного старца духовное назидание в обогащение души своей.

История взаимоотношений дивного оптинского батюшки с его ближними и дальними чадами сокрыта в дошедших до нас письмах преподобного, в воспоминаниях монастырских братий и насельниц окормляемых им женских обителей. Мы заглянули в эту нескудеющую сокровищницу – и обрели дары нетленные! Так не утаим же их под спудом, поделимся с благоговейными читателями – в воспоминание о той бескрайней щедрости, с которой расточал свою любовь достоблаженный Оптинский старец авва Антоний.

Анна Сергеевна Банина из Спасского – игуменья Аполлинария

В светоносном ореоле русского православного монашества почившая игумения Аполлинария стоит величава, лучезарна и прекрасна… Преданная и не изменившая внутреннему голосу, призывавшему и увлекавшему ее на подвиги иночества, она возвеличила духовно-нравственные стихии тех монастырей, где служила…

Повествуя о последних днях земной жизни Оптинского старца схиигумена Антония (Путилова), его жизнеоиисатель, постриженник Оптиной Пустыни о. Климент (Зедергольм), отметил одно частное обстоятельство. «Дня за три до его кончины пришла одна духовная дочь, которая, видя его тяжкие страдания, изнемогала от скорби и душевно и телесно, а потом еще тревожилась мыслию, не оскорбила ли она когда чем старца, вопрошать же его о чем-либо уже более не решалась. Когда она вошла к нему принять его благословение, то умирающий старец взял ее за руку и торжественным голосом как бы в ответ на ее мысли сказал: “Будь совершенно покойна, ни о чем не думай! Вручаю тебя покрову и заступлению Царицы Небесной; ей тебя вручаю”».

Этой духовной дочерью была известная в XIX веке подвижница Анна Сергеевна Банина, полагавшая начало иночеству в знаменитой российской обители – подмосковной Зосимовой пустыни и завершившая свой многолетний монашеский путь игуменией Аполлинарией, настоятельницей Осташковского Знаменского монастыря в Тверской губернии. (По принятии схимы была наречена Амвросией.) И когда мы читаем у того же о. Климента, что в последние годы жизни (пребывая на покое в оптинском Иоанно-Предтеченском скиту) батюшка Антоний «под постоянное прямое духовное руководство принимал весьма немногих, преимущественно тех, кто относился к нему в Малоярославце», снова всплывает в памяти достославное имя м. Аполлинарии. Ибо с Малоярославца, в пору настоятельства там игумена Антония, все и началось…

Закладка:

Матушка Аполлинария оставила «собственноручные записки», озаглавленные ею «Мои воспоминания». Судя по дате окончания записок – 10 апреля 1904 года, составлены они были в Петровской пустыни (приписанной к Кашинскому Сретенскому монастырю), где бывшая осташковская настоятельница пребывала на покое и где отошла ко Господу 7 марта 1906 года. Отдельные записи в этих «Воспоминаниях» посвящены ее первому духовному отцу – Оптинскому старцу Антонию (Путилову).

30 ноября 1839 года преосвященный Николай, епископ Калужский, неожиданно потребовал о. Антония в Калугу, а 3 декабря поставил его игуменом в Малоярославецкий Николаевский Черноостровский монастырь, с начала текущего столетия получавший настоятелей от Оптиной Пустыни. Нелегко было болезненному старцу расстаться с многолюбезным уединением скита, где он чаял скончать дни свои в молитвенном покое… Малоярославецкое настоятельство продлится тринадцать лет – с 1839 по 1853 год. Здесь, в Малоярославце, в начале 1850-х годов и происходит знакомство А.С. Баниной (м. Аполлинарии) с Оптинским старцем Антонием.

«Проживши в Москве пять лет[9], отец купил имение в Калужской губернии, в Малоярославецком уезде (с. Дубово было тогда уже продано), и мы из Москвы совсем переехали туда на житье. Как я благодарила Бога, избавившего меня от той рассеянной жизни, которую я поневоле должна была проводить в Москве. Здесь же, в Спасском (так называлось новокупленное наше имение), я имела более возможности заниматься чтением душеполезных книг, которые еще сильнее разогрели сердце мое, и мысль моя окончательно утвердилась на избрании уединенной монашеской жизни…»

Преподобный Антоний Оптинский (Александр Иванович Путилов)

Мы попытались разыскать это упомянутое в «Воспоминаниях» матушки село Спасское, откуда начнутся ее поездки в соседний Малоярославецкий Николаевский монастырь.

Современное название этого села, расположенного в девяти километрах от г. Малоярославца, – Спас-Загорье. В XVII веке оно принадлежало одному из местных воевод, боярину Б.И. Лыкову (восстановившему после пожара 1610 года собор Пафнутьев-Боровского монастыря) и называлось Спасское-Лыковщина. До наших дней сохранилась в имении Баниных Преображенская церковь конца XVII века (построенная еще при внуке Б.И. Лыкова – последнем представителе их рода). Она стоит на крутом берегу реки Протвы, в ее излучине, возвышаясь над крестьянскими домами. «В целом это обычный памятник конца XVII века, еще очень традиционный и по плану, и по конструкции… – писал калужский краевед Е. В. Николаев. – Музыкой весеннего праздника звучат кресты Загорья. Это вообще одна из ярчайших страниц нашего прикладного искусства…» Удивительно, что еще в 1960-е годы спасская церковь сохраняла все свое внутреннее убранство: иконостас времени его последнего крупного ремонта (1885 г.), царские врата XVII столетия с резным «виноградным древом», старинные иконы в ризах первой половины XIX века. В северном приделе уцелел небольшой иконостас конца XVII века с резьбой, похожей на лепнину, и изящной решеткой царских врат. В те годы можно было даже видеть установленную в неглубокой церковной нише деревянную скульптуру «Христос в темнице» (в терновом венце), созданную, как и сам храм, в конце XVII столетия местными мастерами-резчиками. Такой запомнила Преображенскую церковь своего села Спасского юная Анна Банина, уже серьезно помышлявшая об иночестве.

«Но родители мои и слышать не хотели о монастыре, более еще потому, что я с самого рождения была очень слабого здоровья и очень часто хворала. Несколько раз была почти безнадежно больна, и еще за год до вступления в монастырь у меня пошла кровь горлом, которая наконец так усилилась, что родители мои вынуждены были послать в ближайший город за доктором. Доктор приехал, но никакие средства, прописанные им, не помогли – кровь не останавливалась; и он, сказавши отцу, что надежды на мое выздоровление нет, уехал. После отъезда доктора у меня сделались сильные спазмы и колики в груди, так что я в продолжение десяти дней страдала день и ночь, не могла ни лежать, ни спать и не употребляла никакой пищи. Отказавшись от всех лекарств, пожелала я причаститься Святых Тайн и попросила пригласить священника. Нужно сказать, что все это время я была так слаба, что не только встать на ноги, но не могла даже пошевелить ни одним членом; но когда вошел священник со Святыми Дарами, – я встала без посторонней помощи, исповедывалась и, приобщаясь Святых Тайн, почувствовала себя совершенно здоровой. Видимо, Господь готовил меня к иной жизни, поэтому и не попустил умереть в миру.

Проживши еще два года в доме родительском, не имея никакой возможности исполнить свое желание, теряя даже надежду когда-либо выбраться из мира, душа моя тосковала и скорбела, так что это сильно стало отзываться и на моем здоровье. Наконец решилась я просить родителей отпустить меня погостить в Москву к одним знакомым, где я имела намерение обратиться за советом к Московскому митрополиту Филарету[10] и у него искать решения своих недоумений. Благочестнейший архипастырь принял меня очень милостиво и, выслушавши мои слова, сказал: “Это у вас призвание Божие к монашеской жизни, берегите это призвание, но до времени не оставляйте своих родителей. Преподобный Сергий также был в затруднительном положении, как и вы, но не оставил родителей, пока Сам Господь не устроил ему этот путь”. При сем владыка утешил меня надеждою на скорое исполнение моего желания. Утешенная архипастырем, с обновленной душой возвратилась я домой и с большим терпением стала ожидать исполнения святительских слов.

Нужно сказать еще, что, возвратясь из Москвы, познакомилась я с настоятелем Николаевского Малоярославецкого монастыря, находящегося в г. Малоярославце, Калужской губернии, в 9 верстах от нашего имения Спасского, – о. игуменом Антонием, славившимся тогда высокою монашескою жизнью и даром прозорливости. Открывши ему о своем желании поступить в монастырь и о неблаговолении на то родителей, передала ему и слова, сказанные мне на этот предмет митрополитом Филаретом, просила его помолиться, чтобы Господь расположил сердце родителей исполнить желание мое. Старец, выслушавши слова мои, положил руку на плечо мое и сказал: “Не грусти, Господь устроит о тебе полезное, ты будешь в монастыре, только положись на Его святую волю”. При этих словах святого старца я почувствовала неизъяснимое спокойствие и радость в сердце и с покорностью воле Божией ожидала исполнения слов, сказанных мне этими двумя великими старцами.

Не прошло и года, как совершенно неожиданно родители согласились отпустить меня в монастырь, наделили всем необходимым, внесли вклад за меня в обитель. Случилось это так: не решаясь лично говорить с отцом, который был к нам очень строг, написала я к нему письмо, в котором объяснила о своем непреодолимом желании посвятить жизнь свою на служение Богу в сане монашеском, убедительно просила его не препятствовать мне в этом намерении и дать свое родительское благословение на этот путь. Письмо это было отдано горничной, которая должна была подать его отцу, как только он выйдет из своего кабинета. Я же пошла в церковь к обедне, чтобы в молитве излить всю горечь души своей и, вместе с тем, просить Господа расположить сердце родителей исполнить желание мое. Прочитавши письмо, отец сильно расстроился моим решительным намерением поступить в монастырь; но когда мать моя, бывшая до сего времени тоже против моего намерения, вдруг, как бы по внушению свыше, начала уговаривать отца не препятствовать моему желанию, тогда отец, тронутый ее словами, согласился не удерживать меня более в миру.

Когда в 1852 году на семейном совете решено было отпустить меня в монастырь, мать моя поехала в Малоярославецкий монастырь помолиться и, вместе с тем, переговорить со старцем о. игуменом Антонием. Когда после обедни зашли мы к нему, батюшка встретил нас с радостным видом и пригласил пить чай. Тогда мать моя сказала ему: “Батюшка, мы решили отпустить свою Анюту в монастырь, благословите ее!” При этих словах старец встает и, несмотря на свои больные ноги, кланяется матери до земли. Это дивное смирение старца благотворно подействовало на мою мать, победило все ее недоумения и окончательно расположило к смиренномудрому старцу.

Возвратившись домой, со спокойным уже духом, мать стала делать приготовления к моему отъезду. Наконец наступил столь давно желанный мною день: это было в 1853 году 2 января. Лошади были уже поданы; нужно было теперь проститься с отцом, который до последнего времени не мог примириться с мыслью, что я уезжаю совсем, и не хотел даже благословить меня. Когда я вошла к нему и сказала: “Папаша, благословите меня, я сейчас уезжаю”, тогда отец не выдержал, зарыдал и сказал мне: “Неужели ты в самом деле оставляешь нас?” Тогда мать берет заранее приготовленный ею образ Спасителя, подносит его к отцу и говорит: “Благословим ее, друг мой, и отпустим с миром, видно, на это есть воля Божия, не пойдем против Его святого промысла”. После этого благодать Божия как бы коснулась сердца отца – он успокоился, благословил меня вместе с матерью и отпустил с миром в путь, наделивши всем необходимым.

Закладка:

Из родительского дома направила я свой путь прямо в Зосимову пустынь, находившуюся в Верейском уезде Московской губернии и отстоящую от нашего имения в 70 верстах, где я побывала заранее и заручилась согласием настоятельницы принять меня».

Поступление в Зосимову пустынь было благословлено Анне Сергеевне о. Антонием. К тому времени в этой обители у него было уже немало духовных чад, о чем свидетельствуют сохранившиеся батюшкины письма к ним. В 1853 году, когда поступила туда А.С. Банина, община, на протяжении многих лет создававшаяся известным старцем Зосимой (Верховским), еще не была возведена на степень монастыря, что произойдет три года спустя – в 1856-м. Отец Антоний с радостным чувством откликается на торжественное для обители событие поздравительным письмом на Покров 1856 года:

«Приношу вам заочное поздравление мое со светлым торжеством, нынешним праздником Покрова Божией Матери, которое даруй Боже вам радостным и благоговеющим сердцем праздновать всегда и добрым жительством своим прославлять Господа Бога и Его Пречистую Богоматерь! Сей святый и незабвенно радостный праздник Покрова Божией Матери в прошедшем году мы светло и радостно праздновали в святой обители вашей[11]; ибо якоже кокош скликает и собирает птенцы свои под крыле свои, тако Премилосердая Мати Божия, в числе прочих, и меня недостойного удостоила призвания на праздник Покрова Своего в святую обитель Свою; так что воспоминание о сем и ныне веселит сердце мое, как сказано во псалмах: и останок помышлений празднует Ти!

После сего, еще принесу вам поздравление мое с другим тоже великим торжеством, т. е. возведением общежития вашего на степень первоклассных монастырей Российской иерархии, а матушки Веры[12] посвящением в великий сан всечестнейшего игуменства. Теперь она по благости Божией и за святые молитвы Матери Божией и угодника Их преподобного отца Зосимы, облечена с высоты силою! Посему, возлюбленные о Христе Иисусе сестры, повинуйтесь богоизбранной начальнице вашей – высокопреподобнейшей госпоже игуменье Вере и покоряйтесь! Ибо она, как пастырь ваш добрый, торжественно дала обет о душах ваших бдеть и за каждую из вас отвечать перед Богом; посему и повиновение свое должны вы, по слову св. апостола Павла, с радостию оказывать ей, а не с воздыханием: ибо все из вас послушливые и смиренные найдут себе в лице ее матерь заботливую о пользе вашей и спокойствии; одни только горделивые и непокорные, может быть, увидят в жезле или в посохе ее страх себе и обличение, и отлучение; почему и не должно доводить себя до того.

Вот вам, матушка моя, и поздравление, и благожелание; а кому будет это не по душе, у тех смиренно прощения прошу, ибо для некоторых и Христово слово казалось жестоко; аз же есмь червь, а не человек.

За сим испрашиваю на вас благословение Божие и остаюсь навсегда недостойный игумен Антоний.

1 октября 1856 г.»

Каковы же были первые впечатления самой Анны Сергеевны от обители, в которой она водворилась, как началась ее иноческая жизнь? Вернемся к ее «Воспоминаниям».

«Теперь скажу несколько слов о Зосимовой пустыни, ныне переименованной в Троице-Одигитриевский монастырь. Зосимова пустынь находится в очень уединенной местности, со всех сторон окружена лесом. Эта пустынь устроилась особенным промыслом Божиим па подаренной даче, принадлежащей г-же Бахметьевой, когда старец Зосима приехал искать убежища сестрам, которые, по случаю гонения, вынуждены были выехать из Туринского монастыря Тобольской губернии.

Уединенная местность этой обители, простота и вместе строгость монашеских правил пленили мое сердце и произвели на меня какое-то чарующее впечатление: мне казалось, что я нахожусь в каком-то ином мире, а насельницы этой пустыни представлялись мне ангелами. 27 февраля 1853 года, в день празднуемых преподобных отцов, на масленой неделе, настоятельница пустыни матушка Вера облекла меня в послушническую одежду, состоявшую тогда из подрясника толстой крашенины, ременного пояса и мухояровой рясы. Камилавок тогда не носили, а покрывались платками. Этот простой наряд, из грубой ткани, показался мне драгоценнее царской порфиры. Никогда не изгладится из моей памяти это поистине блаженное время. Сердце мое преисполнено было такой сладости, такого утешения, которое невозможно передать словами. Послушание назначено было мне в живописной – писать иконы, читать в церкви, а в летнее время ходила я на общие послушания с сестрами, что должны были исполнять тогда все молодые послушницы – не исключая никого. В общую трапезу ходила я также с сестрами и, по благословению своего старца (о. Антония), в келье не держала ничего, кроме чая и сахара; приготовлять же пищу у себя в келье строго запрещено было.

За год до поступления моемо в монастырь видела я знаменательный сон, который и сбылся в свое время. Видела я, что стою в каком-то храме древней архитектуры, в котором, кроме меня, никого не было. Вдруг царские врата отворились сами собою, из которых вышел благолепный старец, небольшого роста, убеленный сединами, облеченный в священнические ризы; в руке он имел кипарисный крест. Подходит этот старец ко мне и говорит: “Возьми его и неси, теперь время тебе его вручить”. Я взяла этот крест и проснулась. Потом, вскоре после этого сна, вижу я опять себя в церкви, где было много народа; ко мне подходит какая-то женщина, вроде юродивой, и строго говорит: “Когда же ты возьмешь свой крест?”, тогда я как бы с удивлением спросила ее: “Какой же это крест?”, и она ответила мне: “Тот, который ты должна нести”».

О смиренном и безропотном несении пожизненного креста наставляет и старец Антоний в письме от 20 марта 1856 года: «Что делать, всякому человеку дан свой крест, который и должен он безропотно несть…»

Лестница к Святым вратам

«Когда я поступила в Зосимову пустынь, – продолжает вспоминать матушка, – прошло довольно времени после виденных мною снов, о которых я почти уже и забыла; но когда случилось мне быть в Боровском Пафнутьевом монастыре[13], где почивают мощи преподобного Пафнутия, взошедши в собор, в котором до сего времени не была, я поражена была внутренним видом его и тут же вспомнила виденный мною сон. После обедни зашла я к настоятелю сего монастыря – отцу архимандриту Геннадию[14] принять его благословение и, в разговоре с ним, рассказала ему о виденном мною сне и о том впечатлении, которое произвела на меня внутренняя архитектура храма, которую во сне видела я в том самом виде, как увидала наяву, кроме колонн, которых в церкви не было. О. архимандрит со вниманием выслушал мой рассказ и, помолчав немного, сказал: “И вы до сей поры не приехали поблагодарить преподобного Пафнутия – это он являлся вам во сне”. Еще прибавил он, что колонны в церкви были, но за ветхостью сняты.

Этот крест, данный мне в сонном видении преподобным Пафнутием, несла я в продолжение всей моей монашеской жизни, особенно во время управления моего монастырями, в которые я, по особенному промыслу Божию, назначалась для водворения порядка и устройства расстроенной монашеской жизни».

Во время собирания материалов о духовном руководстве Оптинских старцев в русских женских обителях в XIX – начале XX века удалось выявить письменные свидетельства неоднократного пребывания о. Антония (Путилова) в подмосковной Зосимовой пустыни.

11 октября 1851 года Оптинский старец Макарий (Иванов), в сопровождении послушника Иоанна Половцева[15] посетил Малоярославецкий монастырь. Оттуда вместе с настоятелем о. Антонием они поехали в Боровск, а после «любезного свидания» с настоятелем Пафнутьевского монастыря архимандритом Геннадием отправились в Зосимову женскую пустынь, «бывшую под особенным покровительством Московского митрополита Филарета и наместника Троицко-Сергиевой Лавры архимандрита Антония» (по замечанию оптинского агиографа о. Агапита (Беловидова)). Там они неожиданно встретились с лаврским наместником о. Антонием (Медведевым). Эту совместную с оптинцами поездку в Зосимову пустынь старец Макарий описал в одном из своих писем к «севским племянницам» – насельницам Троицкого монастыря в г. Севске Орловской губернии: «В понедельник рано приехали в Зосимову пустынь… От переизбытка их (сестер) радости и любви они не знали, какое нам подать успокоение. Но мы были довольны; и нельзя не быть признательным к всеобщему радостному и усердному приветствию и растворенному откровенному чувству. Но в самое время нашего у них пребывания умножилась их радость: получили известие, что завтрашний день, то есть 16-е число (октября), приедет к ним отец наместник лаврский, отец архимандрит Антоний, и пробудет у них день своего ангела бывшего[16], Андрея Критского, 17-го числа, что и исполнилось. 16 числа в 3 часа пополудни приехал отец архимандрит; и для нас было это такое неожиданное утешение, так что если бы и списываться к съезду, то нельзя бы было так приноровить. Приятное его любовное простое обращение, душеполезные и назидательные беседы для всех и каждого служили большим утешением. И в это все время у сестер работы и занятия все были оставлены, кроме нужных; а все приседали при ногу его и нашею и питались душевною пищею, исходящею из уст его».

Закладка:

В обширнейшем эпистолярном наследии преподобного Антония Оптинского мы обнаружили его письмо к неким «дражайшим и всемилостивейшим благодетелям», в котором старец упоминает о более позднем своем посещении Зосимовой пустыни – во время паломничества к святыням Воронежа и Задонска в 1863 году.

Из эпистолярного наследия

Извещение Оптинского старца Антония (Путилова) о его пребывании в Зосимовой пустыни

«…Во время утрени 2 мая 1863 г. отправился я на его (архимандрита Геннадия) конях, в сопровождении отца игумена Пафнутия[17] в Зосимову пустынь, куда прибыли в 8 часов утра и встречены были едва ли не с крестным ходом всею обителью; ибо кто вышел встретить нас за три версты, кто за две, кто за версту. Да и сама матушка игумения[18] выходила встречать за ограду. И потом ввели нас во храм для поклонения иконам святым и святому старцу Зосиме; и при выходе все принимали от нас благословение; и отвели нам покойные келии внутри обители. Таковою благоговейною встречею нас был я тронут до слез; и день этот проведен был во взаимном удовольствии и утешении, до вечера. Но всякое доброе дело редко проходит без искушения; а потому и меня постигло неожиданно тяжкое искушение, т. е. затерял было я свои бумаги, пачпорт и подорожную, и отправил нарочитого в Боровск, думая, не забыл ли там. Но и там не отыскались оные, почему и готовился возвратиться со стыдом в Калугу, и даже в свою обитель, полагая, что на мое путешествие не было воли Божией. Но слава Богу, на третий день отыскались; почему и решился пробыть там (в Зосимовой пустыни) до воскресения; и перед вечернею 5 мая, напутствуемый благожелательными молениями, выехал я с миром и всю ночь ехал до Серпухова… 8 июня 1863 г.».

Дальнейшее матушкино повествование отмечает знаменательные события той поры – как в жизни всей обители, так и в ее личной – на пути восхождения к монашеству.

«В 1856 году в Зосимовой пустыни происходило большое торжество – служил наместник Троице-Сергиевой Лавры отец архимандрит Антоний, в то время бывший благочинным Зосимовой пустыни. По окончании часов прочтен был Указ о возведении Зосимовой пустыни на степень монастыря и переименовании ее в Троице-Одигитриевский общежительный монастырь. В это же время несколько сестер, в том числе и я, облечены были в рясофор, и наречено было мне имя Аполлинария. С облечением в рясофор назначено было мне послушание монастырской письмоводительницы и уставщицы по клиросам. Эти два послушания проходила я до самого пострижения в мантию. Кроме сего – была старшей в живописной и сама писала иконы».

У батюшки Антония относительно послушания уставщицы в одном из писем есть такое замечание: «Приятно то, что Вы с благословения матушки начали учиться церковному уставу. Да поможет вам Господь Бог и этому научиться уставу, чтобы ничего но своей воле не делать и своему самосмышлению не доверять; и когда сему выучитесь, тогда будете совершенною уставщицею».

«В 1862 году матушка игуменья Вера удостоила меня представлением к мантии, а в 1863 году, 12 января, Господь сподобил меня пострижения в ангельский образ, которое совершено было тем же архимандритом Антонием [Медведевым – лаврским наместником]. Восприемной матерью при пострижении была казначея монастыря, матушка Афанасия[19]. Не прошло и двух лет после пострижения в мантию, как я заболела. Недуг был упорный и продолжительный. Приглашен был доктор, который хотя несколько облегчил болезнь мою, но при этом сказал, что сырая и болотистая местность монастыря, при такой суровой пище, могут окончательно расстроить мое здоровье и что тогда никакая медицинская помощь не поможет. Когда узнали об этом родители мои, то всячески старались уговорить меня перейти в другой монастырь, где могла бы я удобнее устроить свою жизнь и где климатические условия способствовали бы к скорейшему восстановлению моего здоровья.

Долго не соглашалась я расстаться с Зосимовой пустынью, где положила начало монашеской жизни, где были произнесены мною иноческие обеты, но, видя, что здоровье мое не поправляется, решилась исполнить желание родителей и, предварительно испросивши благословение своего старца – отца игумена Антония, проживавшего тогда на покое в Оптиной Пустыни, перешла в своекоштный Белёвский Крестовоздвиженский монастырь Тульской губернии, находящийся в г. Белёве и отстоящий от Оптиной Пустыни в 35 [45] верстах. Избрала я этот монастырь, имея в виду удобнее пользоваться духовным руководством старца моего, отца игумена Антония. Но недолго пришлось мне иметь это духовное утешение. Вскоре после моего водворения в Белёвский монастырь старец мой заболел и, чувствуя близкий конец, пожелал облечься в великий ангельский образ – схиму, после чего прекратил прием посетителей, допуская только изредка некоторых из самых близких своих духовных детей. Узнавши, что болезнь старца усилилась, я, с разрешения настоятельницы[20], поехала в Оптину Пустынь и, поместившись в монастырской гостинице, имела утешение ежедневно видеть старца и принимать у него благословение.

Однажды пришлось мне войти к старцу, когда у него никого не было, и, видя его тяжкие страдания, заплакала и сказала ему: “Батюшка, на кого вы оставляете меня, кому поручаете?” Тогда умирающий старец, подняв руки к образу Казанской Божией Матери, торжественно сказал: “Вручаю тебя покрову и заступлению Царицы Небесной – Ей тебя поручаю!” Вскоре после этого старец скончался, и какая же это была дивная кончина! Старец как бы уснул сном праведника. Погребение было торжественное и походило более на перенесение мощей, нежели на обыкновенное погребение.

Схоронивши старца, возвратилась я в Белёвский монастырь, куда перешла собственно для того, чтобы иметь возможность чаще пользоваться советами своего духовного руководителя, и, лишившись его, стала сильно скучать на новом месте, где я никого не знала и не могла еще свыкнуться с порядками городского монастыря. По прошествии сорока дней со дня кончины старца решилась я просить известного своею высокою жизнью отца иеросхимонаха Амвросия[21] принять меня в свое духовное руководство…»

Впереди у м. Аполлинарии будет еще целый ряд российских обителей, побывает она и на Украине, и в Белоруссии. И уже на склоне лет станет во главе Осташковского Знаменского монастыря (1892–1895). И до конца дней своих вспоминать будет старица годы юности, проведенные под мудрым руководством великого Оптинского аввы Антония, свою первую обитель – Зосимову пустынь, ее игумению-подвижницу Веру (Верховскую), бережно сохраняя письма дорогого батюшки, благословившего полвека назад ее, Анну Сергеевну Банину, барышню из Спасского, на иноческий путь.

«Помяните убогую Нектарию…»

Письмо из Гориц

Слово его, как устное, так и письменное, по свойству своему простое, мягкое, всегда было растворено духовною солию и отличалось особенною какою-то меткостию и своеобразною выразительностию и силою; и часто в простой или даже и шутливой форме содержало высокое назидание.

Горицкий Воскресенский монастырь в Кирилловском уезде[22] находится в 6 верстах к западу от г. Кириллова. Он расположен на довольно живописной местности на левом гористом берегу реки Шексны. Основан в 1544 г. вдовой удельного князя старицкого Андрея, Ефросинией, в иночестве Евдокией; в этом монастыре жила и невестка ее, супруга князя Владимира Андреевича, Евдокия; обе они по приказанию Ивана Грозного были утоплены в Шексне и затем погребены здесь с подобающим почетом. Вообще Горицкая обитель была в древнее время местом ссылки и в этом отношении представляет значительный исторический интерес. В конце XVI в. здесь жила некоторое время царица Дарья. В 1606 г. сюда была сослана с пострижением в иночество царевна Ксения, дочь Бориса Годунова. В XVII веке здесь же проживали в ссылке княгиня Елена Масальская и княгиня Анна Хилкова, а в XVIII в. – Варвара Арсеньева.

Храмов три: в честь Воскресения Христова, в честь Святой Троицы и во имя Иоанна Предтечи. В Воскресенском храме обращает на себя внимание шитая золотом плащаница, присланная сюда императором Александром I. К числу святынь относятся местночтимые иконы Смоленской Богоматери, великомученицы Екатерины и царевича Димитрия.

Монастырь многолюден. Управляется игуменией.

Летом по Шексне ходят пароходы; пристань Горицы у самого монастыря. (Православные русские обители. СПб., 1910 г.)

Предисловие оптинского иеромонаха Климента (Зедергольма) к подготовленному изданию писем старца Антония (Путилова) помечено 9 марта 1868 года. А ровно через год из московской Синодальной типографии, что на Никольской улице, вышел довольно объемистый том старческих писем – общим числом 314. Из множества писем, которые батюшка отправлял в пустынные Горицы, к подвизавшейся там «возлюбленной сроднице» – монахине Нектарии (Великосельцевой), в изданное собрание попало только одно. Но и в нем преподанное старцем назидание – на пользу и душ наших.

Закладка:

Монастырь многолюден. Управляется игуменией.

Летом по Шексне ходят пароходы; пристань Горицы у самого монастыря. (Православные русские обители. СПб., 1910 г.)

Что касается самой сродницы, батюшкиной горицкой племянницы – «убогой Нектарии», то, конечно же, она своих писем не издавала. И, тем не менее, одно из них попало в поле нашего любознательного зрения, и вот каким образом.

Царевна Ксения, дочь Бориса Годунова, в 1606 году была сослана с пострижением в иночество в Горицкую обитель. И. Винцман. Ксения Годунова рассматривает изображение своего жениха

В 1857 году бытописатель оптинской жизни времен досточтимых братьев Путиловых, настоятеля обители о. Моисея и скитоначальника о. Антония, иеромонах Евфимий (Трунов) внес однажды в свои «Келейные записки» следующую запись: «Отцом игуменом Антонием получено было на этих днях письмо от присной ему духовной дочки, монахини Нектарии. В утверждение немощной веры моей и молитвенную память об этой рабе Божией хочу я это письмо выписать себе в назидание».

С благодарной признательностью о. Евфимию – воспользуемся его «Записками» и, также укрепляясь в вере, перелистаем странички горицкого послания. А предварим его письмом из Оптиной…

Почтенная и возлюбленная сродница моя!

Спасайся в Господе!

Во-первых, приношу нам благодарность мою за письмецо ваше, которое получил я исправно, и, читая его, я порадовался о том, что госпожа игумения ваша благоволила представить тебя к монашеству, с каковою милостию Божиею и приношу вам поздравление мое. Приятно то, что вы усердно молились Покрову Божией Матери и благоверной княгине Ефросинии, но не похвально то, что госпоже игуменье своей не поклонились вы в ножки. Как деревья плодовитые, то сени яблони, ветвями своими с плодами приклоняются до земли, а горькая и бесплодная осина и ель вздираются с ветвями своими кверху, так и ты, возлюбленная моя, по скудости смирения похожа немного на осину, то есть не хочешь поклониться в ножки госпоже игуменье своей; и если игуменье не поклонишься, то кому же будешь кланяться? – Никому. А посему, если желаешь ты видети дни свои благи, то смиряй себя пред Богом и пред людьми благоговейными – и обрящеши благодать пред всеми и спасешься.

Вы просили, чтобы прислать тебе о монашестве книжечку; а посему как батюшка отец архимандрит Моисей, так и я посылаем тебе в дар на благословение десять книжечек, которые приими с любовию и читай со вниманием, и питай ими свою душу так же, как питаешь и свое тело каждый день различною пищею и питием, и возрастай и упремудряйся во благое, и Бог милосердый не оставит тебя.

Ноября 21, 1856 года.

Ваше высокопреподобие, всечестнейший отец игумен!

Письмецо Ваше, писанное в прошлом году, я получила в новом. С наступившим венцом благости Господней, с новым годом, поздравить мне Вас благословила матушка игумения и от нее. Они благодарят Вас за память Вашу и впредь просят не забывать Вашими святыми молитвами.

На письме Вашем адрес, вместо Нектарии, Вы написали Марии; но Великосельцева одна: матушка прямо мне и прислала. Суеверия не имею, кажется, а подумалось: что это батюшка меня переименовал? Не изгладится ли имя Нектарии из книги живых? Буди воля Божия.

Час от часу хуже живется. Только читаю с большою радостию Ваши назидательные письма и каждую строку применяю к себе, где есть что-нибудь доброе. Нет у меня ни поста особенного, ни молитвы, ни правила; часто и малым правилом сплошь остаюсь в долгу: слава Богу, погордиться нечем. Не знаю, больна ли я или ленива? Точно против воды плыву; только в церкви мне ровно посвободнее и хожу полегче, а внутренно-то все сплю; и будто так и быть должно. Большое будет мне, батюшка, горе за лень и нерадение.

Перечитываю Ваши письма, но в одном, простите, что-то не совсем схожусь с Вами: Вы как-то точно не одобряете порядка нашей проскомидии – замечаете, что она слишком большая: сотни помянников, тысячи имен, толкотню наших сестер, груду частиц… Это все справедливо. Но возьмите во внимание просьбы просящих донести до жертвенника их помяннички (это святое послушание исполняет многогрешная Нектария) – тут что делать? Несколько пихают просфор и говорят в одно и то же время по нескольку имен; а как просят-то! “Ради Бога, матушка, не забудь того и того!” А памятцов накладут столько, что войду в алтарь, и положить нельзя – целая ноша! Да и не забыть нельзя. Ну, – говоришь себе, – Ангел Господень, донеси их усердие! Как же тут быть, батюшка, моей пребестолковости?..

Боюсь, батюшка, писать, да давно хочу у Вас спросить: так ли, по пути ли мои мысли? Агнец на дискосе – это Младенец Вифлеемский; частицы мы, сухое сенцо. Придет весна вечная; оживотворимся все заслугами Богочеловека: кто – цвет, кто – маленький цветочек или листочек; а иной – большой стебель… Господи! Хоть бы самой-то маленькой былиночкой воскреснуть! Сено-то сухое вспыхнет зараз… Ах, как страшно-то будет!.. Я во сне немножко видела это давно. Если помнить этот страх всегда, так надо зарыться в пещеру. Или, видно, по грехам моим не дает Господь мне этой памяти!..

Вы помните ли, батюшка, у нас в Горицах празднуют Смоленской Царице Небесной? Большое бывает стечение народу; и вот тут-то проскомидия, сказать, что большая. Другой год тому назад пришлось мне стоять, по тесноте в церкви, у самых пономарских врат. Смотрю, недостойная, – как поставили священнослужители Дары на Престол, вижу – над дискосом, поверх звездицы – дымок или пар тонкий.

Откуда это? – думаю. Смотрю в сторону, в другую – неоткуда этому быть, а дымок стоит. Только вдруг в Чаше-то точно что закипело, и вино в Чаше поднялось кверху и покропило над звездицею. Вдруг прежний маленький дымок вспыхнул как пламя; по частицам на дискосе запылало, а вино обратно вернулось в потир. Я со страху к земле припала и только говорю: “Боже, милостив буди мне, грешной!” и “Господи, помилуй!..” Что пели и читали, я не слыхала в ту минуту: видела только пламя, такое прозрачное… Недостойная видеть благодать, поядающую грехи наши… Поднялась с земли; двери пономарские уже закрыты; а на них написан Архангел Михаил с пламенным мечом. Я обрадовалась тому, что он между мною, грешницей, и алтарем предстал… Вы, батюшка, приносите бескровную Жертву: помяните убогую Нектарию, Вашу племянницу горицкую.

Вот и еще недоумение: имела глупость положить обещание в первый год моей жизни в монастыре съездить в Тихвин[23] и не знала, что это не должно. Матушка схимница Маврикия тогда мне говорила, что она будет просить матушку игумению, чтобы отпустила. После десяти лет я просилась у матушки игумении Арсении; но она сказала, что берет мое обещание на себя, и не отпустила. А я и рада была. Теперь же что-то прихожу часто к мысли: ну, если я не выполню, умру? Не спутать бы мне души своей этим? Что Вы, батюшка, на это мне скажете? Боюсь и мыслию надолго выйти из обители, также беспокоить и матушку, всечестнейшую игумению Филарету. Я так привыкла к доброй своей матушке: всякий день меня перекрестит; поцелую ее ручку – и весело мне, и радостно! Дай ей, Господи, пожить подольше! Дай, Господи, и Вам, батюшка, терпения побольше читать бестолковые строки! Я верую, что Вы поймете меня. Осените Вашим всемощнейшим благословением пустую голову многогрешной Нектарии.

Известный русский духовный писатель Сергей Александрович Нилус, с 1907 по 1912 год живший в Оптиной Пустыни и разбиравший монастырский архив, обнаружил в «Келейных записках» иеромонаха Евфимия (Трунова) это письмо горицкой монахини. Небезынтересным будет и сегодня для нас своеобразный нилусовский «комментарий» но поводу столь достопамятного письма из Гориц. Вот что записал он тогда же в своем дневнике под впечатлением прочитанного.

«Простое и в подлиннике малограмотное письмо это поразило меня: какая простота, какая любовь, какая вера! Какое, наконец, оправдание веры! Не говоря уже о важнейшем в этом письме откровении чудесного видения, которое могло быть дано только истинно облагодатствованной душе, – что за дивное смирение, что за чистота сердечная сквозят и дышат в каждой строчке, в каждом слове этого послания окормляемой к своему духовному руководителю и старцу! Подумать только: “обрадовалась” тому, что Архангел Михаил своим изображением на закрытых пономарских (северных) вратах закрыл от ее “недостойных”, но удостоенных очей видение Страшной Тайны, – это ли не глубочайшее смирение детски-чистого сердца?.. А эта картинка сокровенных недр монастырской жизни, монашеской любви, незримой, да и непонятной миру: матушка игумения Филарета крестит ежедневно, как дочку, свою послушницу; послушница целует, как у родной, любимой матери, ручку; и над всей этой чистейшей любовью – веселье и радость как хрусталь прозрачной и светлой души! Как же не зреть таким Бога и всей Его присносущной светлейшей славы и в сем еще веке, и в будущем!.. Внимай, монах, внимай, благоговей и поучайся!»

Закладка:

Евфросиния – радость и веселие

Екатерина Александровна молится за всех нас, ибо – жива душа ее. Некоторые из числа братии наших, а также и из посторонних лиц видали сестрицу Вашу во сне в приятном виде. И я на светлый день Пасхи видел ее во сне, как наяву, во святом храме во время службы, в необыкновенной одежде златотканой, с распушенными волосами, с золотым кадилом в руках, кадящую всех. Кадило с фимиамом означает молитвы, приносимые ею ко Господу за всех. Вот какова ныне Ваша возлюбленная Катенька, которая и о нашем спасении молится ныне Богу!

…Простирая смирение свое даже за пределы земной жизни, приснопоминаемый батюшка Антоний буквально за несколько дней до исхода в вечность уведомил оптинское священноначалие, что не хочет быть погребенным не только в церкви, но и в ограде монастырской. И назначил отходящий старец местом своего погребения так называемое «новое кладбище», на южной стороне обители, за садом, устроенное в 1858 году для младшей братии и странников, скончавшихся в Оптиной. За год до кончины старца в центре этого нового кладбищенского участка поставлена была небольшая каменная церковь со сводами во имя Всех Святых[24] – одноглавая и с одноярусным иконостасом. Церковь была построена иждивением (т. е. на сумму, завещанную для сего) благочестивой девицы из дворян, полковничьей дочки, Екатерины Александровны Поливановой, скончавшейся в бытность свою в обители на богомолье – в оптинской гостинице 29 августа 1859 года. Погребена она была близ кладбищенской церкви – в деревянной часовне «в византийском вкусе». Блаженная кончина «Катеньки» (так называл ее в письмах о. Антоний) произвела глубокое впечатление на оптинцев: сколь же благ и милостив Господь к правым сердцем! И сколь блаженны те, которые, восприяв от юности ярем послушания под руководством опытного старца, возрастили в себе нетленные плоды благодушного смирения!

Оптинский инок Климент (Зедергольм), близко стоявший к батюшке Антонию, назвал Екатерину Александровну его «достойной ученицей», которая «Промыслом Божиим была послана как бы в утешение старцу за все его труды о спасении ближних и примером своим показала, как сильно было влияние о. Антония на духовных его детей и какие плоды приносило его руководство, если принималось с верою».

Среди сотен батюшкиных писем не затерялась и вот эта кратенькая записочка от 7 декабря 1859 года (день вмц. Екатерины по новому стилю), спустя три месяца после кончины возлюбленного чада:

«В день тезоименитства Вашего Господь помог мне совершить святую Литургию и молебен Великомученице, а на оных и Вас всех воспомянуть. А после обеда пред вечернею ходил я на кладбище и там на гробе блаженной Екатерины Александровны отправил панихиду, ибо св. апостол Павел советует воздавать всем должная, т. е. живым петь многая лета, а усопшим – вечная память. Так я и выполнил».

История девицы Поливановой – во иноцех Евфросинии – столь трогательна в своих человеческих перепетиях и столь назидательна в духовном плане, что мы решили воспроизвести ее дословно в записи упомянутого выше о. Климента. Его тонкая, отзывчивая душа уловила то главное, драгоценнейшее, что было в этой угасшей молодой жизни, – стремительное восхождение ко Христу, пасхальное ликование на пороге вечности.

Девица из высшего светского круга, Екатерина Александровна Поливанова, еще с молодых лет почувствовала в себе призвание от Господа к духовной жизни и взирала на все земное как на временное пустое зрелище. Но, не находя поддержки такому своему душевному настроению, как бы поневоле принимала участие в жизни и обычаях того общества, среди которого возросла и провела немало лет в Петербурге в обычной светской рассеянности и в «шуме празднующих», как о ней впоследствии выразился о. Антоний. Познакомившись со старцем, она с горячею верою предалась духовному его руководству, под влиянием которого добрые ее природные качества получили надлежащее направление. От той поры дошло до нас замечательнейшее своей отеческой любовью и заботливостью письмо старца Антония к Екатерине Александровне, датированное 23 ноября 1856 года.

Горицы, Воскресенский монастырь на берегу реки Шексны

«Вот, по милосердию Божию, достигли мы в сей год праздника святой великомученицы Екатерины, т. е. тезоименитства Вашего. Почему с приятным удовольствием сердца приношу Вам, дражайшая именинница, поздравление мое со святым Ангелом Вашим и всеусерднейше желаю Вам, в новый год жизни Вашей, милости Божией, благоденственного и мирного жития, многолетнего здравия и спасения, и чтобы Господь заповедал о Вас Ангелам Своим хранить Вас от искушений и бед, и вразумляти и наставляти Вас на все дела благие. А вместе с благожеланием сим прошу принять от меня убогого и книжку небольшую: Житие св. Симеона Нового Богослова. И еще осмелился послать Вам свои башмачки неношеные, т. е. что случилось у меня, тем и бью челом. Знаю, что башмачки сии и Вам будут не по мере, но могут быть замечательны. Ибо если присмотримся мы и на жизнь человеческую в мире сем, то увидим, что и она бывает когда красна, когда черна, т. е. бывают дни красные радостные, бывают и черные мрачные от разных житейских неприятностей. А это указывает, чтобы в радости не забываться, а в неприятностях не слишком упадать духом; ибо как после ненастья бывают дни красные, так и после уныния весело бывает на душе. Эту аллегорию говорю я потому, что слышал я, что Вы и в новом доме своем нередко унываете, о чем я жалею, и прошу Вас не вдаваться в тоскливость, но утешаться и благодарить Господа Бога за многие милости Его к Вам, и из глубины души своей молитвенно взывайте пред Ним: благослови, душе моя Господа, и не забывай всех воздаяний Его! (И проч. во псалме 102.) И так да дарует Господь Бог сердцу Вашему спокойствие и радование, чего всеусерднейше желаю Вам».

Божие призвание к благочестивой жизни сильнее заговорило и превозмогло над кратковременным увлечением мирскою суетою, и вскоре в ней созрела решимость удалиться от света и приблизиться к Богу уединением и воздержанием, строгим хранением целомудрия и молитвою. Родственные связи не дозволяли Екатерине Александровне совершенно оставить мир; но она и среди мирской суеты проводила благочестивую жизнь и находила себе духовное утешение в посещениях Оптиной Пустыни, где проживала в гостинице.

Вкратце можно о ней сказать: каков был старец, такова была и ученица. Усердие к молитве и церковной службе имела примерное. Прежде, когда жила в Петербурге, она ранее 10 часов не вставала, теперь же она в час пополуночи всегда уже была одетою, и как ударят в колокол к утрене, она спешила в церковь, чтобы прежде начала поспеть на молитву. И вообще благовест, призывающий к какой бы то ни было церковной службе, заставал ее всегда готовою идти в храм или уже на пути. Духовное же ее расположение к старцу росло, как она сама выражалась, не по дням, а по часам, и наконец достигла она такого блаженного состояния, что сделалась истою послушницею о. игумена Антония: помнила только церковь Божию и старца. Внимая единственно себе и душевному своему спасению, заботилась об одном, чтобы исполнить все его заповеди и ни в чем их не нарушить; остальное все как будто для нее не существовало.

Обучая ее послушанию, о. Антоний иногда отсекал некоторые и, по-видимому, благие желания ее. Так, величайшим утешением для Екатерины Александровны было видеть старца и беседовать с ним; а о. Антоний в одно время, в бытность ее в Оптиной, благословил ей приходить к нему только однажды в неделю в другие же дни ей было дозволено принимать благословение в церкви, и только. Это было самое тяжкое и чувствительное испытание для Екатерины Александровны. Иногда она не могла удержать себя и искала случая приходить к старцу и в другие дни; но сама сознавалась, что тогда лишалась спокойствия и на нее нападала мучительная тоскливость и скука. Когда же в точности исполняла заповедь старца, тогда ощущала в душе своей усладительную тишину и спокойствие. Такова сила послушания!

Закладка:

Святые Отцы называют отсечение своей воли кратчайшим путем ко спасению; и многие делатели блаженного послушания, как преподобный Досифей, в короткое время достигнув высокой меры духовного возраста, совершали свое земное течение. Так и Екатерина Александровна, не более четырех лет имевши духовного отношения к о. игумену Антонию, скончалась тридцати лет, и блаженная, необыкновенная ее кончина показала всем, в какое короткое время и в какое высокое преуспеяние человек приходит евангельским путем послушания своему духовному отцу.

Мы имеем замечательную возможность услышать голос самого батюшки Атония, рассказывающего в письмах к родственникам Е.А. Поливановой о последних днях жизни и назидательной кончине их дорогой Катеньки.

«С весны и все лето Екатерина Александровна как свечка горела и каждый день таяла, т. е. оскудевала в силах. Любимый разговор ее был всегда о переходе в вечность. Ежедневно готовилась к смерти своей, как некая невеста к брачному венцу, со светлым лицом и радостным сердцем. Июля 27[25] была особорована святым елеем и после того через каждые два дня приобщалась св. Христовых Тайн или даже через день, а последнюю неделю ежедневно ходил к ней на гостиницу по два и по три раза в день. После облечения Екатерины Александровны в ангельский образ, поздравляя с оным, я спрашивал ее при посещениях: как, сестра, имя твое в ангельском чине? Она отвечала: многогрешная монахиня Евфросиния. Я вторично ее спрошу: что же означает новое имя твое? И она ответит мне: веселие и радость. И я ей на сие скажу: дай тебе, Господи, вечное веселие и радость со святыми в Небесном Царствии. И она с радостным лицом благодарила меня всегда: ах, как я вам много благодарна за святое имя сие!.. – Каковое вопрошение, по ее желанию, ежедневно повторялось до кончины ее. Со дня особорования св. елеем она была как бы переродившеюся: ко всем дышало сердце любовью, всех жалела, у всех прощения испрашивала и лично и заочно, со всеми сделалась дружна и до самой кончины своей находилась и молитвенном настроении души, ни на минуту не выпуская из рук четок. В последнюю неделю ее жизни я спросил ее, как она молится. Она ответила мне: вот так – Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй! Пресвятая Богородица, Царица Небесная, Матушка моя, возьми меня к себе! Святый Архангел Михаил, Святый Архангел Гавриил, святый Архангел Рафаил, возьмите душу мою! Святителю Николае, великий угодник Божий, сохрани душу мою!.. – Подобным сему образом и других многих святых призывала она в молитве своей на помощь при исходе души, каковая истинно детская молитва ее чувствительна была для меня.

Прежде кончины все свое раздавала, говоря: как я в мир сей родилась, ничего не имея, так и, от мира отходя, желаю, чтобы ничего не было у меня. А раздавши все, с радостию говорила: вот и я теперь ничего у себя не имею, кроме единой надежды на спасение Божие!.. Она искренне желала все свое оставить мне, но я, чтобы не опечалить ее, согласился на немногое и то употребил на поминовение ее души. За две недели до кончины был уже у нее гроб приготовлен, а за два дня до смерти просила меня, чтобы ее живую вынести в церковь, чтобы там ей умереть, но я отказался это сделать. Отходный канон раз восемь или десять был читан над нею, и окончание оного дочитывала она сама и говорила: «Возлюбленные отцы мои, и братия, и сестры, и все знаемые! Помяните мою любовь и дружбу и молите Христа всех Бога милостиву быти ко мне в час кончины моей и по кончине». Между тем она ежедневно исповедывалась и у всех мысленно прощения просила, и я каждый вечер окроплял ее св. богоявленскою водою и прощался с нею. Скончалась она на праздник Усекновения главы честнаго, славнаго пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, после бдения в самую полночь в первом часу. За полчаса до кончины попросила засветить свечи у всех образов в гостиной келии своей и начала радоваться, говоря: как теперь весело на моей душе, будто праздник какой!.. Потом вскоре почувствовала внутренние спазмы, которые и прекратили ее дыхание. Три дня во гробе была похожа не на умершую, а на спящую деву, нисколько не изменившуюся в лице, только что не говорящую; и когда я, прочитавши над нею разрешительную молитву, стал ее влагать ей в руки, то заметил их мягкими, а не окостенелыми. Истинно дивен Бог не точию во Святых своих, но дивен Он и в наши времена среди нас недостойных и грешных!.. Благоговея к блаженно скончавшейся, хотя и много о ней написал, но всего высказать о последних днях ее нелегко.

Теперь я посещаю ее ежедневно и бываю у нее по часу и более, любуясь на ее усыпальницу, которая несравненно лучше той келии, в которой она у нас жила. Ибо имеет два больших светлых окна и украшена многими иконами, а пред гробом ее на стене изображено положение во гроб Спасителя, т. е. плащаница, пред которой и лампада горит неугасимая, и я молюсь о ней, когда с радостию, а когда с печалию. Даровал бы и мне Господь Бог кончину христианскую, непостыдную и сколько-нибудь похожую на блаженную кончину благочестивой м. Евфросинии».

Вот как поведал сам старец Антоний о кончине своей достойной ученицы, кончине, свидетельствовавшей, по его убеждению, о блаженной загробной ее участи.

…Преподобный Антоний Оптинский отошел ко Господу 7/20 августа 1865 года. Затрудняясь исполнить предсмертную волю старца о погребении на новом кладбище, настоятель обители за разрешением сомнения отнесся к епархиальному владыке. Он и повелел похоронить батюшку в монастырском Казанском храме, в Крестовоздвиженском приделе, что и было в точности исполнено, к радости оптинской братии. При восстановлении Казанского храма в 1990-х годах беломраморная гробница украсила место батюшкиного упокоения.

Что касается часовенки над прахом достоблаженной монахини Евфросинии, близ церкви Всех Святых, – увы, место это в годы всеоптинского разорения быльем поросло; и только-только, всего лишь пару лет назад, оптинцы расчистили место захоронения праведницы и установили памятный крест. Святые Божий угодники и блаженно упокоившиеся здесь да помогут в возрождении и этой исторической святыни – храма Всех Святых[26].

Зосимовская матушка Афанасия, родом из Козельского уезда

Возлюбленные сестры! Посмотрите, не самое ли безмолвное, пустынное житие дарует нам Господь Бог. Хотя, конечно, труды, скудость, неудобства предстоят здесь, но зато какая тишина и уединение! Возблагодарим Господа, возлюбленные, и Он поможет нам во всем: и в духовном, и в житейском и прославит имя Свое и увидит милость Свою на нас недостойных.

В подмосковной Зосимовой Троице-Одигитриевой женской пустыни еще в начале XX века были старицы, которые помнили свою любимую игумению – матушку Афанасию, духовную дочь Оптинского старца Антония (Путилова).

«Жизнь игумений Афанасии весьма назидательна и поучительна. Она была инокиней в полном значении этого слова, и память о ее доброте, смирении и иноческих подвигах свято сохранилась в сердцах многих сестер обители. Особенно одна простая женщина, ее келейница, часто вспоминала о ней и, со слезами умиления, рассказала о своей доброй матушке все, что знала и помнила. Ее дивное повествование было записано в обители в самом начале XX века». (Княжна Елена Горчакова. 1903 г.)

Игумения Афанасия, в миру Наталия Григорьевна Кочалова, была дочь дворянина Калужской губернии, Козельского уезда, и родилась она в сельце Стрельне 12 января 1818 года. До семнадцати лет она была живого, веселого нрава, и ничто в ней не предвещало той перемены, которая с ней внезапно случилась. Без всякой видимой причины она переменила свою беззаботную, девическую жизнь на жизнь лишений и труда ради Господа; стала ревностно посещать храм Божий, дома постоянно читала Евангелие и апостольские послания и в течение семи лет странствовала по святым местам, горячо молясь пред Всевышним, да укажет Он ей путь ко спасению. Все время своего странствования юная подвижница вкушала пищу только один раз в день – вечером; чай пила два раза в неделю – в субботу и в воскресенье и неуклонно исполняла всякий день утреннее и вечернее правило. Она отличалась скромностью и смирением и по благословению отца своего духовного, Оптинского старца Антония, всегда одевалась в мужское платье. После семилетнего испытания Наталия Григорьевна решилась совсем оставить мирскую суету, расстаться навсегда с семьей, которую нежно любила, и посвятить себя монашеской жизни. Старец Антоний благословил ее на этот подвиг и направил к тихому пристанищу, в уединенную Троице-Одигитриевскую женскую Зосимову пустынь. Туда она поступила послушницей 28 мая 1845 года и проходила все возложенные на нее послушания с любовью и великим усердием. В это время обитель была еще очень бедна, и, когда приходилось Наталии Григорьевне ехать в деревню по обительским делам, упрямая монастырская лошаденка ее плохо слушалась; стегнет ее – пойдет да и остановится, а если случится дождь, то бедную труженицу насквозь промочит; сестры о ней очень жалели, а деревенские, видя ее скорбь, говорили: «Бедная барышня Кочалова, когда она доедет!» Это трудное послушание игумения заменила другим; она сделала ее письмоводительницей и часто посылала в Оптину Пустынь к старцу Антонию и в Москву со старшими монахинями; дорогой она заменяла им кучера, одевалась в кучерское платье, запрягала и распрягала лошадь, мазала колеса и прочее. Все она исполняла без ропота и с величайшим смирением. Сестер, способных к службе, в то время в обители было мало, и ей часто приходилось петь на клиросе, читать шестопсалмие, каноны, акафисты, апостол и паремии. Но этим Наталия Григорьевна не тяготилась; она любила церковное служение и хорошее пение, с благословения матушки игумений выбрала несколько молодых, способных послушниц и возила их в Москву к одному благодетельному протоиерею, который согласился их учить пению и церковному уставу.

Закладка:

В 1856 году обитель была переименована в монастырь. Митрополит Московский Филарет сам совершал литургию в день этого духовного торжества и заменил черные платья и платочки сестер монашескими рясами и шапочками, а Наталия Григорьевна была пострижена своим отцом духовным, старцем Антонием[27], в большой постриг под именем Афанасии и в скором времени получила новое назначение – казначеи. С этой должностью у матушки Афанасии еще прибавилось забот и трудов. Кроме дел, касающихся обители, игумения поручила ей несколько духовных дочерей, которых она должна была поучать и наставлять в монашеской жизни. Она всего более наставляла их примером своей святой жизни и старалась внушить молодым подвижницам полное равнодушие ко всему внешнему и земному, часто повторяя им, что только труд, молитва, слезы умиления и воспоминания о страданиях Христа и Его Пречистой Матери могут очистить душу и спасти грешника от вечной смерти.

Храм в честь Владимирской иконы Божией Матери – усыпальница семи преподобных Оптинских старцев

Более двадцати лет мать Афанасия исправляла должность казначеи и была глубоко уважаема и любима не только сестрами, но и всеми лицами, которые ее знали и имели с ней дело. В бытность ее казначеей здоровье ее, довольно слабое, было сильно потрясено кончиной ее духовного отца [схиигумена][28] Антония; она очень о нем скорбела и не успела еще примириться с этой потерей, как ее постигла новая скорбь – скончалась мать игумения Вера[29]. Она ее горько оплакивала и очень печалилась тем, что в обители, которой она временно управляла под названием начальницы, было много во всем недостатка. Немало в это трудное время было ей хлопот и неприятностей, но благодетели обители не оставляли ее, а духовник монастырский старался ее поддержать и утешить. Сестры были очень расположены к ней и просили начальство назначить ее игуменией; сама же мать Афанасия не желала этого назначения, но за послушание согласилась и была посвящена в игуменский сан 19 октября 1869 года преосвященным Игнатием, Московским викарием.

Несмотря на свои многочисленные занятия, новая игумения (Афанасия) постоянно посещала церковные службы и, когда случалось, что нет священника, она исправляла всю службу одна с монастырской маленькой воспитанницей, которая была так мала, что до аналоя не доставала, а подставляла себе скамеечку. Матушка игумения эту девочку очень любила, всегда за собой водила; завернет ее, бывало, в свою мантию и ведет в церковь или в свою келию, а мать этой девочки ждет ее и думает, куда она делась, что долго не идет домой; тогда ей скажут, что у игуменьи. Матушка сама учила ее читать и петь и, когда она плохо читала в церкви, ставила ее перед собой и поправляла ее ошибки.

В трапезу и прежде мать Афанасия ходила всякий день и часто вместо чередной читала жития святых отцов; но как стала игуменьей, то обратила на ежедневное посещение сестрами трапезы еще большее внимание, уговаривая их непременно ходить на общую трапезу. «Это вторая церковь», – говаривала она и прибавляла: «Батюшка отец Антоний всегда говорил, что, когда ему приносили кушанье в келию, все ему казалось невкусным, а когда сам ходил на трапезу, все было и вкусно, и хорошо; поэтому и вы старайтесь ходить на трапезу; принудить вас я не могу, а кто может, пусть ходит неопустительно каждый день. Покойная матушка[30] имела свой стол по слабости здоровья, а я для себя не буду иметь особой кухни, а буду обедать с вами вместе и довольствоваться тем, что Бог нам пошлет».

Матушка Афанасия была очень деятельна, вникала во все монастырские нужды: поновила церковь, поправила строения, завела лошадей и много скота и часто из своих денег платила священнику за поминовение неимущих усопших и за отчитывание больных, сама заботилась о страждущих, подавала бедным и часто уговаривала лиц, коснеющих в старой вере, принять православие. В храме Божием она находила единственное утешение, любя Бога выше всего, и молилась пламенно, часто проливая горючие слезы. «Сестры, – говорила она, – не оставляйте молитвы, ходите в Божий храм; если к обедне и вечерне не успеете сходить, имея послушание, пойдите к утрене и к правилу, не спите много; нужно молиться о грехах и за благодетелей. О чем вам заботиться: трапеза готовая, вас одевают, обувают, что необходимо, нужно – дают. Молитесь о душе своей, и вы войдете в царство небесное». Высшее начальство, ценя высокие качества матери Афанасии и желая ее повысить, хотело перевести ее игуменьей в другой монастырь; но она просила оставить ее в той пустыни, где положила начало своему служению Господу, желая в ней и положить ему конец. Сестры также стали просить ее не покидать их, и многие, чтобы не расставаться с матушкой, решались оставить свой монастырь и перейти с ней в ту обитель, в которую ее назначат.

В конце семидесятых годов здоровье матушки Афанасии стало видимо слабеть; нервы ее были сильно расстроены, а от стояния и молитвенных трудов ноги стали пухнуть, и образовались раны. В это время, к ее великой скорби, она лишилась поддержки в своем добром наставнике и благодетеле, отце наместнике Троице-Сергиевой Лавры, архимандрите Антонии[31]. Он был благочинным Одигитриевского монастыря в течение многих лет и утешением и отрадой горячо любившей его игуменьи. По слабости здоровья и по преклонным летам, он должен был отказаться от благочиния и, чтобы утешить оставляемых им сестер, часто писал добрые, задушевные письма матушке: «Что же делать, когда Господь посещает меня болезнями и великой слабостью, – пишет он в одном письме. – Мне вас очень жаль; я о вас всегда думаю и всегда вы у меня в душе. О чем вы так скучаете? Приезжайте ко мне почаще. Я от вас не отказываюсь и всегда помню вашу обитель; до гроба не забуду и готов помочь вам во всем и не оставлю вас никогда». 12 мая 1877 года отец Антоний скончался, а здоровье матушки Афанасии с каждым днем стало ухудшаться; раны на ногах причиняли ей сильную боль, и в церковь она уже не могла ходить: стала ездить на лошадях, а потом послушницы возили ее на тележке. Жаль ей было оставить храм Божий и общую трапезу; когда, бывало, вывезут ее из келий, сестры постоянно ее окружали и всячески утешали, кормили при ней голубей, которых она очень любила; это ее занимало, и, глядя на них, она, казалось, на мгновение забывала свои боли.

Последние полгода своей жизни она очень страдала и за два месяца до своей кончины совсем слегла, не могла сама читать и заставляла вычитывать у себя в келии большие каноны и все келейное правило. У сестер она постоянно просила прощение за свои, может быть, несправедливые взыски и требования, за свою горячность; умоляла их молиться за нее до сорока дней и сказала плачущим сестрам: «Что вы тужите? Теперь вам вся годовая порция приготовлена, за что ни возьмешься, все есть». Таким образом, до последнего своего воздыхания добрейшая мать Афанасия заботилась о своих духовных чадах; прощалась с ними как родная мать с детьми и всякий день приобщалась Святых Христовых Тайн. За три дня до смерти она сказала окружающим ее: «Теперь не трогайте меня, у меня ничего не болит»; и лежала трое суток недвижима, точно спала. Раньше к этому времени был назначен постриг некоторых монахинь; когда приехал благочинный, архимандрит Сергий, казначея пошла доложить о нем матушке, но матушка ей ничего не ответила и лежала недвижима; тогда архимандрит вошел к ней и, подойдя, благословил и два раза кликнул: «Матушка!» Она открыла глаза, взглянула на него, взяла его руку, приложила к сердцу и сказала: «Потрудитесь моих сестер постричь» и многое еще, что нужно было, ему сказала и прибавила: «Приезжайте похоронить меня, потрудитесь ради Бога»; и опять, закрыв глаза, замолчала. Он ее еще раз окликнул, но она уже не дала ему ответа. Выйдя из ее келий, огорченный архимандрит сказал: «Жаль мне ее, очень жаль, добрая была игуменья!» и спросил: «Не обеспокоили ли вы ее чем?» Сестры отвечали: «Мы ее ничем не беспокоили, но ее поразила весть о смерти царя[32]; с тех пор она закрыла глаза и замолчала». – «Напрасно вы ей сказали, не надо было говорить больному человеку».

7 марта 1881 года совершилось пострижение назначенных монахинь, а матушка Афанасия лежала в забытьи и 8 марта, в 6 часов вечера тихо скончалась. Все сестры собрались в ее келию, и был сильный плач и рыдания; многие говорили: «Столп церковный свалился, мать оставила нас». И когда нашу дорогую игуменью стали выносить из кабинета в залу, все кинулись к ней, чтобы прикоснуться к ее голове, рукам и ногам. Старшая монахиня просила сестер: «Подождите Бога ради, дайте собрать и одеть!» Но все хотели приложиться к ней и взглянуть на нее в последний раз. Лицо матушки было благолепное, белое, как полотно, и многие говорили: «Как она хороша, лежит как живая, словно хочет что нам сказать». В церкви она стояла трое суток, и, когда ее отпевали, сестры не могли петь и читать от слез. Архимандрит Сергий хоронил ее и утешал сестер, говоря им: «Не унывайте, а молитесь за нее; она за вас будет молиться у престола Всевышнего, и Он не оставит вас Своею милостью». Положили матушку в склеп, за церковью, с правой стороны. Огорченья сестер описать невозможно, они оплакивали ее как самую нежную мать; странники же и нищие теряли в ней свою благодетельницу и покровительницу. Некоторым из монахинь она являлась во сне и, утешая, благословляла и посылала молиться в Киев и в Соловецкий монастырь. Через три года после ее кончины одна схимница ночью видела свет над ее могилой, и впоследствии в обитель часто приходили издалека странники и больные, вынимали часть [частицу] за упокоение ее души, служили панихиды над ее прахом и со слезами молились о ней как о своей благодетельнице и заступнице.

Закладка:

Кто ее видел хоть один раз, тот не забывал ее. Роста она была высокого, и доброе, спокойное лицо ее нередко оживлялось ангельскою улыбкой. О том впечатлении, которое она производила на многих, одна из сестер рассказывала, что раз на железной дороге (сестра ехала на свидание к родным) в вагон, где она сидела, вошел священник уже немолодых лет и обратился к ней с вопросом, откуда она. Узнав, что из Зосимовой пустыни, он очень обрадовался и спросил, кто у них теперь игуменья. «Бывшая прежде казначея», – отвечала ему сестра. «Ах! Взглянул бы я на нее хоть одним глазом!» – «Кто же вы, батюшка, и почему вы знаете нашу матушку?» – «Я священник из Боровска, и когда она ездила в Оптину Пустынь с монахинями за кучера, то у меня всегда останавливалась, и в три года я не мог узнать, что она женского пола. Однажды случилось, что дьячки мои загуляли, а мне непременно нужно было служить утреню; я и тужил, что не с кем мне служить. Она вслушалась в мои слова и сказала: «О чем вы, батюшка, так беспокоитесь и тужите?» – «Да как же не тужить, мне необходимо надо служить, а мои негодяи напились». – «Ах, батюшка, да я вам помогу, как умею». Признаться, я немало удивился; думаю, да разве кучера знают нашу службу? Но она еще раз повторила: «Как умею, так и помогу вам». Вижу, что так смело берется, роста высокого, собой красив, волосы в кружок пострижены, подумал: «Что он будет делать и что знает кучер?», однако сказал: «Ну пойдемте…» Вошли мы в церковь, стали с ним служить, вижу, что мои дьячки и половинной доли его не стоят, и не то что мне его учить, но надо мне у него учиться. Я только слушал и поглядывал, а спросить его посовестился, почему он так хорошо службу знает, читает и поет. Узнать мне непременно хотелось, кто он такой, а в это время за мной приехали с требой, я и сказал жене: «Мне некогда, узнай, пожалуйста, что это за человек и какого он звания». Когда я уехал, жена пошла к нему и сказала: «Позвольте у вас спросить, из какого вы звания, не из духовного ли? Мой батюшка ужасно удивляется, что вы так хорошо знаете всю службу, и говорил мне: вот уже как мне с ним было хорошо и легко служить – ввек бы с ним не расстался». А она с улыбочкой отвечает: «Простите, я монашенка из Зосимовой пустыни, скажите батюшке». – «Да как же вы можете кучерскую должность править?» – «Что же делать? Вот уж сколько время я за кучера езжу; приходилось и на возу спать ночью». – «А разве у вас нет работника? Ведь трудно вам». – «Я труда не чувствую. Одеваюсь я так только в дороге, а как приеду в обитель, то надеваю монашескую ряску; там и без меня лошадь распрягут и уберут; а усталости в дороге я никогда не чувствую; приходилось и пешком идти верст 60 вдень, а на лошади все легче». «Когда я вернулся домой, – продолжал батюшка, – жена все мне рассказала, и как же мы удивлялись оба ее премудрости и смирению, и сейчас не могу о ней равнодушно вспомнить. Взглянул бы на нее хоть одним глазком. Непременно как-нибудь да в ваш монастырь приеду!» «Тут машина [поезд] остановилась, и мы с ним расстались», – окончила свой рассказ сестра.

Вот какова была матушка Афанасия для людей, ее мало знавших, что же должны были чувствовать люди, ей близкие, при вечной разлуке с нею?.. В монастыре ее заменила добродетельная и достойнейшая мать Магдалина (Верховская), внучка отца Зосимы. Игуменья Магдалина, так как сама любила церковное пение, то первым долгом обратила внимание на улучшение этого последнего, для чего приглашала учителей. Любя уединение, она старалась оградить монастырь от мирского шума, посему заботилась о приобретении и действительно приобрела в окрестности лесные и пахотные угодья. Любимым занятием ее было чтение душеспасительных книг, вследствие чего по ее смерти осталась богатая библиотека духовно-нравственного содержания. Правление ее монастырем было мирное, безмятежное; но впоследствии постигла ее тяжкая продолжительная болезнь; почти три года она страдала, приготовляясь к вечной загробной жизни и мирно почила о Господе 27 ноября 1901 года, на 67-м году ее жизни от рождения.

Из эпистолярного наследия

Письмо Оптинского старца Антония (Путилова) к первой настоятельнице Зосимовой пустыни игумении Вере (Верховской)

Боголюбивейшая во игумениях матерь Вера!

Чрез скудные строки сии приношу Вам, дражайшая матушка, из глубины души моей всечувствительнейшее благодарение за весьма приятное мне письмецо Ваше и за посланные при оном книги: Жизнь боголюбивого старца Вашего преподобного отца Зосимы и богомудрые изречения его. За усердие Ваше ко мне убогому воздаст Вам Господь Бог Своею милостию! Вы изданием сих книг доставили великую пользу для многих чтущих, особенно для иночествующих. А при втором издании советую Вам присовокупить что-либо назидательное и из жизни матери М. [Маргариты][33]. При третьем же издании сей назидательной книги осмеливаюсь всепокорнейше просить Вас, матушка моя, что-либо присовокупить и из своей жизни во славу Божию и в пользу чтущих, на память о себе вечную. А если презрите это, то на Вашей душе грех будет, ибо это не есть тщеславие.

При сем и я убогий прилагаю Вам пять книг при. Исайи отшельника, которые посылаю от искренней любви моей к Вам о Христе Иисусе, ибо я от души почитаю Вас и благоговею к боголюбивой особе Вашей.

18 мая 1860 г.

Почти тридцать лет спустя Зосимовой пустынью было выпущено второе (исправленное и дополненное) издание этой прекрасной книги – «Житие и подвиги в Бозе почившего блаженной памяти старца схимонаха Зосимы, его изречения и извлечения из его сочинений» (в 2-х частях. М., 1889 г.). И хотя книга эта давно уже стала библиографической редкостью, мы все-таки имеем сегодня душеполезную возможность познакомиться с ней: «Житие» великого старца (в небольшом сокращении) вы найдете на страницах многотомного издания начала XX столетия «Жизнеописания отечественных подвижников благочестия 18 и 19 веков» (10-й том – октябрь), репринтное воспроизведение которого вышло в свет в 1994 году попечением и тщанием нынешней Оптиной Пустыни. Так две великие русские обители снова встретились на путях отечественного духовного возрождения.

Зосимова пустынь. Гравюра XIX века

«Столп крепости от лица вражия…»

Наконец считаем погрешительным умолчать об одном замечательном случае из жизни о. Антония, в котором ясно обнаружилась и сила его молитвы, а также и то, каким нападениям со стороны врагов рода человеческого подвергаются духовные люди за свое попечение о душевном спасении ближних.

Знаем, что этот рассказ некоторым читателям покажется невероятным. Но не находим ли мы множество подобных случаев в повествованиях о житиях святых, которые святою Церковью приняты за истинные? Притом достоверность нашего рассказа, записанного в точности со слов самой девицы Р., подтверждается собственноручными к ней письмами о. игумена Антония.

Достопамятный случай с девицей Р., проживавшей близ Оптиной Пустыни

Благочестивая девица Р. (ныне[34] послушница Т-ской девичьей обители) подверглась такому искушению, как некогда святая мученица Иустина, т. е. преследованию одного человека, который, видя, что все его усилия возбудить в ней к себе взаимность остаются тщетными, обратился к чародею и с его помощью стал наводить волхования на нее. Предупрежденная о сем чрез верную служанку и начиная ощущать в себе действие вражеской силы, эта девица кроме Бога нигде не могла искать себе помощи, потому что не имела знакомства с лицами духовной жизни.

Закладка:

Достопамятный случай с девицей Р., проживавшей близ Оптиной Пустыни

В одну ночь вышеупомянутая служанка видит сон, что монах высокого роста, вошедши в комнату ее барышни, изводит ее в монашеской одежде. Вскоре после сего сна родные этой девицы, никогда не принимавшие монахов в своем доме, неожиданно выразили желание познакомиться с о. игуменом Антонием. А вечером того же дня, по особенному устроению промысла Божия, и сам о. Антоний без приглашения посетил это семейство, хотя прежде не был с ним знаком. Это посещение очень важно: в нем ясно проявились и промысл Божий об этом семействе, и явное действие бесов, бессознательно многими ныне отвергаемое, и духовная сила самого о. Антония. Вот что доподлинно о сем известно.

При вступлении в дом целая толпа бесов видимо напала на о. Антония, с бранью и угрозами воспрещая ему вход; но старец не убоялся угрозы врагов рода человеческого, со смирением призвал в помощь имя Божие, и Бог разогнал их. Когда он вошел, всеми было замечено, что мертвенная бледность покрывала лицо его. Служанка же, увидавши его, узнала, что именно его видела во сне. Девица Р. с первого взгляда почувствовала к о. Антонию полное духовное расположение и доверие и решилась письменно открыть ему историю всей своей жизни. Старец понял, что одно спасение для этой девицы – удалиться в монастырь, но об этом родные ее и слышать не хотели; уговаривать же их о. Антоний находил невозможным и бесполезным, а потому только молился об избавлении девицы Р. от окружавших ее сетей вражиих и письмами своими[35] укреплял ее в томлении от невидимой силы бесов, наведенных на нее чародеем.

Чрез несколько времени о. Антоний посоветовал всему тому семейству отправиться в… монастырь, где должно было совершиться пострижение в монашество некоторых лиц. Предложение это было принято, и, за молитвы о. Антония, обряд пострижения произвел такое глубокое впечатление на мать девицы Р., что при выходе из церкви она неожиданно объявила свое согласие на вступление ее в монастырь. Девица Р. с великою радостию и благодарением Бога поспешила воспользоваться дозволением матери и вступила в Т-ский монастырь, где и доныне находится. Однако чародей хвалился, что и из обители вытащит ее. Действительно, юная послушница продолжала ощущать в себе действие вражеской силы, не имея покоя ни днем, ни ночью; и опять находила подкрепление в молитвах и советах о. игумена Антония.

Совершенное избавление от томительного вражеского искушения юная страдалица получила чрез молитвенное содействие великого современного святителя, имя коего благоговейно почитается во всех концах России и за пределами ее, – ныне почившего Московского митрополита Филарета. Однажды он явился в сонном видении девице Р., прочел 60-й псалом, велел ей повторять вслед за ним все стихи оного и потом дал ей заповедь ежедневно читать этот псалом. Проснувшись, она почувствовала, что искушение, томившее ее в продолжении многих лет, совершенно отошло от нее.

Псалом 60

Услыши, Боже, моление мое, вонми молитве моей. От конец земли к Тебе воззвах, внегда уны сердце мое, на камень вознесл мя еси, наставил мя еси. Яко был еси упование мое, СТОЛП КРЕПОСТИ ОТ ЛИЦА ВРАЖИЯ. Вселюся в селении Твоем во веки, покрыюся в крове крил твоих. Яко Ты, Боже, услышал еси молитвы моя, дал еси достояние боящимся имене Твоего. Дни на дни царевы приложиши, лета его до дне рода и рода. Пребудет в век пред Богом, милость и истину Его кто взыщет? Тако воспою имени Твоему во веки, воздати ми молитвы моя день от дне.

Из эпистолярного наследия

«Спасение души всего дороже…» Письма Оптинского старца Антония (Путилова) к благочестивой девице Р., ставшей впоследствии послушницей Богородицко-Тихоновского Тюнинского монастыря в г. Задонске

Строки ваши нисколько меня не огорчили и не соблазнили и нимало не умалили моего расположения к вам, но более еще увеличили искреннее иметь участие в прискорбиях ваших, считая ваши скорби – своими, и ваши радости – моим утешением, и ваше спокойствие – собственным покоем; да будет Господь свидетелем моей искренности. Итак, слава и благодарение Богу, помогшему вам отвалить от сердца камень, тяготивший вас до изнеможения! Многого вам писать не могу, поскольку и нездоров, и готовлюсь служить, а потому и времени свободного почти не имею, а скажу вам, хотя и кратко, но при помощи Божией удовлетворительно.

1-е. О матушке вашей невыгодного мнения весьма опасайтесь. Господь повелел чтить родителей. Частое негодование ее не что иное, как недуг душевный, подобный болезни тела; т. е. иной человек болезнь свою тихо и терпеливо сносит, а иной стонет, охает, кричит, а иногда и сердится на всех; и если бы в матушке не было того, что было, то и вы, может быть, были бы не таковы, каковы ныне.

2-е. Диавол столько коварен, что даже и Христа замышлял искусить многоимением и любочестием; поэтому, если бы родственники или другой бы кто посулил вам царство и из простой дворянки королевой сделать, ничем не прельщайтесь. Спасение души всего дороже считайте. Слезы же и убеждение родных оставить благую часть[36] – не что иное есть, как убеждение бесов, почему Бога ради не трогайтесь ничем, памятуя, что Господь призывает вас на служение Ему.

3-е. Воображая монашескую жизнь, не бойтесь страха там, где нет его. Послушайте не меня, а Самого Христа Спасителя, к вам вещающего: «Если бы и мать забыла чадо свое… – Я же не забуду тебя». У Господа все воздыхания ваши не будут утаены, все капли слез будут изочтены, за каждый шаг ног будет награда, и все нужды ваши будут услышаны, и выше силы вашей тяготы не будет; и как дрсвле Моисей, воспитанный в доме царском, захотел лучше страдать с людьми Божиими, нежели услаждаться временными удовольствиями придворными, так и вы лучше согласитесь в монашеском звании сухарь простой, размочив в воде или слезах, скушать, который усладит и утешит сердце ваше лучше самого деликатного пирожного: на опыте испытайте, что я правду вам сказал.

4-е. Г. Л.[37] одержим нечистым духом, а посему опасаться его должно и не показывать ему приятного взора, не из отвращения, но в предохранение от дерзновения его; притом призывайте на помощь в молитве святую мученицу Иустину-девицу и веруйте, что ее молитвенное ходатайство к Богу много вам поможет. Господь Бог да сохранит вас от всех искушений вражиих, десных и шуиих.

3 мая.

Сколько приятна мне откровенность ваша, столько чувствительны и искушения ваши. Впрочем, не должны унывать, малодушествовать и страшиться страха вражия, которому не дано власти и над свиньею, тем паче над человеком. Вы теперь находитесь под особенным покровительством Матери Божией, яко птенец под крылами кокоши, притом имеете неотступного хранителя святого Ангела; также много охраняют вас и святые молитвы матери вашей о Христе с сестрами, купно и я, недостойный, непрестающую имею о вас память пред Богом. А посему, имея такое ограждение, можно без боязни сидеть не только в келье, но и всюду, почему Бога ради ничего не бойтесь, поскольку находится с нами Бог.

Святой Иоанн Лествичник искусными именует тех послушников, которые никаким сновидениям своим не доверяют, посему и вы мечтания ночные изглаждайте из памяти своей и оным не доверяйте.

Насчет Г. Л. не смущайтесь, ибо не только он, но и сам диавол ничего не успеет, ибо вы находитесь под покровительством Матери Божией и угодника Ее (коего мощи почивают в обители)[38].

Весьма приятно ваше усердие к приобщению Святых Христовых Тайн, которые не только подкрепляют душевные наши и телесные силы, но и очищают нас от прежде бывших грехов и предохраняют от искушений.

Прочитал я исповедание ваше, и аз, недостойный по власти, данной мне в священстве, прощаю вас и разрешаю от всех грехов оных, во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Простите! Более сего писать не имею сил. Остаюсь навсегда благожелательным богомольцем вашим.

Закладка:

Простите! Более сего писать не имею сил. Остаюсь навсегда благожелательным богомольцем вашим.

А.

24 июня.

Любезное мне писание ваше получил я и с приятным удовольствием сердца прочитывал несколько раз; благодарю вас, матушка, за любовь вашу ко мне и за искренность, за что спасет вас Господь Бог! Утешаюсь тем, что вы находитесь в руках Божиих, и, по слову святого Давида в 90-м псалме, утешаюсь еще и тем, что более не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему и проч.; а посему не унывай, а на Бога уповай!

Благодарю вас за искреннюю заботу вашу о любезных родных ваших, коих положение нынешнее действительно сожалительно, ибо посреди сетей многих они ходят; но когда и вас Господь сохранил, то силен и их сохранить от всех сетей ловящих; посему вкупе помолимся о них Господу Богу, да не введет их во искушение; а притом буду стараться и я, сколько Бог поможет мне, полезным быть для них.

Теперь припомню вам прошедшее. Не напрасно я уже давно, – когда еще и не был знаком с вами, – желал знать о вас. Когда же пришел час воли Божией быть мне у вас, то вначале целую толпу бесов встретил я, с бранью воспрещавших вход, но Господь разогнал их; и хотя я сам многогрешен и недостоин спасать других, но Господь Бог, по велицей милости своей к вам, избрал меня, недостойного, орудием к тому быть, чтобы поспешить к изведению вас из глубокой пропасти (что было предварительно открыто во сне служанке вашей), и когда бы отсрочили исход[39] ваш еще до года или более, то Бог весть, чего бы не встретили. Мне история ваша последних двух лет пребывания вашего в родительском доме столь много и ясно раскрыта, что без сердечного содрогания вообразить не могу! Не зная прежде о ней, не напрасно советовал я вам молиться святой мученице Иустине-девице, ибо тогдашнее положение ваше много было похоже на ее, о чем недавно я узнал, и от всей души благодарил Бога со слезами, что святая душа ваша избавилась от сети ловящих ее! А что осталась при вас болезнь (от той причины или от другой), о том нисколько не смущайся, новая страстотерпица Христова, но благодушно, благодарно и всепокорно переноси оную, ибо ее ради спасешься ты и Царствия Божия наследницею будешь. Когда вы по слабости здоровья не можете наравне с прочими ни трудиться, ни молиться, ни поститься, – то надобно же Богу чем-нибудь тебя спасти. Посему будь, друг мой, благонадежна. Мы с тобой и лежачи на боку спасемся за молитвы о нас святых; ибо когда и единого святого молитва много может помочь, а как все святые примутся о нас с тобою молиться, то без всякого сомнения Царство Небесное наше будет.

Простите и не оставляйте помнить помнящего о вас всегда в молитвах богомольца вашего, многогрешного Антония.

2 октября.

Судя по письмам старца Антония, которые в Оптиной Пустыни были «сообщены в подлиннике» самой девицей Р., этот достопамятный в его духовнической практике случай произошел в 1864 году, буквально за год до кончины батюшки, – когда он проживал на покое в оптинском Иоанно-Предтеченском скиту. И свидетельства иеромонаха Климента (Зедергольма), и сам текст писем дают возможность установить местопроживание подвергшейся искушению девицы: произошло это где-то близ Оптиной Пустыни, скорее всего, в соседнем Козельске («А вечером того же дня… о. Антоний… посетил это семейство…»).

Город Козельск Калужской губернии

Что же касается некой «Т-ской девичьей обители», в которую удалилась девица, то об этом старец дает конкретное указание во 2-м своем письме: «Вы находитесь под покровительством Матери Божией и угодника Ее (коего мощи почивают в обители)». По-видимому, речь идет о Богородицко-Тихоновском Тюнинском монастыре, расположенном в двух верстах от г. Задонска, где почивают (в мужской обители) мощи святителя. Именно этот «девичий монастырь» упоминает старец Антоний в одном из писем к своим благодетелям: он посетил там своих духовных чад за год до случая с Р. (1863 г.).

Праведные отроковицы Ключарёвы – духовные чада преподобного Амвросия Оптинского

Вступление

Поскрипывают на ветру вековые узловатые липы, поздняя осень разметала по прозябшим газонам кружевные, цвета пожухлой охры, с дерев облетевшие листья, первая изморозь оросила гранит кладбищенских старинных надгробий. Священный, тишиной повитый уголок благословенной земли оптинской! Монастырское кладбище – на небольшом пространстве между Введенским и Казанским храмами, на площадках у церковных алтарных стен.

Некое замечательное русское семейство, которому мы посвящаем ныне наши признательные воспоминания, образовало в этом безмолвном уделе свой фамильный некрополь: стояли в ряд когда-то два белых больших памятника и два маленьких – ни один из них до нас не дошел, но сохранился по соседству пятый, с которого, собственно, 130 лет назад все и началось. Темно-розовое гранитное надгробие с черными блестящими подпалинами, чуть истертая, но еще хорошо различимая выбитая на постаменте надпись: «Под сим памятником погребено тело жены губернского секретаря АЛЕКСАНДРЫ НИКОЛАЕВНЫ КЛЮЧАРЁВОЙ, скончавшейся с упованием на милосердие Божие 8 мая 1872 года на 25 году от рождения». В столь юных летах упокоившаяся Александра Николаевна оставила двух новорожденных малюток, которых избрал Господь на такое дивное служение, что даже краткость прожитой ими земной жизни не стала помехой к созиданию райских обителей для жизни вечной.

Где и кого погребали в обители

Представьте себе, что в достославной Оптиной Пустыни находили упокоение не только потрудившиеся и отошедшие в свой час к праотцам монастырские иноки и доживавшие здесь на покое насельники из других обителей. Еще с древних времен много было похоронено в Оптиной и дворянских семей, и купеческих. Оказывается, и ближайшие мирские соседи, козельчане, облюбовали эти широко раскинувшиеся надмогильные липовые сени, о чем свидетельствует следующий факт.

В 1774 году жители города Козельска подали духовному начальству просьбу об отведении им в Оптиной Пустыни кладбища, но им было в этом отказано, а определено погребать внутри монастыря только знатнейших лиц и благодетелей обители, по усмотрению ее настоятелей. Так сформировались целые семейные захоронения: Брюзгиных, Воейковых, Камыниных, Чичериных, Челищевых и многих других, чьи имена запечатлелись на каменных плитах и памятниках.

Оптинский некрополь простирался от храма преподобной Марии Египетской и до Казанского собора, а за ним, ближе к ограде, в давние времена погребали странников, скончавшихся в обители, а также похищенных смертью внезапно вблизи монастыря: «умерших несчастною кончиною от зверей или приплывших к обители утопленников».

Известно нам также и о том, что за монастырским садом, окружавшим обитель с юго-восточной стороны, устроено было в 1858 году так называемое новое кладбище, под которое отвели часть леса, вплотную подступавшего к Оптиной. Причина сего позднейшего устроения была проста. Между Введенским собором и церковью преподобной Марии Египетской прежде располагалось общее братское кладбище, но росла в многолюдстве обитель – отходили в вечность отцы и братия наши, утесняя друг друга паузкой полоске земли, усеянной могильными крестами. Вот и поведено было погребать здесь только старшую братию, а для младшей, для случайно умерших богомольцев и странников оборудовали новое пристанище с маленькой церковкой во имя Всех Святых строения 1864 года. Совсем недавно расчистили оптинцы ее старые кирпичные фундаменты, дополнили новой кладкой и водрузили памятный крест – кладбищенскую церковь начали восстанавливать.

Ключарёвы: бабушка и дедушка

Они были богатыми тульскими помещиками, благочестивыми и щедродательными, особенно тяготея в своих пожертвованиях ко святым близлежащим обителям, среди которых Оптина Пустынь сияла несказанным радостным светом. Сюда, к великому старцу Макарию, устремлялись сердца единодушных супругов Ключарёвых – Александры Николаевны[40] и Феодора Захаровича[41]. Но старец постепенно угасал, немощи телесные подтачивали древо его жизни. Так что еще задолго до исхода он препоручил припадавшую к нему чету другому духовнику – на ранней заре его будущей всероссийской славы.

В связи с этим достоин нашего внимания следующий случай, занесенный и Летопись оптинского скита (запись от 19 августа 1846 года): «В понедельник, в шесть часов пополудни пожаловал в Оптину Пустынь Калужский Преосвященный Николай, который, проведши два дня в занятии делами, 22 числа служил в Козельске литургию, а 23 в седьмом часу пополудни изволил посетить скит…» Вот здесь-то, можно сказать, и было положено начало, с официального благословения владыки, духовничеству батюшки Амвросия. Именно он в тот достопамятный вечер служил всенощное бдение в скитской Иоанно-Предтеченской церкви. Бдение кончилось в десятом часу, все скитские братия провожали Преосвященного до святых врат скита. Чудная была ночь: повсюду царила глубокая тишина, а с лазури небесной приветливо глядела полная луна, обливая тихим серебристым светом безмолвный скит и окружающий его гигантский лес. Архипастырь обратился к сопровождавшему его о. Амвросию (Гренкову): «А ты, отец Амвросий, помогай старцу Макарию в духовничестве – он уже стар становится. Ведь это тоже наука, только не семинарская, а монашеская». Заметим, что сказано это было Преосвященным не случайно: настоятель обители игумен Моисей (Путилов) и духовник монастырский иеромонах Макарий (Иванов) предварительно попросили владыку о том.

Закладка:

Батюшке Амвросию было всего лишь 34 года – а но всему видно, что уже прочили его в старцы. И, конечно же, дело не только в формальном назначении: таково было изволение Верховного Архипастыря и Владыки мира – быть Амвросию Оптинскому духовным руководителем душ человеческих на пути к вечному спасению.

Поручая духовному окормлению о. Амвросия некоторых из братии, старец Макарий в то же время знакомил его и с боголюбивыми посетителями обители, искавшими оптинского наставничества. Вот так и попали Александра Николаевна и Феодор Захарович Ключарёвы, а позднее – и их домочадцы, в круг забот и попечений о них преподобного Амвросия Оптинского.

Молодой еще тогда послушник Феодор Попов (будущий игумен Феодосии, настоятель Перемышльского Лютикова монастыря) оставил нам краткое описание скитской келии батюшки Амвросия в эти первые годы его старчествования. В келии все было весьма просто: в переднем углу – несколько икон, около двери висели ряса и подрясник с мантией, далее – кровать с постланным на ней холщовым, набитым соломой тюфяком и такой же подушкой. А под коечкой – корзина-плетушка, служившая, вероятно, неприхотливому новоначальному старчику чем-то вроде комода или сундука для шерстяных чулок да фланелевых рубашек, в коих болезненный батюшка всегда имел крайнюю нужду.

Из разных оптинских источников попытались мы установить, когда впервые Ключарёвы появились в Оитиной. Возможно, еще до совместного их водворения у стен монастырских, на гостином дворе, они и порознь навещали гостеприимную обитель, но уже в 1850-х годах супругов видят вместе, да еще и с малолетним сыном и бабушкой его (т. е. матерью то ли Александры Николаевны, то ли Феодора Захаровича, но о ней нигде больше никаких упоминаний нет). Архимандрит Агапит (Беловидов), оптинской святости мудрый хранитель – составитель жизнеописаний великих старцев, указывает и на причины, побудившие к этому переселению: «Цель их [Ключарёвых] была та, чтобы поступить в монашество, – отцу в Оптину Пустынь, а матери с малюткой и старушкой жить или тут же при обители, или в Белёвском женском монастыре. Но так как развязка таких лиц с миром была для них очень тяжела, и потому преимущественно на первых порах требовали они особенного участия старца Макария, то, вероятнее всего, по этим причинам старец поручил их попечению о. Амвросия, как человека более свободного».

Потому-то и стал посещать их батюшка едва ли не каждый день на гостином дворе, где они занимали отдельный небольшой флигель[42]. Это те самые постройки, за северными вратами монастыря, которые частично сохранились до наших дней (на территории нынешнего поселка Оптино). На старинных литографиях (в частности, известного петербургского художника П. Бореля) запечатлены, к сожалению, только отдельные здания этого обширного когда-то монастырского гостиничного комплекса. На одной из таких причудливых картинок заприметили мы трогательную подробность: по дороге от леса направляется в сторону гостиниц… крошечная лошадка с седоком в возке! И вспомнился некий случай с батюшкой Амвросием в пору его начального духовничества в отношении Ключарёвых, поселившихся на гостином дворе. Рассказал об этом о. Агапит (Беловидов).

«Господа Ключарёвы, видя, с каким усердием посещает их добрый о. Амвросий и с какою заботливостью входит в их положение, и зная его слабенькое здоровье, для облегчения его стали посылать за ним лошадку. Запрягут, бывало, в барский экипаж одну лошаденочку и посылают в скит за о. Амвросием. Понятно, одна лошадь не могла быстро везти такую тяжесть. И вот случалось иногда, – пока о. Амвросий доедет до назначенного места, старец Макарий успеет придти туда пешком. Увидит о. Амвросия и опять шутливо скажет: «Амвросий, Амвросий! Хлеб у меня отнимает». А иногда среди разговора с близкими, к случаю, скажет: «Отец Амвросий вас не бросит». Но вот об этой езде о. Амвросия на гостиницу в экипаже узнал смиренный настоятель, подвижник, о. архимандрит Моисей[43]. Не в монашеском духе показался ему этот поступок о. Амвросия. Нужно заметить, что мудрый настоятель имел обыкновение обличать отцов и братии в чем-либо неблаговидном или монашески неприличном большею частию тонкими намеками. На этот раз в то самое время, как ехать о. Амвросию на гостиницу, он вышел на ту самую дорогу, пролегающую среди леса, и стал в стороне задом к дороге. Показался экипаж. Старец-настоятель, как стоял задом к дороге, так и оставался в этом положении, пока проехал мимо него о. Амвросий, как будто ничего не видал и все что-то копался палочкой в кустах[44]. Совесть подсказала о. Амвросию, что настоятель находит поступок его неблагоприличным, и с тех пор он стал ходить на гостиницу по-прежнему пешком, с обычным своим на плечах мешком».

Надворный советник и тульский предводитель дворянства Феодор Захарович Ключарёв был в тоже время и почетным гражданином богоспасаемого града Козельска, потомственным благотворителем Оптиной Пустыни. (В скитском храме св. Иоанна Предтечи еще в начале XX века можно было видеть в алтаре, на престоле, в специальном стеклянном футляре небольшое, в сребропозлащенном окладе Евангелие с изображением по центру «Моления о Чаше» – дар Ф.З. Ключарёва.) Как мы уже знаем, незадолго до кончины старца Макария (1860 г.), по его благословению и своему взаимному согласию, супруги Ключарёвы решились переменить мирскую рассеянную жизнь на монастырскую. Пожив некоторое время в гостиничном домике, Феодор Захарович, в этот последний год земной жизни своего первого старца, вступает 19 января[45] 1860 года в число братства оптинского скита. Далее из послужного списка этого скитянина мы узнаем, что 30 января 1864 года он принял рясофор, а в мантию его постригут несколько позднее при следующих обстоятельствах. В декабре 1870 года о. Феодор, находясь по делам в своем тульском имении, заболел. Больного его привезли в Оптину и в скиту постригли в монашество. И хотя здоровьем он поправился, по «умом был к житейским попечениям совершенно как младенец».

Своеобразным памятником пребывания Ф.З. Ключарёва в скиту остался выстроенный им на свой копи деревянный домике мезонином, так называемый «ключарёвский корпус». На первом этаже размещались братские келии, а на втором – скитская библиотека. (Долгое время историческая оптинская постройка была занята экспозицией Козельского краеведческого музея.)

Незадолго до смерти, 14 марта 1872 года, монах Феодор (Ключарёв) принимает постриг в великую схиму – с сохранением все того же имени, данного ему во святом крещении. По неизвестной нам причине его, скитянина, почему-то погребают не на скитском Кладбище, а на монастырском.

Монахиня Амвросия (Ключарёва), в имении которой – Шамордино – была создана женская обитель

Что же происходило во все это время с его благочестивой супругой – Александрой Николаевной Ключарёвой? После водворения Феодора Захаровича в скиту она обосновывается в Белёвском Крестовоздвиженском женском монастыре, чтобы быть поближе к Оптиной и иметь возможность чаще пользоваться советами и наставлениями старцев – сначала о. Макария, а потом и о. Амвросия. Кстати, в монастырских летописях есть свидетельство, что именно этот старинный русский городок, Белев, расположенный в 45 верстах от Оптиной, посетил однажды о. Амвросий. А так, по болезненности и занятости своей он никуда, во все время жительства в монастыре, не ездил – да и в этот единственный, раз отправился в путь за послушание по поручению старца Макария.

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

Другое написание: Пешношский.

Предыдущий, перед о. Авраамием, настоятель Оптиной Пустыни.

Старо-Голутвинский монастырь в г. Коломне.

Из рода Желябужских – целый ряд благотворителей и храмоздателей Оптиной Пустыни. Среди сохранившихся памятников монастырского некрополя – надгробие с могилы болховского помещика Л.И. Желябужского, духовного сына великого Оптинского старца Льва (Наголкина). Этот благодетель обители здесь же принял монашество и погребен был рядом со своим духовным наставником.

Расположен на острове Коневец в Ладожском озере.

Несколько южнее; келия осталась за пределами скита, а потом была перенесена за ограду – как «памятник».

Закладка:

Примечания

Другое написание: Пешношский.

Предыдущий, перед о. Авраамием, настоятель Оптиной Пустыни.

Старо-Голутвинский монастырь в г. Коломне.

Расположен на острове Коневец в Ладожском озере.

Несколько южнее; келия осталась за пределами скита, а потом была перенесена за ограду – как «памятник».

Точнее – в начале 1820-х гг.

Игумен Моисей (Путилов).

Родилась матушка в 1825 году (20 августа) в селе Дубове Кашинского уезда Тверской губернии. С четырнадцати лет жила и училась в Москве.

Дроздов (1782–1867).

Свидетельство того, что и 1855 г. (на Покров) старец Антоний побывал в Зосимовой пустыни (это не единственное его посещение обители).

Племянница старца Зосимы, м. Вера (Верховская) – первая настоятельница обители, с 1856 г. – игумения.

В Калужской губернии.

Горнецкий; управлял обителью 30 лет (с 1837 по 1867 г.), полностью благоустроил ее и составил «Историческое описание».

В будущем – Ювеналий, архиепископ Литовский и Виленский.

Мирское имя о. Антония (Медведева) – Андрей.

Осмоловский; оптинский иеромонах, скитоначальник и братский духовник, впоследствии архимандрит, настоятель (с 1862 г.) Малоярославецкого Николаевского монастыря.

Игумения Зосимовой пустыни Вера (Всрховская). Оптинский иеромонах Климент (Зедергольм) записал один матушкин рассказ, свидетельствующий о том, что она бывала в Оптиной Пустыни: «Недавно скончавшаяся достоуважаемая старица, игумения Вера, бывшая настоятельницею Зосимовой пустыни, сообщила нам замечательный случай молитвенного самоуглубления о. архимандрита Моисея (Путилова, настоятеля Оптиной Пустыни, родного брата о. Антония), случай, которого сама она была свидетельницею. Посетив однажды Оптину Пустынь, она, прохаживаясь около монастырской ограды с приближенными к ней сестрами, заметила, что навстречу им шел о. архимандрит Моисей, но как-то особенно медленно. Когда он приблизился, мать Вера и бывшие с нею подошли к нему и поклонились, прося благословения. Но каково было удивление всех, когда старец, всегда приветливый и внимательный, никого не благословил, ничего не сказал и продолжал тихо двигаться вперед, не замечая никого. Мать Вера громко назвала его по имени, он очнулся, удивился, что около него целая толпа людей, стал извиняться… Но выражение лица его, орошенного слезами, свидетельствовало, в каком состоянии его застигли… М. игумения Вера, подав другим знак, чтобы они удалились, одна продолжала путь со старцем, который начал с нею беседу духовную, весьма замечательную…»

Кочалова; будущая игумения (см. о ней главу IV).

Игумения Белёвского Крестовоздвижснского монастыря Павлина (Овсянникова) – духовная дочь Оптинских старцев.

Речь идет о преподобном Амвросии Оптинском, который был духовным отцом м. Аполлинарии после кончины о. Антония.

В прошлом – Новгородской губернии, ныне – Вологодской области. С 1995 г. в монастыре возобновлена монашеская жизнь; ведутся восстановительные работы.

В Тихвинском Богородицком монастыре находилась прославленная многими чудотворениями святыня – Тихвинская икона Божией Матери (на столпе у входа в главный монастырский храм – Успенский собор).

Строительство было начато при настоятеле архимандрите Моисее (Путилове) в 1861 г., а завершено при его преемнике игумене Исаакии (Антимонове) в 1864-м.

За месяц до кончины, несмотря на свою болезнь, Екатерина Александровна пожелала, чтобы таинство елеосвящения совершено было над нею в церкви. Тогда же келейно приняла пострижение в монашеский образ.

Храм Всех Святых в настоящее время восстанавливается.

Здесь допущена неточность: постриг во время торжества 1856 г. Совершал архимандрит Антоний (Медведев) – наместник Троице-Сергиевой Лавры, благочинный Зосимовой пустыни (см. письмо на стр. 53). Возможно, со стороны Н.Г. Кочаловой (м. Афанасии) и была когда-то высказана старцу Антонию просьба о келейном постриге, но батюшка оптинский имел но этому поводу свое мнение, о чем узнаем мы из его писем.

Вместо слова «схимонаха» в тексте оригинала (о. Антоний был пострижен в схиму уже будучи игуменом).

Матушка Вера (Верховская) – первая настоятельница Зосимовой пустыни, племянница старца Зосимы (Верховского), основателя обители.

Игумения Вера (Верховская).

Медведев (†1877).

Смерть [гибель] государя императора Александра Николаевича, последовавшая 1 марта 1881 г.

Верховская; родная сестра матушки Веры, также подвизавшаяся в Зосимовой пустыни.

Запись рассказа сделана в 1867–1869 гг.

Выявленные нами эти письма старца Антония приводятся далее полностью.

Имеется в виду предстоящее поступление девицы Р. в монастырь.

Человек, который подверг девицу Р. бесовскому искушению.

Речь идет о святителе Тихоне Задонском, имеющем особую благодать помогать страждущим от бесовских нападений.

В монастырь.

1820 г. – 23.08.1881 г.

16.01.1816 г. – 21.07.1872 г.

Получивший название «ключарёвская гостиница».

Тогда еще игумен – в сан архимандрита возведен в 1853 г.

Сам батюшка Амвросий, вспоминая о происшествии, добавлял, что при этой неожиданной встрече – «делать немею, я снял шапочку и раскланялся».

В день ангела парна (память преподобного Макария Великого).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге