Опиум для коровок

Глава 1

Василий Семеныч разработал специальное приспособление для коровок. Не сам, конечно, Василий, а подмастерье его - Андрей. Смышленейший парень, но, к его же сожалению, из бедных да любознательных, а ведь cуммы, по слухам требуемые ректорскими за обучение, были для потомственного пролетария совершенно невозможные. От бедноты Андрейка и вынужден был пойти работать в артели Василь Семеныча - за возможность обучения хоть бы в местной семинарии: Однакож и Василь Семеныч пообещал вскорости, через годик, а может, и другой, все для Андрейки устроить, устроив пока за это его самого студентом в своей артельной лаборатории.

Студент Андрей - паренек молодой и потому любимый фортуной, нащупал, вероятно, совершенно случайно, смесь на основе водорослей, регенерирующую мясной покров на практически любой открытой ране. Парочка кузнеческих усовершенствований, добавленных Василь Семенычем лично, и на свет появился "Коровий Мясогенератор". Тот вешался на круп коровы сразу после отрезания с этого крупа большущего куска мяса. Мясогенератор со смесью прикладывался прямо к коровьей ране, водорослевая смесь внутри пропитывалась коровьей кровью и в пару дней превращалась в плоть от плоти ея, коровы.

Небольшая тонкость, или же наибольшее неудобство, заключалась в том, что на момент отрезания мяса и прикладывания аппарата, корове положено было быть живой. Выглядело все, конечно, жутко: вопящая буренка, зафиксированная будто бы по науке самого маркиза де Сада, рядом - мясник, срезающий кровящее мясо с судорожно дергающегося буренкиного тела, размазанная неаккуратно повсюду светящаяся призрачным синим светом водорослевая смесь и едкий пар из работающих механизмов. Но зато экономически все выходило ну оч-чень привлекательно.

Проблемы, конечно же - существовали. Однако решались по-мастеровитому просто. Мясогенерирующий прибор, дабы не отваливался от животного, болтами крепился непосредственно к ее костям, и составля как бы внешнее продолжение ее, скотьего, скелета. Фиксирующий корову металлический бандаж крепко удерживал ее на одном месте — благо, что теперь с такой удобной технологией наращивания мышц совершенно отпала надобность в ее, коровы, перемещениях и прогулках. На должность мясника, заместо тутошних белоручек у властей был позаимствован каторжанин Катя с соседнего поселения. Как его звали на самом деле всем было равнодушно, а просто «Катя» было единственное слово в его лексиконе. Коровок он резал ловко, по-кошачьи грациозно, с упоением слизывая капельки теплой крови брызжущей на лицо. И слегка даже расстраивался каждый раз окончанию смены.

Единственная закавыка, не дающая артели полноценно приступить к мясному производству происходила из регулярной, практически неизбежной смерти коровок от страха, болевого шока и прочего унижения. А на мертвых коровках, сами понимаете, мясо не нарастает. Василь Семеныч заперся у себя в каморке на два долгих вечера, посчитался, заложил в банк недавно отстроенный дом с женой и на добытую с этого сумму немалую привез-таки ветеринара столичного, кровей заморских. Ветеринар Вольфк Щтробель, чье имя, впрочем, далее нам и не важно, в неделю подготовил на основе опиатов рецепт седативного, подходящего для коровьего успокоения и полностью разлагающегося в водорослевом мясе. Передал его Андрейке со всеми тонкостями приготовления. И отбыл на свою малую столичную родину оставив средь местного населения память по себе как «Щнобель - вдовий дохтур».

«Где добыть опиум для скотских коровок, отказывающихся отчего-то жрать коноплю, знает каждый ознакомившийся с трудами видных экономистов-философов» - Как раз с такими соображениями Василь Семеныч забил молодого порося Дюшу, насобирал яичек и отправился на поклон к местному дьякону Варфоломею. Дьякон очень любил яички, был прямо без ума от поросятины, потому радушно принял гостя, усадил его супротив красного уголка, почесал бороду, прищурился и произнес веское:

— Ну.

— Вафоломеюшка, друже. — подобострастно начал Василь Семеныч.

— Мм? — солидно и как-то даже глубокомысленно промычал Варфоломей.

— Варфоломя, выручай.

— Хммм...

— Надобно мне, Варфоломейчик, зелья твоего именного. Опия мне надобно для коровок, во имя благости народного, спокойствия души и накопления капиталов.

— Ухмм?

— Помогай, Варьфушка, выручай. Никак без тебя, сам знаешь.

Варфоломей медленно, с достоинством, поднялся, степенным шагом пересек комнату, отпер дверь, высунул голову в проем, на улицу, медленно внимательно поглядел по сторонам, а затем и на небо. Убрал голову обратно, закрыл дверь изнутри. Подошел в уголок к красиво обставленному изображению Матери-Богородицы с ребенком и ослом. Склонил голову. Пробормотал в бороду: "Прости нас, матушка". Взял икону, уложил ее лицом на лежащую тут же атласную подушечку и накрыл бархатным красным одеяльцем. Затем чинно прошествовал обратно в тот угол откуда начал свое путешествие. Почесал бороду, прищурился глядя прямо Василь Семенычу в глаза и издал протяжное:

— Ну-у-у...

— Вот все расчеты сколько и когда надобно, Фуша.

Взглянув на протянутые ему бумаги Варфоломей достал четки, что-то посчитал про себя и неторопливо отвернул голову в окошко.

Василь Семеныч ждал. Варфоломей ждал в ответ. Василь Семеныч стал ждать немного сильнее. Варфоломей, не поворачивая головы, скосил глаз на собеседника, увидел его ожидание, поднял руку к лицу и прикрылся от вопрошающего взгляда тыльной стороной ладошки.

— Варя. — не выдержал через три минуты Василь Семеныч.

— Ммм? — раздалось скучающее «ммм»из-за толстой дьяконовской ладошки.

— Ты попомни, Варенька, на чьи финансы эта ваша богодельня существует, с чьих лугов ест, да с какого озера пьет, Варюша. Я страдать ведь долго не стану. Время лихое придет - ручеек-то и высохнет.

— Бл*дь - гулящая женщина. — не стерпел наконец батюшка, — Ты поди епанулся на старости. Да, Семеныч? Ты количества видел? Сам ведь, поди, считал? Где?! Где я спрашиваю, бл*ть, прости матушка, я столько возьму?

— Надо, Варфоломей.

— Нету у меня столько. Ну нету свободного. Вообще нету. Все в производство вложено.

— Варфоломей.

— Как я тебе из производства вытащу. Все по прихожанам же. Они же вон какие все ученые. Им теперь дозы - страшно представить какие нужны. А выхлопу капелюську. А наверх я сколько отдаю. А наместнику уходит - ты и вообразить не сможешь, голова твоя садовая.

— Айяйяй, Варфоломей. - ответил Семеныч и ничего больше не добавил а только пристально посмотрел батюшке в глаза.

Варфоломей шумно поднялся из-за стола, оперся на кулаки на стол, уставился намигающим взглядом на Семеновича, — Двадцать.

— Золотом?

— Процентами, дурень.

— С дохода чистого.

— С предприятия твоего.

— Десять.

— В доме Господнем...

— Пятнадцать.

— ...базар устроил, идолище поганое.

— Семнадцать и яички.

— Накой яички твои. Крутить их?

Василь Семеныч замолчал. Делать Семенычу больше было нечего.

— Тогда канонизируй, а?

— Дурень, бл*ть.

— Обещал ведь.

— Двадцать пять?.

— Хорошо, Варфоломей. Двадцать. Но не больше.

— И Андрейку.

— Андрейку не дам.

— Бог с тобою. По рукам, идолище.

На том они и порешили. Семеныч, радостный, отправился восвояси по своим купеческим делам. Варфоломей поставил икону на место. Погладил шестиугольное распятие. Взял в плошку со стола, миро из чашечки рядом и пару яичек из принесенных Василием. Добрел неспешно до исповедальни. Отпер ее. Снял огромный железный замок в погреб прямо в полу исповедальни и зычным голосом позвал:

— Катерина.

Шлепанье босых ног монашки Катерины по мокрому полу материализовалось в улыбающееся грязное, неаккуратное лицо.

— Фильтры где, за ногу тебя? — сурово спросил дьякон. Девушка кинулась обратно в темноту, вернулась секунду спустя с наполненными чаяниями, покаяниями, надеждами и чистейшим героином фильтрами. Бережно отдала их Варфоломею. Тот сунул фильтры в карман, достал взамен яички. Аккуратно и с теплотой передал яички и миро Катерине.

— Держи, вот, гостинцев. — дождался пока Катерина, кланяясь, уйдет в темноту погреба. Запер его. Кряхтя поднялся, поправил бандажи и ремни исповедальни. Проверил механический исповедальник. Подул со свистом в его медную блестящую трубку. Затем удовлетворенный осмотром вышел из исповедальни и запер ее.

— Будут тебе и опиум для коровок и амуры с херувимами. — непонятно кому сказал дьякон Варфоломей и отправился готовиться к вечерней службе.

Глава 2

С утра Варфоломей рвал и метал.

- Ах, да тыж пес шкодливый. - бормотал в ярости Варфоломей наклоняясь в темнеющий проем с мясом вырванного люка погреба. - Катерина. Жива? Катерина!

Не дождавшись ответа, Варфоломей лег на брюхо, заглянул в гулкий сырой проход, швырнул туда камушек, крикнул еще раз, - Катерина, девка дурная, где ты там? Нету, што ли? - перевесился еще чуть глубже, вгляделся в темноту, но так ни на что и не решимшись кряхтя поднялся, уложил обратно оторванную кем-то крышку погреба, подпер ее сверху истуканом из исповедальни. Подойдя к аналою вытащил из его потайного кармашка ручной топорик и сунул в петельку на груди с внутренней стороны рясы. Затем взял горсть монет из жертвенника, отобрав самые мятые, да вытертые, разложил их аккуратно в кушак и крепко накрепко скрутил кушак вдоль. Согнул свое наспех сделанное оружие пополам, и зажав оба конца нежной дьяконовской ладонью, пару раз махнул утяжеленным таким образом кулаком. После сорвал луковицу из косички у входа, откусил половину, пожевав и прослезясь выплюнул недожеваное за порог. Матерно кряхтя Варфоломей вышел из избы, аккуратно закрыл дверь, и одолеваемый самыми черными, небогоугодными мыслями энергичным шагом направился к дому Василь Семеныча

А вот у Василь Семеныча утро пока выдавалось прекрасным. Только вчера ему довезли, наконец, заказанных под новый коровник животинок и по этому случаю решено было сразу же заколоть молоденького бычка из новой партии. И теперь, пока каторжанин Катя и Андрей чего-то уже работали с утра пораньше в хлеву, Василий Семенович наслаждался здоровенной телячьей отбивной - из свежего привоза и поэтому не пропахшей насквозь, в отличии от его собственного мяса, духом водорослей, неистребимым никакой готовкой. Семенович ел в одиночестве, громко причмокивая от наслаждения. Отламывая кусок хлеба, он макал его в реповый соус, клал на него сверху здоровенный отломок отбивной, овальчик соленого огурца и почти полностью поглощенный пережевыванием глядел в окно только для того, чтобы куда-то уставиться глазами. За окном дети - Константинна Васильевна и ее брат Юлий Васильевич, старшенький, играли в цирк. Они очертили большой круг посреди двора и тренировали рыжую корову, свою любимицу, за огненно-рыжий цвет шкуры названную, соответственно, Рыжей. Представляли её то цирковой собакой, то дрессированной львицей, величали Леопольдой и заставляли исполнять разные трюки - вышагивать иноходцем или переходить сквозь большой и в их воображении горящий обруч, а затем щедро кормили ее морковкой в награду. Рядом дворовый пес Соврас, усаженный пока в качестве зрителя, вился, прыгал, исполняя все команды, предназначенные для Рыжей, и поминутно рискуя быть придавленным коровьим копытом всячески привлекал к себе внимание - даже готов был жевать морковку, лишь бы испробовать возможность тоже послужить цирковым животным акробатом. Но детям собака в роли собаки была не так уж и интересна, тем более, что как только Савраса брали в игру и отдавали приказы уже ему - он от радости наступившего служения принимался вместо четкого исполнения команд хаотично прыгать, скакать и пытался исполнить все знакомые ему команды одновременно.

Варфоломей прошагал по большому двору Василия Семеновича темной грозовой. Даже стремительность его походки ничуть не скрывала округлой осанистости, чинности и важности каждого его движения. Заметив Варфоломея Константинна с Юлием тут же оставили поднадоевшую им дрессировку малосмышленых животных и принялись изображать сценку из библейского репертуара. Константинна, чинно как Варфоломей, но медленно и степенно шла по двору, изображала только что спустившегося с гор ветхозаветного пророка. А Юлий, поднимая руки и растопырив рубаху, пытался спрятать от взора Константинны Рыжую корову, тут же кланяясь той в копыта пока Константинна отвлекалась на доску в руке и советовалась с Соврасом и записывая на эту доску нечто очень-очень важное.

Василий Семенович, уже сильно разморенный сладким, крепленым утренним чаем к отбивной, собирался было выходить из избы. Он отворил дверь, но когда увидел издалека приближающегося агрессивно-спешной походкой Варфоломея и считал у того на лице намерения отнюдь не соседские, то плавно и желая не растратить запасы утренней благости на очевидно неприятные беседы, как-то будто против своей воли втянулся обратно в дом, прихлопнул за собой дверь и щелкнул замком.

- Открыва-ай, чего заперся. - грозно позвал Василь Семеныча Варфоломей.

- Да я как-то.. сейчась Варь, заклинило что-то. - Семеныч громко щелкал и лязгал чем-то внутри, но дверь не открывалась, - А что случилось-то у тебя? - спросил Семен через дверь, - Невидально как, чоб ты так рано встал. И не припомню еще когда такое было. Важное что?

- Ну-ка говори, где этот паскудник? - спросил Варфоломей с силой толкая и стуча в дверь. - Андреей, баламошка! А ну, подь сюды! - крикнул Варфоломей во двор, не дождался ответа и снова принялся тягать дверь избы. - Семеныч, где там твой студиозень? Я его бить сейчас буду.

- Что-то ты удумал, Варфоломей. Опять пьяненький, поди? - ответил Семеныч через дверь, все еще не торопясь отпирать ее и впускать неожиданного утреннего гостя.

- А вот щас мы разберемся, кто пьяненький. Куда девку мою огуряло этот опять дел?

- Батюшка, - раздался тревожный голос Андрея со стороны хлева, - Не было такого, зачем вы так.

Варфоломей перестал ломать дверь доской от забора. Смачно сплюнул. - А-а, заговорило, свиное хрюкало! - и направился к хлеву.

- Варфоломей, обожди. - Василь Семеныч, видя, что бить собираются не его, теперь открыл дверь и, натягивая на ходу сапоги, бросился следом за батюшкой. - Стой Варфоломей, что случилось-то.

- А это мы ж щас и выясним, Семеныч. Андрейка готовь алтарь, пришла длань господия. - Дьякон вытащил топорик, отбросил его на землю. - Курятник мне весь разворотил, так еще и иконостас весь перепачкал ручищами своими бл*довыми, некристь.

- Да постой ты, беше... - ухватил его за рукав Семен Василичь и тут же получил размашистый удар кушаком в лоб, охнул и осел на задницу.

- Пшел вон - сказал дьякон и помахивая тяжелым кушаком вступил с солнечной полянки двора в темноту хлева. - Андрейка, Катерина где, пес?!

- Катя?

- Катя!

- КААААТЯЯЯЯЯЯ. - разнеслось страшное и гулкое из хлева, вырвалось во двор и потекло эхом по улице.

В воцарившейся тишине слышно было только гневное сопение каторжанина Кати. Потом - как голова Варфоломея, острым тесаком ловко отделенная от тела, шлепнулась в свежий навоз; как ручейки крови из внезапно оканчивающегося шеей туловища резво брызжут на стенку хлева в такт еще работающему поповскому сердцу; да как весело звякнули освобожденные от плена, разбегающиеся из свернутого кушака по полу монетки. Затем, как еще живое, но уже не контролируемое головой тело гулко рухнуло на грязный дощатый пол. Через пару секунд с угла хлева раздался сдавленный ужасом писк, - Каааатяяяяя, бл******, - от находящегося на грани обморока Андрейки.

- Му-уу-у-ууу! - донеслось из хлева в ответ, а затем тяжелый хряск раздался от трескающихся под коровьими копытами балок.

Коровы взвыли, а обезтуловленного Варфоломея окончательно охватила тьма.

Глава 3

Тьма. Липкая, вязкая, густая и холодная тьма, простирающаяся, кажется, до самых краев мира. Жадная, затаившаяся в ожидании любого намека на движение. Мгновенно впитывающая, рассасывающая все движения и все намеки, превращающая их в новую тьму.

Варфоломей посмотрел во тьму и ничего не увидел. Затем поглядел на собственные руки, поднес их к самому лицу и не увидел рук, не ощутил даже тепла, исходящего от рук. Зато остро почувствовал разливающееся по пространству этой бессветной темноты напряжение каждой своей мышцы и сухожилия, дрожание каждого сосуда, шевеление каждого волоска на своих руках.

Варфоломей отправил сигнал ко всем своим мускулам и получил ответ от каждого распоследнего мизинчика. А потом выбрал те из мышц, что отвечают за пальцы левой руки и тихонько разжал кулак в окаменевшую и молчаливую, в спящую, равнодушную, глотающую навсегда любой квант энергии тьму. И движение пропало. И ничего не произошло – не шевельнулись никакие веки и никакие глаза не приоткрылись, чтобы взглянуть на него. Тогда он разжал правую. И потекла рябь из его руки, разрезая тьму. Из правой руки в левую. Полилась, по пути перемешиваясь, упорядочиваясь и превращаясь в плотную с длинными, острыми плавниками вязь. Вязь стремилась организоваться, выхватывая и увлекая за собой выдранные из тьмы лоскуты. Вязь напитывалась тьмой, превращаясь в поток времени. Прогоняла биллиарды вечностей из правой руки в левую, проходя сквозь суть Варфоломея и возвращаясь в правую его руку. Биллиарды пролетающих сквозь него вечностей Варфоломей ждал, позволяя потоку течь и наконец понял, что породил Вечности. А затем схлопнул ладони. Тьма отдалась страшнейшим треском, гулом пролетевшим, кажется, до самых бесконечных краев мира. Варфоломей развел руки возрождая поток и схлопнул их снова. А потом еще и еще раз. И снова биллиарды вечностей Варфоломей соединял ладони, пока не нашел тот единственный ритм, при котором тьма вторила ему рябью по всему своему объему - тук-тук-тук-так-тик-так. И так понял Варфоломей, что породил Время.

- Вуууууууумь, - издал звук Варфоломей.

- Жиижиыыы. - ответила ему тьма

- Агггааууууу. - вторило им бесконечность

- тик-так. - отвечало время

- Вуууууууумь - повторил Варфоломей.

- РЖиижиыыы.

- Агггууууу.

- Вуууууууумь

- МУуууу.

- тик.

- ДеРЖижыыы.

- неАгггууууу.

- Вуууууууумь

- тик.

- ДержРЖиижиыыы.

- НЕМАгггууууу.

- Вуууууууумь

- так.

И понял Варфоломей, что породил Жизнь.

И захотел Варфоломей, чтоб стал Свет.

- тик. - ответило время

И стал Свет.

- ДадеРжиже.

- так,

И стала тьма.

Вязь между распахнутых ладоней Варфоломея пропала. Варфоломей попытался свести руки, но тьма сковала его руки, обхватила своими потными кистями, навалилась коленями Варфоломею на плечи.

- Нуннемоогогу.

- тик.

Варфоломей испугался. Попытался схватиться зубами за тьму, разорвать и разодрать в клочья ее пахнущие сеном и кровью цепи. И не смог. Заревел от бессилия.

- СеМенычЬонговоРитчто-то.

- Данеотпускайтыруки. В кровьглядиужерасшиб. Чтотамговорит

- тик.

- Вуууууууумь.

- Дакакего,Васьсемчь,Череззашитыйрот-торазберешь.

- Амыотсейчаснадрежемотьтак.

- чик. - произнесли ножницы.

- тик. - повторили ходики.

- СмотриАкакГлазамизЗыркает.

- так. - ответили ходики.

- чик. - ответили ножницы.

- Твою бога родицу. - радостно завопил Варфоломей освобожденным ртом и схватился зубами за тьму, ощущая в зубах ее матерчатое тело

- ААааааааааААААА, сранина!! - завизжала тьма

И так понял Варфоломей, что породил Слово.

Загремел колокол, навалился тяжелым глухим раскатом прямо в темечко, согнул шею, сделал руки ватными и неуклюжими.

Бооооомммм

- Погоди, дурак, убьешь ведь! - сквозь колокольный звон донесся до Варфоломея голос Аглафьи.

Варфоломей сдался.

Тьма поймала его за веко, оттянуло веко вверх. Мутный, неразборчивый свет проникая через вяжущие веко решетки влился в Варфоломея.

- чик. - повторили ножницы и разрезали сковывающие веко решетки.

Варфоломей открыл глаз и весь погрузился во свет.

Глава 4

- ... башку твою, ну, голову, то есть, Андрейка - хитрый черт, сообразил сразу: мы на место тебе приладили, да пришили аккуратенько. - Семеныч хлопотал вокруг пришедшего в себя Варфоломея, обтирал его синюшное пятнами тело мокрым полотенцем, пытался намазать надорванные ниткой губы какой-то вонючей и едкой мазью, - Вычерпали все из черепушки сначала, водорослью этой поплотнее набили, да и нитками крепенько. Не болит нигде? Выглядишь как молодец, а чувствуешь как?

- Странно чувствую. - язык Варфоломея ворочался с трудом. Приходилось сознательно напрягать каждую мыщцу и вытягивая слова откуда-то из гулкой глубины себя, вспоминать, в каком порядке выдохов, движений и звуков они превращаются в озвученные мысли. - Пусто как-то. Репкой пахнет. - Варфоломей полагал, что мертвяки, вылезшие из гроба, от одиночества - говорливы, но самому ему разговаривать сейчас не хотелось. Хотелось обратно, в темноту.

Андрей, глупо осклабившись, сидел в углу. Он все еще держал в руках ножницы, рассматривал Варфоломея так, как дети глядят на вдруг ожившее набитое соломой чучело.

- Репой это хорошо, репой..., хмм, - Василий осекся, пытаясь обслюнявленным пальцем прилепить на место случайно наддернутый ногтем лоскут разваливающейся кожи с мягкой шеи Варфоломея - Репой - правильно. Репка, она полезная, заживляющая, питательная и вкус водорослевый перебивает напрочь. Любишь ведь репку, а Варфоломей?

Василий отобрал ножницы у Андрея, аккуратно отрезал непослушную кожу. Попробовал было срезать остатки ниток с губ Варфоломея, но те вырывались, съеживались, пытались отползти от пальцев Василия.

- Ну, наверно. Не знаю пока. Рот болит. Губы.

- А, это нормально. Рот подшили тебе, когда голову водорослями набивали. Чтобы не вываливалось ничего. Не страшно же?

- Страшно, но переживу. А не переживу, так.... А день какой?

- А не переживете, так у нас еще водорослей этих - вон, бочки. Зря что ли в сарае гниют. - ляпнул, наконец, Андрей

ВасильСеменыч нахмурился: - Андрюш, ты это, иди. Сходи воды принеси, видишь, грязная.

Андрей поднялся, взял тазик с водой и уже стал было уносить его, но не удержался и пощупал Варфоломея за что поближе - за палец ноги.

- Живой. Теплый. - и радостый выскочил за дверь, прикрыл ее аккуратно. Уже там, за дверью крикнул домашним - Живой! Аглафья Никитишна, вылечили вам Варфоломея и пальцы теплые.

Василий, недовольный, распахнул дверь, но глянув на Варфоломея передумал ругаться и только спросил туда, в комнаты:

- Андрей, а день какой сегодня?

- А ула, Василий Семеныч. - донеслось из дома.

- Улула, Варь.

- Башку вы мне.. в абе?

- Нет, не в абе. В симане.

- Ох. Поздно. - Варфоломей положил руку на грудь, под крестик, ощупывая грудь и живот, словно стараясь обнаружить физические признаки очерствелости. - Душа на третий сбегает, ушла значит. Где ее искать теперь.

Василий Семеныч окинул Варфоломея взглядом: - А наде тебе? - взял его за руку, поднял руку Варфоломея вверх - Руки-ноги, вон, шевелятся.

- Ну как я без души перед Богом, нехорошо.

Рука не опускалась, Варфоломей, словно и не замечал как она застыла в том положении, в котором Семеныч отпустил ее. Варфоломей глядел в потолок, вздохнул. Семенович хмыкнул носом, опустил сам Варфоомею руку, чтобы не висела перед глазами.

- Вот, ты дышишь, разговариваешь же. Видать, Варя, с его позволения? Бог он сам знает, кому чего положено.

- Знает?

- Разумеется, ну. "Нет твари сокровеннее Его".

- Эхм. Это наверно.

- Да точно знает, не переживай

Семеныч обернул в тряпочку кусочек оторванной кожи Варфоломея, не решившись просто выбросить - поджог его. Тот громко хлопнул на столе. От удара со стола соскочила пустая кастрюля, вся в свежих вмятинах от какого-то тупого предмета и зазвенев как маленький рухнувший колокол покатилась в угол.

- Ты, Варь, не обессудь, - Семеныч со вздохом сел, сложил руки на колени, - мы про тебя никому еще. Людям знать незачем. Катька сразу ушел, его теперь ищи по лесам - не найдешь. А тебя вот, выходили, так что, вроде, и не положено сообщать никому. Правда?

- Может и правда. - Варфоломей тяжело вздохнул. - Пойду я, пожалуй, Семеныч.

- Куда собрался?

- Домой пойду, Катерину проведаю.

- Обожди, Варфуш.

- Что?

- Дело-то такое. Присядь.

- Да говори уже.

Семеныч почесал бороду: - Пожгли твой дом, второго дня как головешки дымят.

- Кто?

- А знать бы. Как коровы взбунтовались, так народ преполошился.

- Коровы взбунтовались?

- Коровы. Так вот, народ к тебе повалил советоваться - тебя нету. Дверь разворотили, осмотерлись, а тебя не найдя решили добро выносить. Много там добра всякого было. Как все обнесли - в подвал полезли. В подвале у тебя жутяга рычащая. Кто из дома сбежать успел, говорят: человек пятнадцать в доме осталось и все на клочки, на тряпочки кровавые. И уж я не знаю, что у тебя в подполе такое было, народ вот думает - оборотилась твоя Катюха оборотнем дюжим. Ну а ночью, значит, полыхнуло. Загорелось со всех сторон сразу, да мужики смотрели по кругу, чтобы чего не выбегло.

Варфоломей подвинул к себе табурет, запахнув поплотнее рясу сел, задумался.

- А коровы-то что?

- А чорт их разбери. Ты как перед ними обезголовился, так они в конец взбесились. Одна рвалась, что ноги себе повыдергала. Лежит во дворе, воет до сих пор. Другие потише, просто орали. А тут и Евстигней новых коровок мне привез как раз. И что там у них произошло - сговорились они, поди, на коровьем своем друг с другом и вырвались новые без привязи. Прям из загона. И давай все крушить, хлев на щепки разобрали, двор мне перетоптали. Щас по улице бегают прохода не дают, так что не надо тебе на улицу, обожди, поживи у меня чутка.

- Нет, Семеныч, схожу. Посмотрю. Убедиться надо мне. Душа егозит.

- Душа? - ухмыльнулся Василь Семеныч, но тут же поправился. - Ну сходи, коль егозит. А если что, здесь поживешь пока.

- Спасибо.

- Иди уже.

Глава 5

Улица встретила Варфоломея солнышком и мягким редким дождиком, крапающим, но слишком ленивым, чтобы стать чем-то чувствуемым - Больше похожий на заброшенные сюда, за много километров как диверсанты гибнущей империи, едва ощутимые брызги бушующей далекой грозы. Варфоломей вытянул руку. Поймал одну каплю, вторую, затем наоборот, попытался расположить руку так, чтобы ни одна капля не упала на его ладонь. Это оказалось неожиданно просто: почувствовав первые две капельки воды - их силу падения, скорость, расстояние друг между другом, их плотность и объем он словно бы ощутил формулу их накрапывания. Интуитивно обратил всю кажущуюся случайность существования капель в закономерности в их появлении и смерти, зависимость всего вольного капельного бытия от всемирного и непререкаемого закона. Теперь расположив руку в пространстве определенным образом можно было избежать каждой капельки. И чем больше невидимых брызг пролетало мимо, тем явнее образовывалось в Варфоломее ощущение их формулы. Вот уже не только руку, но и весь он сам - едва шевелясь - располагал свое тело так, что пролетающие рядом с ним небесные слезки только бессильно вздыхали неспособные изменить траекторию по своей воле, просвистывали мимо и безнадежно шлепались в чуть влажную землю васильего двора. Варфоломей попытался предположить, представить силу дождя, при которой увернуться от капель ему стало бы невозможно, но тут же наткнулся на бесчисленное количество одновременно возникших вариантов. Они - каждый со своим характером, лезли, просили учесть их, противоречили и мешали друг другу. Каждый вариант был отличен и каждый отличался от другого на такую малость, что разницы между ними обнаружить почти не было возможности - как сильно все это напоминало Варфоломею прихожанскую массу. Все они были систематически собирающейся и падающей водой, но сумма ничтожных различий одного, каждого между всеми остальными превращала всю массу вариантов в бунтующее однородное месиво. Каждый из них обладал собственной характеристикой - но все вместе моментально становились шумом, галдящей наперебой толпой, жаждущей, молящей, требующей внимания и такого распыления внимания, что способностей мозга совершенно не хватало на учет каждого. Стало неуютно.

Метров за двадцать отсюда паслись коровки Семеныча, вырвавшиеся на свободу из коровника. Теперь не зная своими коровьими мозгами, что с этой свободой делать, они деловито шлялись по большому двору Семеныча, с удовольствием, даже, кажется с чавканьем, объедали что-то на земле. Варфоломей спустился с крыльца, прошел несколько шагов вперед, направившись к воротам.

- Му. - раздалось откуда-то сбоку. Коровы внезапно напряглись, оторвались от своих коровьих дел, будто шестеренки единой системы навострили уши. Одна за другой они медленно подняли головы и черными точками глаз, все как одна, уставились на Варфоломея. Варфоломей остановился. Коровы не делали никаких движений, просто наблюдали, но само их поведение, напряжение повисшее в воздухе, наконец, заставило Варфоломея окончательно прийти в себя после его сегодняшнего странного пробуждения. Варфоломей почувствовал как спина его зачесалась от высыпавшего пота. Он потянулся к петельке рясы за топориком, но вспомнил, что отбросил тот еще до сме..., до помутнения, у хлева.

- Му.

Тройка животных, ближе всего находившихся к Варфоломею, неспешно, но с какой-то невиданной грацией развернулась в его сторону. Стоявшая посередине сделала пару мягких кошачьих шагов вперед. Две другие словно тренированные синхронистки отступили каждая в свою сторону. На отдалении остальное стадо с совсем некоровьим интересом наблюдало за этим странным представлением - с безумной внимательностью, и казалось, не мигая даже своими печальными глазками. Варфоломей почесался.

- Что, хорошие, греетесь? - произнес Варфоломей, только чтобы разрушить странную тишину.

- Му.

Варфоломей скованным движением вытер омокревшую толстую шею.

- Что, родимые?

Расходившиеся по бокам коровы остановились. Теперь они стояли на самой периферии зрения Варфоломея. Еще один маленький коровий шаг и он не сможет видеть всех трех одновременно. Остальные, в стаде в сторонке так и не сделали до сих пор ни малейшего движения, ни качения головой, ни звякания колокольчика. Центральное животное этой странной троицы жадно, с силой хлестанула себя хвостом, и все так же по-кошачьи чуть припала к земле и отогнулась назад. Теперь Варфоломей смог разглядеть, чем же они с таким упоением обедали: увесистый кусок растерзанного, пережеванного тупыми зубами мяса. Белесые и вылизанные дочиста ребра торчали из, в свежей еще крови, месива из мяса, кожи, лохмотьев и волос. А рядом под странным углом на наполовину выдернутом позвоночнике болталась размозженная, без кожи, чья-то черепушка.

- Варя. Варя замри. - раздалось от дома Семеныча.

- Ага. - ответил Варфоломей.

- Варя, теперь медленным шажком назад давай.

Варфоломей не отводя взгляда от стада шаркнул ногой.

- Му!

Троица коров возобновила движение, точно выдерживая расстояние и находясь в пределах зрения Варфоломея.

Где-то невдалеке за спиной что-то хрустнуло.

- Все. Стой.

Вместе с Варфоломеем остановились и коровы, лишь центральная подошла близко, на расстояние вытянутой руки, - Му, - тихо сказала она. Повеяло навозом, свежей кровью и ламинарией. Все стадо смотрело на Варфоломея, точно в переносицу.

- Ты, ты этого, ты не делай так больше, - нервно попросил корову Варфоломей.

Откуда-то позади послышались равномерные шлепки.

- Варя не двигайся.

- Айяй.

- Варя, я скажу!

Шлепки позади становились быстрее и громче

Корова перед Варфоломеем напряглась, подобралась, чуть присела и покачивая тазом начала аккуратно переступать с ногои на ногу. Ее огромные черные зрачки видели только человека перед ней.

- Варя, стой на месте!

Шлепки стали почти оглушающими, теперь в них явно различался яростный стук коровьих копыт по земле.

- Айяйяй. - Варфоломей уже пританцовывал от напряжения.

- Беги!!

- Му!!

Корова бросилась вперед, Варфоломей отпрыгнув вбок, неуклюже как старая обезьяна со страшным воплем понесся к дому. И в тот же момент прямо за отпрыгнувшим Варфоломеем из топота и грохота, который мог издавать только разъяренный поезд, летя, появилась еще одна туша. Коровьи черепа встретились с хрустом. Брызнуло глазное яблоко поймавшее острый рог. Два массивных туловища с неимоверной силой вонзились друг в друга вгоняя черепа в грудину, разбрызгивая слюну и мозговое вещество. На долю секунды обе замерли в воздухе и шлепнулись о землю, судорожно подергивая конечностями.

Варфоломей на одном длинном выдохе, спотыкаясь и помогая себе руками в несколько скачков допрыгал до крыльца. Зацепился за что-то рясой неуклюже дернулся и упал.

- Му. - раздалась резкая отрывистая команда из стада.

- Лежи! - истерично закричал Семеныч из окна.

В ответ что-то темное, взмывшее с крыши закрыло небо над Варфаломеем. И тяжеленным коровьим телом проламывая доски крыльца рухнуло в считанных сантиметрах от дьякона.

Батюшка обернулся назад. Бесформенная туша оставшаяся после столкновения от гипнотизирующего Варфоломея коровьего монстра, поднялась, сделала пару шагов. С гортанным звуком брызнуло кашей из того, что только что было ее головой и она рухнула на подкосившихся ногах в натекшую с обоих тел смесь крови, коровьих мозгов и глины.

Варфоломей вскочил уже ничего не слыша от стука в ушах, бросился в открытый проем дома, к протянутой руке Василь Семеныча. Услышал за собой стук запираемой двери, схватил крестик под рясой и рухнул без чувств.

Глава 6

Новая тьма. И теперь уже не тьма, а темнота, приятно пахнущая питательной сыростью, вкусной плесенью. Варфоломей легонько дунул в темноту, и та, как веснушками, покрылась светлыми синими, зелеными пятнышками-огонечками. Огонечки пульсировали, медленно перемещались, образовывали тут же распадающиеся взаимосвязи. Варфоломей зачерпнул горсть огоньков рукой. Те, не сопротивляясь, продолжали плавно танцевать на ладони, стараясь не выпасть за ее теплый круг.

- Эй. - сказал им Варфоломей.

- Они не от мира, как и Я не от мира. - мягко со всех сторон ответила темнота.

- А?

- И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек; и никто не похитит их из руки Моей.

Варфоломей аккуратно выпустил огонечки из ладони, огляделся в поисках голоса. На всякий случай перекрестился

- Не бойся, дщерь Сионова! се, Царь твой грядет, сидя на молодом осле. - почти смеясь сказала темнота.

- Кто ты?

- Мы называем Cебя Учителем и Господом, и правильно говорим, ибо Ты точно то.

- Зачем шутишь так, бес?

- Но вы не верите, ибо вы не из овец Моих, как Я сказал вам.

Варфоломей помолчал, не зная что ответить. Темнота не настаивала, огонечки подлетали к Варфоломею и убегали прочь заигрывая с ним.

- Хочешь ты чего от меня? А?

- Как Ты послал Меня в мир, так и Я послал Тебя в мир, мы знаем, что это сын наш и что он родился слепым.

Батюшка сел на корточки, осторожно подобрал огонек пальцами и с силой надавил на него. Между пальцев тот надулся как миниатюрный воздушный шарик, налился ярким сиянием и лопнул на сотни маленьких почти невидимых светляков.

- Пыль! - крикнул батюшка.

Темнота насытилась фиолетовым, но тут же погасла.

- Вы судите по плоти; Я не сужу никого.

- Кто ты, говори.

- Он сказал им: вы от вышних, Я от нижних; вы не от мира сего, Я от сего мира. Я есмь хлеб жизни.

- Что за мир твой?

- Я и Отец - одно. Но вы не хотите придти ко Мне, чтобы иметь жизнь. - уклончиво ответила темнота. Вместо этого собирая огоньки в красивые геометрические узоры, сетью опутывающие Варфоломея.

- О какой жизни ты говоришь, плесень? Сжечь тебя! - крикнул дьякон, отмахиваясь от светляков как от нудной мошкары.

- Судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает?

- Так ты не рассказываешь. Ты кто?

Огоньки замигали ярко-ярко, почти ослепляя. Превратились в цепи на руках. Превратились в руки. Схватили своей сине-зеленой лапищей-роем Варфоломея за подбородок, дернули за бороду, раскрыли рот.

- Между тем ученики просили Его, говоря: Равви! ешь. - ласково прошептала темнота и запустила рой светляков прямо в глотку батюшке

Ощущения были очень приятными, как сочная прохлада посреди знойного полудня наполнила тело Варфоломея. И понял он, что он и есть темнота, и всегда был. И что Тьма и светляки, и вкусная сырость лишь кусочки его самого - словно потерянные и забытые, но внезапно обнаруженные конечности, сгустки его нервов. Варфоломей попытался отбросить их, и они разлетелись в стороны, каждый оставляя тонкую нить чувствования - вставшие дыбом волосы. Медленно мурашами по коже втянулись обратно.

Внезапно батюшка обнаружил, что находится в земле. Неким сплетением нервов, сухожилий, корешков и побегов простираясь на многие метры вокруг. Сдавленный плотной массой перегноя, поедаемый червяками и кротами, растущий во всех направлениях и вверх к никогда не видимому до сих пор, но очень желанному, мифическому солнышку. Батюшка дернулся и не произвел ни движения. Земля сыпалась в рот, передавливала все части его сетевидного, многометрового тела. Земля запрещала любое физическое движение, кроме роста и при этом щедро кормила каждую его клеточку.

- И все Мое Твое, и Твое Мое; и Я прославился в них. - произнесло тело Варфоломея самому себе.

- Пусти. - простонал Варфоломей в ответ.

- Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог.

И в этот же миг земля рассеялась в темноту. Варфоломей снова был среди радостно летающих светляков. Батюшка попытался присесть, но не обнаружив нигде опоры, только неуклюже покачнулся. Его стошнило. Новый рой огоньков вырвался из его рта, перемешался с прочими.

- Я не хочу. - взмолился батюшка. - отпусти меня.

- Я и Отец - одно. - повторила темнота.

- Ты не я, Ты - мерзота и скверна.

- Никодим сказал Ему в ответ: как это может быть?

- Сгинь отродье, чтоб тебе не вылезать из ада никогда! - крикнул Варфоломей

Огонечки пропали. Темнота сгустилась, напряглась, покрылась всполохами невиданной черноты на своем черном теле. - Сказали ему в ответ: во грехах ты весь родился, и ты ли нас учишь? - и выгнала его вон.

Глава 7

Варфоломей открыл глаза. Вода. Холодная, приятно мокрая капля воды нежно пробежала его лбу и щеке.

- Очнулся? Ну, как ты? - сказало женское лицо.

- Ой, Аглафья. Здравствуй, Аглафья.

Дуууууум. Выбивая пыль с потолочных балок, раздался удар по стене с наружней стороны дома.

- Лежи, лежи, Варь. Не вставай пока. - ответила Аглафья.

- Да, я. Нормально я... - смущенно возразил Варфоломей, но подыматься не стал.

- А-а, очухался уже. - раздался из соседней комнаты голос ВасильСеменыча. - и правильно, чоб ему не очухаться. Щас мы тебе яйчек еще наварим, так и совсем молодцом будешь. Да, Варфоломей?

Варфоломей кивнул в ответ, понял, что не видно оттуда Семенычу, открыл рот, набрал воздуха, взглянул на Аглафью и, выдохнув, неловко ей улыбнулся.

Аглафья убрала полотенце со лба батюшки, не спеша вытерла ему влажное лицо, подняла тазик и вышла в кухню, деловито чем-то позвякивая оттуда. Дуууууум. Громко что-то ударило уже по другой стене. Варфоломей приподнялся на руках, чувствуя при этом необычайную легкость. Облокотился спиной на изголовье кровати, отодвинул занавеску у окошка и выглянул во двор. Во дворе, выстроившись словно на плацу в аккуратные ряды, стояли коровы и молча внимали горделиво вышагивающей впереди рыжей буренке. Рыжая ритмично качала головой. Она била хвостом и иногда коротко взмукивала. Объясняла отряду что-то важное. Немного в сторонке парочка животных копытами и рогами помогала третьей надеть на голову большой таз. И как только им это удалось, корова в импровизированной каске, разбежалась и сильно стукнула головой в стену дома. Дуууууум. ВасильСеменыч вошел в комнату, принес в горшке что-то приятно пахнущее. У Варфоломея неожиданно зачесался бок.

- Давно они так? - спросил Варфоломей.

- Да с час наверно, вот как ты шлепнулся. - ответил Семеныч. - Ходят, разговаривают. Сначала даже ругались громко. Видать - спорили. А сейчас, как Леопольдовна командование взяла, так вот строиться начали и по очереди в дом бьются. Чтоб у них черепушки треснули.

- Айяйяй.- покачал батюшка головой.

- Та ничо, - махнул рукой Семеныч. - Стены у нас о-го-го, этих-то точно выдержат.

Групкой коровы бродили за окошком, ходили по двору внимательно осматривая все попадающееся под ноги и примеряя это на свои рога. А как только отыскивали, тут же испытывали в качестве тарана на стене дома. Коровье построение уже разбрелось по своим делам. Некоторые пытались свалять из разворошенного стога сена подобие настила. Остальные, разбирали остатки хлева. Цепляли их рогами как рычагом. Мягко выдавливая лбом доски и плиты и аккуратно вытаскивая копытами и зубами гвозди из досок сортировали все это рядом. Две самых упитанных коровы посреди двора держали обруч, которым раньше дети играли с Рыжей, и изо всех сил пытались не отвлекаться, а третья под командованием Рыжей проходила через обруч, но протиснувшись в него наполовину и потеряв товарок из вида тут же забывала, куда шла. Останавливалась пощипать травки, поглядеть на заходящее теплое солнышко. И получая указания от Рыжей в виде в виде пиков и тычков рогами недовольно мычала.

В комнату вошел Андрейка, боязливо поздоровался с чешущимся Варфоломеем и видя, что от давешнего гнева батюшки не осталось и следа, осторожно подсел рядом, пялясь в окошко.

- Вот дела-то, да? Как люди же, ну совсем, только с копытыми. Ведь соображают же, не иначе как от каши нашей, а, Семеныч? Вот бы их отловить. На опыты.

- Не надо на опыты. - вошел в комнату младшенький Юлий Васильевич, подволок табурет, забрался рядом тоже глядеть в окно. - Мы Рыжую передрессируем, она станет за нас. Да, Констя? - крикнул в другую комнату.

- Сам такой! - из соседней комнаты, не услышав вопроса и максимально безопасно для своей репутации, отозвалась Константинна.

- Опыты, дрессировки... и так тут со своими опытами - вон оно чего теперь получается, - вмешался Семеныч, - Ну-ка к столу, давайте. Аглафья, идите уже, сколько вас ждать. - и осекся, взглянув на Варфоломея, - Варя, ты чего это?

- Что? - переспросил Варфоломей.

Андрейка схватил руку Варфоломея расчесывающую бок, аккуратно отвел ее в сторону.

- Ой. - Варфоломей растерялся, только сейчас обнаружив что увлекшись и расчесавшись разодрал на боку рубаху и стер кожу в кровь.

- Сейчас вытру. - Андрейка вскочил, понесся на кухню за полотенцем.

Вошла Аглафья, за ней чинно проследовала Константинна, делая вид что несет к столу такое важное собственное достоинство, но украдкой, в те моменты пока знала, что никто на нее не глядит, все-таки косилась в окно подивиться на коров и уже забывшись во весь рот улыбалась когда Рыжей удавалось протолкать свою подопечную через обруч.

Все сели за стол.

- Му.

Дуууууум, раздалось за стенкой. Вечерело.

Глава 8

Очередное утро Варфоломей встречал на крыше. Замотавшись в одеяло и потягивая из хозяйской кружки какао Варфоломей глядел на деревню. Тут и там дымились обугленные скелеты выгоревших изб. С какой-то ритмичной неизбежностью загорались еще живые. Среди изб по улицам, ободранные и грязные скакали небольшие стада людей с факелами, водой, шмотьем и детьми на руках. Стада, и не стада даже, а потоки, ведомые чутьем словно физическим законом, чаще обплывали друг друга по соседним улицам, но иногда встречались, сталкивались течениями посреди перекрестка. И тогда на этом месте происходили короткие бурные стычки. Люди брызгали слюной, швыряли громкими выкриками, шмотьем, камнями и факелами, потом бросались в рукопашную и получив несколько чувствительных оплеух друг от друга быстро подбирали первые попавшиеся под руку оброненные в драке факелы, кадки с водой, шмотки и детей и расплывались дальше по своим человеческим путям. Иногда человеческое стадо натыкалось на коровьи патрули и тут уж в пару секунд все человеческое движение испарялось: коровы растаптывали самых сильных человеческих особей, разгоняли остальных, аккуратно складывали в кучи хлам и отводили найденных детей в свой основной лагерь на территории большого двора ВасильСеменыча.

Андрейка, приставленный к часто впадающему в философские рассуждения, а теперь еще иногда и в кататоническую прострацию Варфоломею, сидел рядом на крыше и от скуки швырял в коров камешки...

- ...глянь, Андрей, как люди текут, льются, катятся, сталкиваются друг с другом, перетекают, а потом разбиваются в мокрую пыль словно о кирпичные стены. А коровы, гляди - ведь армия. Как кирпичи строятся в стену. Все, чтобы держать один купол, одну маковку, одного пастыря - цесаря или понтифика. И одной маковки никому не миновать, а двум не стоять вместе на крыше.

- Ну да. Только когда одна подкосится да шлепнется - уж будь рад сам, что не на ее пути построен. Кого прибьет, кому развалится поперек всех путей - расчищай потом от нее.

- Ну уж не мы выбираем, где нам строиться, где падать. Быть ли тебе соседям опорой и силы отдать на укрепление дома или плыть свободно и бессмысленно - вот в чем одни решение и воля.

- Где уж тут решенье: пролежать увальнем на одном месте куда поклали, чтобы плесенью тебя от всякой сырости разъело да придавило вконец просевшей стеной? Ну уж всяко лучше бегать вольно и пусть, что с риском о камни разчмавкаться.

- Это правда - разбрызгаешься так струей или в океан впадешь еще неизвестно...

Варфоломей помолчал немного, - Но, скажи: а разве есть у воды воля? Поток всегда ведет сила ему внешняя: притяжение, ветер, лопасть. А волю кирпича стоять на месте, против ветра, против грязи и времени, свободную волю кирпича - держаться земли без риска утопнуть, когда волю и свободу твою эту обеспечивают твои соратники, вес всей отчизны сверху - кто ее ограничит?

... а когда камешки звонко отскакивали от блестящих коровьих шлемов Андрейка вслух припоминал из Завета что-нибудь зычное и звучное, но обычно глупое и неподходящее. К коровы поднимали свои набыченные морды и отвечали Андрейке невнятным мычанием, но чаще - комочками навоза. В сущности, с первой ночи, когда прокравшаяся через чердачное окно в дом корова с ножом в хищнооскаленной пасти, застряла в потолочном люке, да с дикими воплями пыталась вылезти, подпираемая сзади другими коровами и там и издохшая наконец после получасового истеричного тыкания в нее вилами - это была единственная агрессивная активность со стороны коров к проживающим в доме людям. Отношения понемногу переросли в сдержанно-нейтральные и пару раз даже удалось выменять мешок трофейной еды у коров-сторожей на предметы домашней утвари - всяческие горшки и ложки, которые коровы использовали преимущественно в своем довольно хорошо собранном лазарете. Только детей, накопленных коровами по деревне и сидящих в большой клетке-загоне напротив васильева дома, коровы отдавать отказывались. Но кормили детей хорошо, содержали в тепле, и вчера даже устроили детям простенькое импровизированное представление с обручем.

Андрейка бросал с крыши детям пряники. Кричал коровам будто браня: "И Град на четыре углы стоит, и долгота его толика есть, украшенная для мужа своего" или "Бог не человек, чтоб Ему лгать, и не сын человеческий, чтоб Ему изменяться. Уклоняйся от зла и делай добро! Будет говорить и не исполнит?", и коровы бросались в него заготовленными навозными шариками. Затем, как всегда будто из ниоткуда, появлялась Рыжая на специальных протезах для прямохождения. Что-то гаркала на коровьем на играющихся сторожей. Те быстренько отшвыривали окурки, становились по стойке смирно и часа с пол не обращали на людей более никакого внимания.

- Варфоломей, так может свобода в огне? Как поток пламени не лежит кирпичом на месте, но и не льется вниз.

- И где же тут огонь? - Варфоломей оглядел деревню, дым подымался от испепеленных крыш где-то являя прошлое присутсвие пожара, где-то только предвещая. Но открытого огня сейчас нигде не было.

- А коровы вот эти - огонь и есть. Коровы - животные, значь людям противоположны и ни воды, ни глины в них. Адовы черти.

- Противоположные, хмм. Вот тебе две твои противоположенности: Вода - детище господне, льется сверху вниз. А огонь изливается из ада. Огонь вроде бы противопоставлен воде - но вода с тучек стремится вниз, с небес, сюда на землю, впитывается в землю, а огонь из земли тянется - опять же сюда к нам на поверхность земли. А дальше к небесам, дымом взлетает к тучам. И что такое тогда огонь, как не вода возвращающаяся домой, м-м?

- Это вы Варфоломей по профессии своей склонен адами да раями рассуждать. И вродь все правильно подмечено, а начнешь исследование, так внутри все попутано. Но только вся эта иезуистика наукой давно по полочкам разобрана.

- Ну, положим, не попутано. - Варфоломей чуть посуровел, но больше по привычке надуваясь авторитетностью в подобных разговорах, чем всерьез. - Не попутано, а переплетено, как вязаное друг за друга держится. И как же твоя наука такое плетение объясняет?

- Флюгинстон. В огне - флюгинстон. Переизбыток его в земле или в каком предмете огнем наружу выходит. Вода - просто обратный флюгинстон, всасывающийся. Или тенция флюгинстона в воде. Выгорела, вот больше и не стремится вверх, а падает. Насытится флюгинстоном - так от него вязким маслом становится и гореть начинает. Оттого она всегда тушит огонь, что восстанавливает силу свою из огня, как холод тепло отбирает. А как наберет в себя достаточно так паром к небу. Потому и противоположности - огонь флюгинстон отдает, а вода принимает.

- Только вот огонь и вода - хоть и кажется науке твоей, что противоположны, но оба - движение, флюид и в этом одинаковые - ни огонь, ни воду ты пальца́ми не поймаешь. А противоположна им земля, как ты говоришь дефлюгистирована, то есть на деле дефлюидизирована. Земля недвижна, но огонь с водой едины в противопоставлении Земле.

Андрей задумался, начал прикидывать что-то словно переливать между пальцами, потом сложил пальцы крестиком, то кружочком, то сердечком. Посчитал что-то на пальцах, а когда пальцы закончились - пересчитал их носом в одну и в другую сторону. Сложил их между собой по очереди и поболтал ими так. Взял камешек и начал катать по пальцам, затем перебрасывать его из руки в руку.

- Так, батюшка - а кирпичей сколько там получается? - спросил затем Андрейка, показав на далекий стоящий кирпичный дом.

- 33 помножить на 854, да на 3 и минус арка, будет 89253. - ответил Варфоломей не задумываясь.

- Ого, - ответил Андрейка перестав от таких чисел бросать камни. - а еслиб это все вода?

- 17 тыщ кубометров и 404 еще, да к ним 41885 дробными.

- Хмм, это как вся Тухляновка в площадь наверно?

- Как 17 к 25 с Тухляновкой мерить.

- Ого, - повторил Андрейка, не зная что бы еще спросить, швырнул камушек в корову и крикнул вдогонку "Всякий, делающий грех - просты, как голуби", увернулся от летящего комочка. Взглянул на небо и спросил - А звезд тогда сколько?

- Так этож как считать смотря, - с улыбкой ответил Варфоломей. - вот если буквально только солнца-звезды, то 583439 в большой степени.

- В большой? - переспросил Андрейка.

- Угу. - ответил Варфоломей.

- Больше, чем кирпичей. - сказал Андрейка.

- Угу. - вздохнул Варфоломей.

Андрейка подождал еще немного перебирая пальцами: - А рыб?...

- Смотри - ведь тогда воздух всему противоположен - он везде, тут и тут, его нельзя заключить в объем в массу. - невпопад, живо и с чувством, но будто совсем не для собеседника перебил отвлеченные раздумья Варфоломей - У воздуха нет корпускул и потому он противоположен массе. Но все становится массой в нем. Он никуда не течет - ни вверх, ни вниз, иначе давно бы утек. Он здесь. Он противоположен флюидам. Но Воздух и есть флюгинстон - об этом говорят угли разгорающиеся от мехов. Теперь вспомни ветер - Воздух и есть масса. Флюгинстон - и есть масса, которая тянет воду на землю.

Тело наполнено жидкостью, как божий материал, сделавший глину мягкой. Глина спагирирует воду и от этого, состоя из воды, ты, человечески, не тонешь. В теле нет огня, но есть дыхание согревающее, теплородность огня, превращающаяся в витальность. Витальность надматериальна, ее легко вспугнуть, она мрет от камня, от ветра, от ножика. Но если разрезать что угодно: башмак, пирожок, шарик навозный, труп - то и там воздух. Воздух - суть эфир.

- И даже не разрезая - перебил их голос ВасильСеменыча из открывающегося чердачного окошка на крышу, - Глядите вот. - Василий Семенович вытащил горящую свечку из светильника в руке, напрягся, натужился, покраснел, поднес свечку к заду и бзднул с такой силой, что позади него взметнулся огненный шар.

- А теперь смотри: свечечка - бздык, реакция - брык, - резюмировал опыт ВасильСеменыч.

- Количество эквивалентов вещества снизилось к нулю - тут же перевел на научный язык Андрейка.

- Лады, хватит считать философствовать, - окончил научную диспутцию Василий, - Иди, Варфоломей, чего покажу.

Варфоломей поставил кружку на импровизированный столик, поднялся. Андрейка подскочил за ними.

- Не-не. Андрюш, посиди пока здесь, посмотри куды-чего там, вобщем. - произнес Семеныч, - Хорошо чувствуешься Варюш? Пойдем, дело одно есть.

Оставшись один Андрейка подобрал навозный катышек, разломил его и не обнаружив там особо воздуха понюхал катышек на предмет флюгинстона.

- А рыбы вот от такого воздуха и дохнут - вздохнул Андрейка.

Глава 9

- Надо ехать, Варь. Дня через три приедет Соврасов с армией. И, думаю, мы с ним и укатимся. - сказал Василий Семеныч подходя к погребу.

- Откуда знаешь.

- Ну сам суди: наместника пожгли, вестей от него никаких - придут же проверить обязательно. Я бы и остался повоевать с рогатыми чертями этими, да Аглафья и мелкие... . А собратья твои прибудут, они так и вовсе повыжгут все это место обесяченное. Деревни нет и уже вряд ли что здесь будет потом. Выжгут и отправимся мы горемычничать.

- Угу.

- Лучше, вот, гляди чего. - Семеныч ухватился за кольцо погреба, потянул его вверх. Из-под люка вынырнула парочка назойливо знакомых огонечков и вспорхнула и растворилась убежав куда-то в комнаты. - Хотя, не, постой. - и опустил люк на место.

- Чего там у тебя.

- Слушай, мы же с башкой твоей набедокурили чуть. Неудобно, конечно, но так вроде нормально?

- Ну, так. Жить можно. - невесело ухмыльнулся Варфоломей.

- Ага. Ну а вот тогда мы того не знали, что получится иль нет. Не знали же?

- Не знали. Откуда ж вам знать.

- Во, вот и я говорю.

- И что?

- И, значит, голову твою пришивали когда - водорослями забили. Ну ты в курсе.

- В курсе.

- Зато смотри, крепенькая какая вышла. - Семеныч поднес нос к голове Варфоломея смачно втянул носом воздух, ухмыльнулся. - Морем пахнет, о как.

- Давай напрямую-то говори, черт старый. - Варфоломей попробовал принять строгий полагающийся батюшке вид.

- Так вот, когда пришивали, мы мозг-то вычерпали.

- Ага.

- Твой, значит.

- Ага.

- И в баночку.

- Хмм.

- Нет, ну, а вдруг что.

- Ну..., да. - согласился Варфоломей. - Вдруг, действительно.

- А в баночку...

- Угу?

- Водорослей.

- Ага.

- Каши водорослевой.

- А-а...

- И теперь весь мозг твой с кашей водорослевой...

Варфоломей вздохнул: - Суки вы.

- Есть немножко. - ответил Семеныч отводя взгляд и будто даже задумавшись.

- Много.

- Думаешь, много, Варь?

- Не знаю. - Варфоломей пощипал свою бороду. Прикинул, как теперь относиться к факту, что часть его, самая, может, и главная часть, лежит где-то отдельно, живет в банке и в водорослях, видимо, сама по себе. - Не уверен.

- Ну, вот. Я тебя как бы и подготовил. Так что ты уж прости-не прости, а вот... - Семеныч распахнул люк.

Варфоломея ударило, практически обожгло светом, будто в темной комнате - бам! - внезапно полыхнула молния, да и не решилась потухнуть. Он зажмурился, но так свет стал словно еще ярче и спрятаться от него все никак не выходило. Глаза привыкали. Постепенно начали проступать очертания какой-то мебели, баночек, кореньев. Своими все еще закрытыми глазами он, будто изнутри темного подвала, видел светлый четырехугольный проем люка. В этом четырехугольнике стояли две фигуры. Одна из них отряхала штанину от насыпавшейся с люка грязи. А вторая замерла зажмурившись как от крепкого солнца. Внезапно Варфоломей узнал эти фигуры. Поднял руку, чтобы проверить. Фигура подняла руку.

Варфоломей открыл глаза, взглянул теперь и сверху на проем открытого лаза. Не прекращая видеть его изнутри погреба.

Варфоломей услышал как, словно двумя голосами - один с чуть заметным опозданием, - Семеныч настороженно спросил его: - Ты нормально?

- Нормаальн. - ответил Варфоломей и как бы со стороны услышал и себя. - Дай погляжу чего там.

Погреб был большой массивной мастерской со временем перепрофилированной под склад. На крепких столах еще оставалось несколько инструментов за ненадобностью не перенесенных Василием в цеховое здание артели. Рядом стояли банки с трудами андрейкиных экспериментов и бочонки с соленьями. Достаточно просторное раньше помещение теперь занимало огромное, слабо шевелящееся полурастение-полунасекомое. Оно переливалось различного вида жидкостями в своих многочисленных прозрачных тельцах-органах, водило по полу тентакликами. Изредка то тут, то там булькало, и тут же с этого места вылетали синезеленые огонечки. Они, как трудолюбивые споры-муравьи строились рядками и склеивались в веточки-корешки прикрепляясь одним концом к этой огромной слизи, к этому полунасекомому-полугрибу. А другой стороной ветки убегая куда-то далеко-далеко в землю. Этот гриб дышал, рос, развивался, и что главное, Варфоломей чувствовал этот гриб, и сам бы был этим грибом. Смотрел на себя из его глаз. Испускал огонечки и вгрызался в землю.

Варфоломей тыкнул в него палкой, почувствовал это касание где-то на своей конечности в себе и вне себя. Прикоснулся к созданию пальцем, думая что будет противно тронуть гриб, но почувствовал его как касание самого себя: заранее чувствуя свое - где и куда дотронешься.

- Хотели, в общем, сжечь как ты очнулся, пока оно маленькое, да тут коровы эти. - нарушил тишину Василий, - Но раз мозг твой, так теперь ты сам решай. Как скажешь, так и сделаем.

- Надо подумать. - произнес Варфоломей.

Глава 10

- Тятя, тятя. Там Рыжая дерется. - дети, наверное, первый раз взволнованные за все время осады, вбежали в комнату, - Пойдем! - с нетерпением потянули ВасильСеменыча и Варфоломея на крышу.

- Да ты что? - делано изумился Семеныч. - Ну, пойдем, посмотрим.

Семеныч глянул на Варфоломея, и убедившись, что тот держится молодцом, поднял Юлия на плечо, взял Константинну за руку и окруженный детским беспокойством полез на крышу смотреть представление.

Варфоломей постоял еще немного, переживая свое раздвоение и не решаясь от него отрываться, - Вот жешь пакость какая. - Варфоломей плюнул в погреб, со стуком закрыл люк, накатив на него для пущей безопасности бочку, и пошел к остальным.

Посреди большого васильего двора коровы собрались огромной толпой. Разнопородные, тощие и откормленные - животных сейчас вокруг было много больше, чем водилось у Семеныча. Появилось много быков. И тут и там, отдавали толпе животных короткие команды-взмукивания уже поголовно передвигающиеся на костылях для прямохождения коровьи солдаты. В выделенном толпой круге свободного пространства возвышалась над всеми Рыжая. Она стояла на двух подкрепленных деревянными протезами ногах и слегка опиралась передними копытами-руками на механизированные костыли. Напротив нее - черный, почти синий до вороньего и с белым пятном посреди лба, здоровенный бык фырчал и плевался от нетерпения. Вокруг самцы, распаленные в предвкушении чужой схватки и опьяненные таким праздничным доступом к коровам, пытались покрывать коров прямо на лобном месте, но солдаты местной коровьей охраны быстро и жестко пресекали эти попытки, используя в качестве дубинок привязанные к ногам коряво обточенные костыли.

- Откуда столько? - спросил Варфоломей Андрейку.

- Так патрули же приводят. Вон тамона вон, - Андрей показал на палатку за воротами во двор Васильича, - у них пункт для новеньких. Ходят, распределяются по домам, да по работам. Вы в поле гляди.

Семеныч поднес руку к лицу прикрываясь от назойливого солнца, прищурился. - Работают. Пашут, смотри-ка. И плугоход ковыряют. Видишь?

- Ага. - хмуро согласился Варфоломей и перевел взгляд обратно во двор.

На импровизированной арене двое животных ходили вокруг друг друга, яростно хлопали хвостами по собственным бокам, подскакивали, взрывая землю конечностями. Черный, иногда не выдерживая, фыркал, бросался вперед своими страшными, слегка закрученными рогами. Рыжая же очень ловко для коровы отскакивала уже почти не пользуясь закрепленными к спине костылями. Предугадывала каждое движение быка. Казалось, издевалась над ним. Однако не торопилась вступать в прямой бой, выписывая быку не травматичные, но обидные оплеухи копытами, словно наказывая его за дерзость. Зрители с любопытством наблюдали за этим странным ритуалом и отпускали друг-другу шуточки. Андрейка бросил в сражающихся надгрызенным яблоком. Оно летело в Рыжую, но та в последний момент изящно отклонилась и яблоко с пустым глухим звуком стукнулось Черному ровно в белое пятно посреди лба. Отскочило. И Рыжая ловко поймала яблоко копытом за черенок. Потянула его к морде. Приоткрыла рот и рот неожиданно взорвался ошметками щеки, порванным коровьим языком и выбитыми, прилетевшим словно из ниоткуда копьем, зубами. Копье, зацепившись за щеку, вонзилось в землю, пригвоздив Рыжую и расщепив яблоко на много-много окровавленных кусочков.

Ворота с дальней стороны двора распахнулись под напором тройки лошадей. На двор громко въехала повозка с мужиками, ощерившаяся во все стороны кривыми пальцами рогатин. Расталкивая стадо, невразумительно бранясь и тыкая вилами в каждое животное до которого могли дотянуться, мужики остановили телегу посреди арены - невдалеке от дуэлянтов. Рыжая с диким воем дернула древко копья. Сломав его, освободила щеку, яростно взглянула на пришельцев, одновременно отдавая четкие сигналы хвостом коровам-охранникам. Те моментально оттеснили от вооруженной повозки животных - рабочих коров и явившихся сегодня быков. За спиной у Рыжей Черный переминался с ноги на ногу, не способный решить - переживать ли в ярости дальше все полученные от Рыжей унижения или отвлечься все-таки на внезапно вторгнувшихся людей.

Люди на крыше, не меньше коров пораженные происходящим, смотрели во двор. Андрейка чуть наклонился вперед от напряжения, даже упер руки в колени и тут же получил в затылок прилетевшей из-за забора с противоположной стороны клубникой. От неожиданности Андрейка слегка присел, посмотрел с нарождающейся обидой на остальных, но заметив, что те удивлены не меньше его, взглянул назад за забор, за крышу, раскрыл рот в улыбке, взмахнул руками, убежал на чердак и вытащил оттуда приставную лестницу, спустил ее на землю перед домом. Чье-то тело ловко перешмыгнуло забор. Человек быстро и тихо подбежал к лестнице и через секунду на крыше показалось довольное и хитрое лицо Степана, кузнечего подмастерья. Сказал всем: - Здрасти. - перекрестился увидев Варфоломея, сказал "Здрасти" еще раз, уже отдельно ему. - Новости у меня, принимайте гостя.

Новоприбывший влез повыше на пологую черепицу, так, чтобы его хорошо видно было со двора и замахал руками в сторону мужиков на телеге. С телеги ему одобряюще махнули вилами в ответ. Лошади уже пытались развернуть повозку, но им мешали, а скорее - мешались под копытами, наседающие со всех сторон коровы. На телеге мужики подожгли специально заготовленные факелы на длинной рукоятке заточенных грабель и махали ими, не столько стараясь поранить обороняющихся коров, но желая хотя бы заставить их расступиться. Животные отпрыгивали от вил и факелов, и яростных лошадиных копыт, но все теснее зажимали повозку в кольцо.Все еще зло воя от боли Рыжая вырвала из земли остаток копья с наконечником и топая пошла вперед.

Отойдя от минутного отупения Черный бык, наконец, решился на активное действие - разбежался и направив всю ярость и мощь своей туши, вонзился рогами в бок так беспечно отвлекшейся на людское вторжение Рыжей. Рыжую отбросило от мощного удара на несколько метров. Черный вскочил на ее грузное тело, стал в ярости топать ногами

Коровья охрана тут же ринулась спасать свою командиршу. Пять здоровых, вооруженных дубинами и рогами туш придавили быка к земле. Парочка охранников подхватила визжащую от боли, разливающую свою кровь Рыжую и потащила в лазарет. Остальные оттеснили стадо к хлеву, к противоположной улице, обеспечивая подобие порядка в этой суматохе.

Придушенного общим весом коровьих охранников Черного заволокли в клетку возле детского лагеря, захлопнули на кривой засов. Набросили на клетку плотную ткань до земли. Приглушенные тряпкой крики быка выдавали его удивление и разочарование - ведь он победил свою соперницу, почему с ним обходятся как с врагом? Почему его затолкнули в тесное пространство и спрятали от света.

Спасая Рыжую животные тут же забыли про телегу и людей в ней, чем те и воспользовались и стараясь не привлекать больше внимания выехали через ворота.

Степан шмыгнул носом, ухмыльнулся. Василич ухмыльнулся ему в ответ. Отечески хлопнул его по плечу. Обернулся, сказал, - Аглафья, накормим уж гостя такого? - и предвкушая новости повлек всех в уютные комнаты дома.

Глава 11

- Так, Варя, а если Степа один бежит, посчитай сколько надо. - Василич со Степаном стояли на крыше, бурно дискутируя и готовя план освобождения детей. Варфоломей сидел чуть сбоку. Он не влезал в разговор, но внимательно слушал и помогал своими новоприобретенными счетными способностями.

- От 438,38 до 82375,01 секунд добежать до этой клетки, открыть ее, собрать детей. Если примерно.

- Ну! Я ж тебе говорю, не успеваешь.

Степан недоверчиво покосился на Варфоломея, спорить однако не стал.

- Тогда я слева зайду, - показывал руками Степан по двору, на ходу меняя план, - а Кеша с ребятами с проезда шуганут.

- Кеша? Сопливый Кеша у нас там теперь за главного, что ли? - недоверчиво ухмыльнулся Семеныч, - Ну-ну. От него и ружья у вас? А ты все "нашли-нашли", эх.

Степан не ответил, лишь хитро прищурился и ухмыльнулся.

- Не выйдет с парадного-то. - влез давно уже терпевший Андрейка. - Коровы овраг перед воротами вчера вечерком раскопали. Прикрыли аккуратненько. Отсюда не видать, но лошади точно не пройти. Да и человеку трудновато.

Все замолчали. Степан чесал голову.

- Ладно. - произнес Василич решившись. - Отвлекать будем мы отсюда. Нападем, пошумим. А как Аглафья вам сигнал подаст факелом, вы со стороны поля охрану уберете и прямиком до клеток. Выходить станете, так Аглафью с моими подберете и уходите.

- А вы? - Степан наконец выудил блоху с головы, обошел Варфоломея со спины и притворившись, будто внимательно оглядывает двор и примеряет к нему новый план, щелчком запустил блоху в попа.

- А мы догоним. Да, Варь?

- Ну есть несколько заковырок. Вот как сразу ты спускаешься с крыши на землю, - Варфоломей моментально подсчитал, вычислил все возможные ошибки и, пробуя указать их остальным, взял картофелину, - на землю спускаешься и ежели недокопать тебя - то оголишься и на солнышке спечешься, еще наступит кто или червь пожрет, а когда перекопать, так там и земля под домом гадость и прорасти через глину труднее... - пока Варфоломей представлял людей как фигур на поле боя, он прекрасно видел весь план во всех его возможных развитиях, но как только он брался показывать план другим на камушках, на щепке или картошке - те в его образах вместо исполнения плана тут же и вести себя начинали как картошка, камушек или щепка - прорастать, зеленеть, плесневеть.

- Догоним, догоним - перебил его Андрейка. - О! Глядите, куда это его?

Личный гвардеец Рыжей, раньше стоявший у ее палатки, теперь за привязь, по-хозяйски тащил провинившегося вчера в поединке Черного быка к деревянной конструкции посреди двора. Тот, смущаясь от такого обращения, несильно упирался, больше для вида. На его морде накрепко был привинчен грубый металлический намордник, а рога еще ночью обломала охрана. Раздался странный ритмичный стук, из палатки Рыжей вышла процессия с барабанщиком впереди. За ним - несколько рабочих коровок из низшего, уже с трудом постигающего азы прямохождения, но принужденного со вчера к четырехопорности, скотского сословия. Коровки выкатывали небольшую повозку, на которой восседала укрытая раскрашенным куском ткани Рыжая. Вывихнутая, но уже зажившая и без кровотечения, а только вся в шрамах челюсть ее безвольно болталась на сильно опухшей морде, и Рыжей приходилось постоянно поддерживать ее копытом.

Черного быка привели в центр двора, заковали к торчащим на шарнирах балкам за все его сильные, израненные ноги. Гвардеец протянул веревку через кольцо в носу Черного, привязал внатяг к столбу. Потом точно так же привязал бычью шею. По команде Рыжей, гвардеец пнул копытом какой-то рычаг, и механизм перевернул быка. Теперь Черный висел в полуметре над землей спиной вниз с крепко закованными ногами. Бык не сопротивлялся, уставший без сна и достаточно униженный ночными побоями. Только иногда он фыркал недовольно, да водил вокруг мутными черными глазами, подрагивая ушами в такт барабанному ритму. Коровы вокруг стягивались поглазеть на новое представление. Охрана четко сортировала их по сословиям, не позволяя сильно скучиваться вокруг тех животных, что уже овладели прямохождением, тростями, веерами, и - некоторые - даже простейшими украшениями. На собранной за ночь сторожевой вышке часовой разглядывал окрестности, регулярно совещаясь мычанием со стоящими внизу.

Процессия остановилась напротив быка. Рыжая отдала хвостом несколько приказов. Барабанщик замолк и два здоровенных и красивых новеньких быка-альбиноса, вооруженные прекрасно обточенными дубинами, инкрустированными небольшими гвоздями и лезвиями, обошли провинившегося. Подошли к нему со спины и замерли в ожидании. Рыжая подняла хвост вверх. Барабанщик заиграл снова с отчетливым паттерном: пять тихих ударов и шестой громкий, яркий как выстрел. Сначала тихо, но постепенно увеличивая громкость: тук-тук-тук-тук-тук-ТАМ. Рыжая, ритмично подрагивая в такт, задрала морду вверх и на сильный шестой удар резко опустила голову и хвост. Альбиносы синхронно занесли дубины. Черный занервничал, дергаясь в оковах.

тук-тук-тук-тук-тук-ТАМ. Рыжая снова кивнула головой. Два альбиноса смачно с отхлестом ударили дубинами с лезвиями по крепким ляшкам Черного. Бык взвыл. Барабан замер.

- Что ж это они,- занервничал Андрейка, - свой же.

Рыжая вновь подняла хвост. Барабанщик застучал слегка быстрее и агрессивнее. тук-тук-тук-тук-тук-ТАМ. Второй удар альбиносов был гораздо мощнее. Брызнула кровь. Черный взвыл, судорожно дернулся, разорвал нос, освободившись от одной веревки, и растирая шею в кровь второй. Коровы-зрители ахнули своим мычанием.

тук-тук-тук-тук-тук-ТАМ. Новый удар еще сильнее прежнего. Черный хрипел. Зрители покачивались в такт с ударами барабана. Альбиноса слегка запачкало бычьей кровью.

Рыжая отдала новый приказ. Альбиносы слегка сместились, теперь нацеливая удар в бычьи яйца.

тук-тук-тук-тук-тук-ТАМ. Удар, и одновременно взорвалось кровавыми брызгами в паху у жертвы. Бык сипел, захлебываясь своей болью.

Новый удар, опять по ногам. Коровы-зрители встретили его уже с одобрением. У Андрейки потекла по щеке предательская слеза.

- Как же так, ВарьПалыч.

Варфоломей поморщился, не зная, что ответить.

- Животные, - сказал Степан, - что с них взять. Но ведь и хорошо - меньше останется.

- Детей с утра отгородили. - почти вступился за них Варфоломей. - Чтоб не видели. Понимают.

- Животные, а как люди. - Андрейка смахнул слезу, отвернулся, пошел в дом, но, передумав, вернулся. Стал смотреть дальше.

тук-тук-тук-тук-тук-ТАМ,

тук-тук-тук-тук-тук-ТАМ. Бой барабана уже не останавливался. Коровы пританцовывали повторяя движения за своей королевой. Альбиносы-палачи продолжали наносить разрывающие плоть удары по ляжкам быка, изредка стараясь ударить по бычьему свернутому набок пенису. Черный впал в полусознательное состояние, выныривая из него, чтобы взвизгнуть и провалится снова в спасительное забытье. Личный гвардеец Рыжей по ее новой команде метнулся в кузню, почти сразу вернулся оттуда неся в копытах добела раскаленную кочергу с тавром. Передал его Рыжей. Та с трудом встала со своей повозки. Отпустила копытом челюсть и приняла тавро. И ритмично подергиваясь в такт барабанам, глупо болтая висящей челюстью подошла к Черному. тук-тук-тук-тук-тук- Дождалась сочного "ТАМ" и с силой ткнула пышущим жаром тавром Черному в его правый глаз. Коровы одобрительно закивали, замычали. Черный уже не подавал признаков жизни болтаясь на опорах и истекая буро-красной жидкостью.

Барабан замолк. Королева, вернула тавро гвардейцу, и припадая на бок, обошла жертву. Подняла хвост Черного, засунула себе в рот, откусила его - сильно прижав нижнюю челюсть копытом, и выплюнула рядом. Андрейку стошнило.

Окруженная молчанием Рыжая вернулась в повозку, приказала везти ее обратно. Охрана принялась разводить коров по рабочим местам. Альбиносы, освободили Черного и тот рухнул в натекшую под ним лужу, почти не проявляя признаков жизни, лишь изредка судорожно подергивая ногами. Публичная порка была завершена.

- Послезавтра. - Произнес ВасильСеменыч.

- Послезавтра. - ответил Степан.

Глава 12

Два дня прошли без приключений. Нехитрый план был множество раз обговорен, а Степан - накормлен, помыт и пущен обратно к мужикам готовить побег. Варфоломей все сильнее увлекался подсчетами всего, что придет ему на ум. Считал ветки и стрекоз во дворе - оказалось, что их всегда поровну. И то ли что-то в стрекозиной сути было не так, либо ветки неподходящие, но Варфоломей никак не мог сообразить закона, уравнивающего между собой их количество. Отвлекаясь от этой несуразицы, Варфоломей вычислял суммарный объем бычьих сердец в деревне или количество волосинок у домочадцев, которые можно было бы считать усами - и так же не мог обнаружить принципа, по которому эти числа всегда были разными. При этом Варфоломей задумывался, словно отключался от мира, впадая в вычислительную прострацию, ходил без видимого дела и без помощи Андрейки мог подолгу бессмысленно шаркать ногами, пытаясь пройти через стену или закрытую дверь. Андрей, няньчась с ним, от скуки выспрашивал то да сё:

- А если вот жердь поставить, такую чтобы от Земли до Луны карабкаться. Тогда это сколько по ней карабкаться?

или

- Сколько звезд попортится, когда с пушки в небо бахнут?

и тогда Варфоломей пытался и не мог припомнить устройство пушки, поэтому та, что глупо конечно, в его размышлениях все никак не могла попасть по звездам. Или, рассчитав всю траекторию Луны на века вперед(а на дальше снова отчего-то не получалось), не мог додумать, зачем жердь так разительно отличается по высоте в разное время года, и кто будет карабкаться по этой жерди. Все время менял цифры, учитывая то изгиб жерди от ветра, то время, с которой она выстоит не изъетая жуками-короедами, то глубину ее погружения в грунт, зависящую от ее веса и рыхлости земли, а то надевал Землю на жердь, укладывал в мыслях в нее стрекоз, а цветущие из нее ветки заставлял обрастать усами и потому выводы производил крайне различающиеся как в величинах, так и по вменяемости. Андрей записывал все цифры аккуратненько в блокнотик, при новых - зачеркивал старые и писал в блокнот новые, а затем бросил. Привязал Варфоломея веревкой за ногу к кровати, чтобы знать, что далеко тот не потеряется, да и ушел по своим делам, время от времени проверяя Варфоломея по того разным надобностям. Только иногда корректируя для себя уже более насущный план, план побега - Андрей уточнял у Варфоломея, сколько из занимавшихся благоустройством коров теперь - словно коровья знать - одеты в цветастые тряпки; сколько распределены рабочими на физический труд в поля, кузницу или добычу стройматериалов из уцелевших окрестных домов; сколько - милицией.

Коровы активно работали, строили, охраняли и командовали друг другом. Управляющая разросшимся лагерем Рыжая предпочитала не выходить из своей палатки, отдавая распоряжения через приближенных альбиносов. Те, ходившие теперь в черных с золотом парчовых мантиях, приделали к ногам колесики и очень неуклюже, словно на льду, но зато быстро катались по двору. Следили за подчиненным стадом.

Черный, выживший после наказания, одноглазый и парализованный на задние конечности, вещал в исступлении на небольшом постаменте в углу двора. Плевался, позвякивал колокольчиками на хитрых механических костылях, громко мычал, собирая вокруг себя небольшую толпу. И, кажется даже, установил контакт с Рыжей посредством снующих туда-сюда послов. По крайней мере, был допущен кормить человеческих детенышей. Детская клетка больше не запиралась днем и человеческие дети, сытые, довольные, бегали свободно по двору. Некоторые помогали коровам. Другие с интересом слушали Черного. Третьи постигали азы боевого искусства с тренирующейся охраной или тут же, недалеко, охотились с коровами на ворон. За пределы двора детей не отпускали, но и сильного желания выбраться они не испытывали. На месте бывшего хлева коровы сноровисто возводили деревянное здание. Широкий двухэтажный барак еще не был полностью достроен, но из его маленьких окошек тут и там уже вырывался пар, доносились скрежещущие звуки. А иногда внутри него что-то громко хлопало и хлюпало.

На крыше Варфоломей и Андрейка как раз закончили связывать прутья на большом, в два человеческих роста, шаре. Обматывали его тряпьем. Аглафья вынесла на крышу горшок с горючим для пропитки ткани. Подошла к краю, любуясь начинающим краснеть предзакатным солнышком и тенями, длинными, цепкими как лапы лесных чудовищ, карабкающихся сюда с лесу прямо от падающего во тьму горизонта светила. Нахмурилась, наткнувшись взглядом на коровью суету внизу.

- Революцию они устроили, - вздохнула Аглафья больше печально, чем со злостью. - Тьфу, скот.

- Революция это, мать, хорошо, - задумчиво отозвался Семеныч. - Революция это когда сильные, смышленые, умелые скинули наконец безмозглых и... .

- ...устроили бардак. - завершила Аглафья.

Семеныч задымил папироской. Он крутил в руках механическую деревянную игрушку, выструганную коровами из цельного куска дерева. Василий крутил колесико игрушки, а у той на поверхности из нетронутого на вид инструментом куска коры неожиданно поднимался и расцветал миниатюрный кустик то ли лотоса, то ли чертополоха. - Взяли ответственность. Революция это когда большинство принимает на себя ответсвенность.

- А когда большинство против? - Аглафья вскинулась, махнула рукой на деревню. - От твоей революции большинство по норам прячется.

- Ну дык большинством они зовутся только если их по головам считать, как коров да баранов. А как людей - умножить каждого на его труд, да на желание, да на умение - тогда тот, кто сильнее оказался, тот и есть большинство. - Василий хитро прищурился, выпустив облако табачного дыма.

Он снова покрутил колесико игрушки, и цветок втянулся в поверхность, встроился в нее, снова ровную теперь, будто его тут и не было. - Вот такие вот игрушки Протап делал пока жив был. И кроме него никто не мог, до самой Тухляевки. И дед его делал, отец - тот не известно, утоп рано, может и он бы смог. А вот теперь корова. Копытом. Говорить до сих пор не научились по-человечески, а уже перечертили у нас все, чего в жизни своей прошлой коровьей видели. А что после будет? Колеса приладили к ногам - кто из нас так догадался бы? Завтра, когда и вовсе нечего с нас собирать станет, они этой новой коровьей башкой свои собственные коровьи выдумки воплощать начнут и тут уж кто с ними первый свяжется, да договорится... Человек - только бечева, которым животное привязано к зачеловеческому. Ни надчеловеческое нам не известно, ни, как видно теперь, животное. Но уж если животное, наконец, путь нашло - услышало зов пастуха, то удержимся ли мы за ним или порвемся, отпустив зверя за предел нашего огорода в нами невиданное, а сами тут и останемся с нажитым совместно навозом - теперь только от человека и зависит.

- М-м, хорошо теперь тебе - от оно что. Перспективно. Ну и любуйся тут своей революцией пока не сожрут.

Варфоломей неуклюже кашлянул, - Эволюцией.

Замолчали.

- Меряйте. Принесла вам одеть чего.

Аглафья вручила каждому по большому черному балахону. Андрей сбросил рубаху, поежился от прохладного вечернего раннеосеннего ветерка. Варфоломей взял Андрейку за запястье и подтянул его руку к себе поближе, посмотрел на нее, потом укоризненно - Андрейке в лицо. На руке у Андрея красовалось свеже-выжженое и очерченное сажей клеймо в виде человечка с бычьей головой. Человечек головой в сторону ладони лежал на внутренней стороне локтя так, чтобы при сгибании руки он сгибался пополам. Словно бы каждый раз воздавал низкий поклон своему носителю. Андрей одернул руку, отвел глаза, смачно плюнул с крыши и принялся с нарочито беззаботным видом насвистывать какую-то песенку. Батюшка покачал головой, но ничего не сказал.

Глава 13

Ближе к полуночи обитатели дома, все переодетые в черное и похожие от этого на больших откормленных ворон, сидели на крыше. Аглафья возилась вместе с Константинной - перебирали свое ценное, что можно было унести. Юлий Васильевич с заговорщицким видом крутился возле отца, помогал ему поддерживать от ветра и коровьих глаз спрятанный за навесом костерок и иногда поливал горючей смесью из горшка здоровый, обмотанный тряпьем шар.

Готовясь к ночной диверсии Андрейка разминался - махал во все стороны руками и ногами, активно крутил тазом и вращал шеей до хруста - до тех пор пока не устал. Василь семеныч неспешно закурил. Варфоломея, все еще физически болезного, было решено оставить на крыше, наблюдать и контролировать и он в который уж раз заново пересчитывал план: - Катится шар семь с половиной секунд. Летит - одну и сто тридцать три дробить на тыщу двести пейсят. Тридцать восемь секунд на реакцию часовых. - считал Варфоломей, то так, а то иначе перекладывая вероятности, - У клетки три шага к углу и рычагом под третий шест в землю на четверть, но не глубже, чем тридцать два к ста тринадцати. И вырываешь.

- Варь. Поняли все, Варь. - улыбнулся ВасильСеменыч. Варфоломей остановился, улыбнулся в ответ.

Далеко в поле, видные только с крыши, зажглись три огонька.

- О, приступаем. Все готовы? Дети, - ВасильСеменыч, не понять было: то ли бодрясь, или действительно предвкушая приключений, зажигал всех энергией, - Ну-ка к матери.

- Вон, ползут мужики. - заметил Андрейка.

Трое мужиков кустами подбирались к воротам и к расслабившемуся у ворот с внутренней стороны коровьему патрулю. Еще один, четвертый, дядька одноглазый, но зато с ружьем, сидел немного поодаль, готовый в случае чего прийти на помощь.

- С Бо..., - батюшка запнулся, усилием воли выкинул полезшие мысли, - С богом. Достал горящую хворостину из костра и поднес к шару. Тряпки вспыхнули, шар от пинка Андрейки покатился вниз по крыше. Бодро хрустнув своими ветками и освещая все вокруг себя, рухнул на землю и по инерции поскакал дальше, к середине двора.

- Лестницу. - скомандовал батюшка. Василий тут же спустил ее вниз, встал ногой на верхнюю ступеньку.

- Щас забегают. - произнес Андрей и приготовился подать сигнал мужикам.

Шар, пылая на весь двор и оставляя горючий след, докатился почти до палатки Рыжей. Один из ее охранников шмыгнул внутрь и, вытягивая тележку с королевой, сразу вылез обратно. Сторожа у ворот и у клеток инстинктивно дернулись посмотреть на необычную активность, но увидев Рыжую остановились, развернулись по местам.

- Стоять, ждем - скомандовал Варфоломей, сильно потер лоб, высчитывая, насколько план отклоняется от идеального. Коровы явно неправильно реагировали на пламя. Слишком организовано освободили пространство вокруг шара, тут же принялись тушить все, что шар успел поджечь. Смущенные, но никакой паники. Рыжая отдавала приказания и гвардеец носился по ее приказаниям по территории - будил спящих. Личная охрана Рыжей тыкала шар копьями, пробуя откатить его в сторону канавы.

- Три, два, - Б-У-У-М. Из шара вырвалась ракета и ровно по выверенной Варфоломеем траектории упала в коровий лазарет, запалив там сено. Шар разорвался на мелкие пылающие обломки, зацепив одного из солдат. В его иссеченное взрывом брюхо впилось древком собственное же копье. Уцепившееся за копье копыто-рука повисла соединенная с телом теперь только лоскутком кожи.

Рыжая энергично семафорила хвостом, иногда отдавала приказания вслух. Разбуженные взрывом коровы почти моментально собирались по группам, кто хватал копья и усиливал посты, кто, выстроившись вереницей до колодца, передавал друг другу ведра с водой для тушения огня. Однако план рассчитанный на панику у животных еще не сорвался окончательно. Коровы очевидно пока не ожидали нападения со стороны, сконцентрировавшись на пожаре. Только немного больше насторожились. К двум часовым на воротах подбежала еще парочка вооруженных. Они вышли из ворот - со двора наружу, наблюдать за подъездной дорогой. Встали полукружным строем и, отойдя немного вперед, случайно оставили за спиной в кустах одного из мужиков - Кешу-Соплю, местного пожилого атамана окрестных ушкуйников. Кеша держал наготове здоровенный тесак, нетерпеливо глядел на крышу дома ожидая оттуда сигнала для атаки.

- Вниз, к углу. Стоять, не выходить. Как побежите, меня надолго из виду не теряем. Аглафья - ждешь с детьми. Команду я сам подам. - отрывисто распорядился Варфоломей и судорожно пересчитав пальцем что-то во дворе, подбежал к краю крыши. Нашел камушек, осмотрел его внимательно, огляделся по крыше и, найдя удобный выступ с силой ударил камушек об него. Отколов кусочек, взвесил на руке и осмотрел его еще раз. Посигналил рукой осклабившемуся Сопле, а затем неестественно замахнулся, напрягся до хруста в сухожилиях, резко швырнул камушек в одного из часовых у ворот. Камень, пролетев метров тридцать, со свистом вонзился в коровье ухо, плохо спрятанное под небрежно накинутым шлемом. Корова захрипела, один глаз ее закрылся, а второй тут же налился краснотой и закатился под веко. Она судорожно дернула конечностями, привстала на одной ноге и изогнув толстую шею увалилась набок. В тот момент когда ее голова со стуком достигла земли, Кеша-Сопля уже вовсю махал своим тесаком из стороны в сторону, вонзая его поочередно в двух рядом стоящих стражников. Шея, глаза, сухожилье на ляжке, шея, глаза, шея, челюсть - серия точных и резких ударов лезвием по живой плоти обрушилась на обоих животных, не позволяя им ни обороняться, ни бежать, а только хрипеть от ужаса булькающей кровью пастью.

На спине четвертого часового, упираясь ногами ему в лопатки, накинув ему на голову мешок со стальной оборочкой и перетягивая ей коровью шею, уже сидел Степан. А третий нападающий - кто-то из неместных мужиков, резво тыкал вилами в коровье брюхо. Плотный мешок почти полностью глушил вопли животного, лишал его зрения и воли к сопротивлению. С развороченной вилами грудной клеткой, вывернутым наружу животом часовой сделал несколько неуверенных шагов попытался сбросить Степана со спины, нечаянно наступил копытом на голову первого, все еще бьющегося в конвульсиях от разворотившего его мозг камня. Подвернул копыто и свалился в кусты. Через секунду весь помятый, но довольный Степан вылез из кустов, кивнул Сопле. Путь для отступления теперь был свободен. Коровы внутри двора строились, бегали - занимались пожаром и не услышали предсмертных хрипов и мычаний охраны.

За спиной Аглафья произнесла "Ох, мать". Варфоломей обернулся. За ним, в том месте откуда только что начался замах его руки - из пустого воздуха, в самом прямо воздухе, темнела небольшая дыра. Ее края свисали рваными обрывками и сморщились как у кожи зацепленной и разорванной крюком. Под дырой колыхался на ветру, будто бы кусок ткани, обрывок воздуха. Юлий с восхищенным "хы-ы" ковырял дыру палкой, удивлялся как палка свободно уходила куда-то туда в глубь дыры, исчезая при этом, словно бы загороженная сморщившимся и разлохматившимся по краю дыры пространством. Аглафья отобрала палку у Юлия, швырнула ее прочь, перехватила его руку, которой он уже полез в дыру, и потянула детей к лестнице с крыши.

Выждав сначала, пока Аглафья с детьми спустится с той стороны крыши, Андрейка с ВасильСеменычем спустились с этой во двор. Совсем неразличимые в темноте в своих черных балахонах они лавировали между ящиками, телегами и кустами с помощью указаний Варфоломея наверху. Осторожно замирая в тени прямо перед носом торопливо бегающих мимо коров они незамеченными добрались до клетки с детьми. Андрейка, вдруг, отбежал в сторону, приоткрыл дверь соседнего сарая, заскочил внутрь, выглянул обратно радостный, что-то неразборчиво показал Варфоломею и скрылся внутри.

Василий же, как и планировалось, подбежал к клетке, шепнул пару слов детям, потянулся рукой к четвертому слева шесту, хотя тут же передумал, схватил третий, дернул его, а потом все-таки взялся за четвертый и принялся судорожно тягать его во все стороны. Варфоломей тихо зашипел, выпучил глаза и вытянув вверх три пальца замахал руками, пытаясь привлечь внимание Василича. Затем перебежал на ту сторону крыши свесился к Аглафье, шепнул ей "Давай. К воротам, живо". Вскочил, нашел на крыше еще один камушек и тут же оглянулся на все еще чернеющую даже в темном ночном воздухе дыру в пространстве, отошел от нее и перекрестился. Размял все еще ноющую от прошлого броска руку, чуть наклонив голову, прицелился и метнул камень Василию прямиком в оттопыренную ягодицу. Нога Семеныча неуклюже дернулась от попавшего по нерву камешка, подбила вторую ногу, отчего Василий сипящим, неуклюжим, грузным мешком рухнул туловищем на соседний, третий шест клетки, вывернув его из земли и освобождая проход к детям. Варфоломей вытер пот со лба.

Глава 14

Семеныч проломил ограду и ввалился внутрь загона. Он спешно будил детей, тормошил их, поднимал на ноги и сгонял к проделанной им только что дыре. Тревожащий сейчас покой сладких детских снов Василий вовсе не был похож на освободителя, а скорее на ночного татя, прокравшегося в спальню и устраивающего неуместный переполох. Перепуганные дети неохотно поднимались с постелей, с опаской поглядывали на Семеныча, но все-таки слушались тихих строгих команд странного взрослого.

За кроватями, запутываясь в бантиках и волоча с собой грязного медвежонка, незаметно от Василия ползла маленькая тень. Дочь Кеши, кажется, отсюда не разглядеть - Варфоломей наблюдал за ней, не соображая пока, как бы тихо обнаружить ее Василию - перебиралась между лежаками и тумбочками и явно пряталась от Семеныча. Уже на выходе, оглядев в последний раз загон, Василий сообразил, наконец, заглянуть под кровати - не забыл ли кого, увидел девчонку. А когда, чертыхаясь про себя, наклонился и протянул руку чтобы помочь ей вылезти - из тряпок ее медведя выпорхнуло острое, опасное, блестящее в лунном свете лезвие и силой воткнулось Василию в ногу. Выпучив глаза и закрыв рот рукавом чтобы заглушить свой ор Василий рухнул на пол, а затем, бормоча через рукав что-то неразборчивое и яростное сгреб визжащую и отбивающуюся девчонку в охапку, захромал так к выходу.

Варфоломей присел на крыше на четвереньки от напряжения и накатывавшей усталости. Аглафья оставила свое потомство сторожащим у ворот Степану с Соплей и уже неслась к мужу. Василий, припадая на одну ногу, с визжащей девчонкой под мышкой и трепыхающимся у нее в руке медведем, все сильнее сердясь пытался детей - все еще растерянных и сомневающихся, мол, а стоит ли слушаться - отправить от клетки в сторону освобожденных от стражи ворот.

Из сарая появился Андрейка, весь запачканный в слегка светящейся в ночи водорослевой каше. Подбежал помогать, организовать еще сильнее разнервничавшихся от этого детей. Но больше просто суетился, размазывал по балахону желто-зеленые следы водорослей, смотрел - то на визжащую девчонку, то сюда, в сторону дома, на Варфоломея, ожидая каких-нибудь команд. В голове у Варфоломея стучало. Пульс отдавался цифрами, словно механическая счетная машинка. Варфоломей просчитывал траектории уже высланных Рыжей на крик девчонки парочки часовых коров, вычислял их скорости, реакции и векторы перемещения колонны детей по грязи, по гравию тропинок. Разделял в уме на несколько отрядов колонну детей, комбинируя пути отходов, способности коров, разные степени жесткости коровьей атаки. Варианты этих шахмат объемными размазанными по времени картинами скользили перед Варфоломеем, организовывались в потоки событий, перетекали и перекрывали одна другую и ни одна из их комбинаций не выстраивалась идеально - план заваливался и рушился, разбрызгивая событийный поток брызгами неконтролируемых ситуаций. Батюшка все не мог выбрать. Не мог найти, какой из пешек можно пожертвовать во имя победы. А при поражении выходило, что попадались все.

Внезапно Варфоломей поднялся, выпрямился, чтобы Андрейке было его хорошо видно. Тыкнул пальцем в него, затем в старую оглоблю, валявшуюся недалеко от Андрейки. Когда тот поднял оглоблю, Варфоломей яростно закивал, вытянул руку ладонью вверх, а пальцами другой руки показал подпрыгнувшего на ладони человечка. Андрейка бросил жердь и подпрыгнул на месте. Батюшка обескураженно моргнул. Помотал головой. Опять показал на оглоблю и еще раз изобразил прыгнувшего человечка. Андрейка прыгнул на палку, отпружинил и, так и не сломав ее, упал на задницу. Быстро поднялся, потирая ушибленное место, недоуменно развел руками. Варфоломей вытянул одобряюще большой палец вверх. Затем опять показал на оглоблю, показал схватить, показал стену сарая и постарался отобразить угол стенки сарая и жерди двумя ладонями.

С помощью подоспевшей Аглафьеи Василий уговорил и успокоил детей, но колонна все равно двигалась к воротам слишком медленно - часовым коровам, чтобы заметить беглецов, оставалось только обойти палатку кухни и этот самый сарай с детским загоном. Тогда успешного исхода у Варфоломея не получалось ни в коем случае. Он судорожно огляделся. Схватил в руку чашку и подкинул, но посмотрев на траекторию ее полета отвернулся, даже не стал ловить. Поднял и прикинул на вес котелок, затем еще какое-то барахло и не найдя ничего подходящего сунул руку под балахон, снял увесистое шестиконечное распятие с груди. Попытался плюнуть на него, но подставил другую руку в последний момент. Плюнул на ладонь, обтер распятие слюной, схватил его за цепочку и раскрутил над головой. Зацепившись за мгновение прочувствовал все свои нервные окончания, подчинил мышцы. Дождался, пока раскрученный над головой снаряд, войдя в правильную точку окружности, совпадет с колебаниями крови внутри его собственного тела. Медленно-медленно для себя начал движение от правого мизинчика к левому, от правой ступни на левую, разворачивая пружину сухожилий из правого бедра в левое, вверх по телу, концентрируя всю выделенную телом мощь в сторону правой руки. Чуть вильнул, обходя движением плеча нарост на суставе от старой травмы. Передал восходяще движение силы в локоть, в кисть, в цепочку и разжал пальцы. Глаз вспыхнул кровью от натянувшихся вен и стукнувшим в тело давлением лопнувших сосудов. Плечо слегка хрустнуло. Распятие, бешено крутясь и сопротивляясь баллистической траектории, прошило насквозь стенку коровьей кухни, оставив на той опаленный с огоньками след, и, почти не потеряв энергии, чавканием и треском вонзилось в сустав коровьей ноги. Перемололо в маленькие осколки хрящ и раздробило мениск. Намотало на себя ошметки связок и кожи. Часовой, захрипев, рухнул на землю. Второй явно озадачился, не решаясь ни помочь первому, ни идти дальше по распоряжению Рыжей. Варфоломей огляделся - рассеченный над ним снарядом-распятьем воздух темнел странной прорезью. Точно повторяя движение швыряющей руки Варфоломея воздух разделился на два странно натянутых, изогнутых полукругом края, за которыми в темноте дыры ничего не было видно. Воздух неспешно проходил задуваемый туда ветерком. Края раны медленно колыхались от движения ветра, проскальзывающего в жирную непроглядную чернеющую даже в ночи тьму и вслед за этим потоком воздуха - словно став вдруг жидким и материальным - внимание Варфоломея вытекало из глаз, рта, вывихнутой руки и стремилось в жуткую глубину разорванного пространства. Варфоломей с трудом отвел взгляд.

Андрейка воткнул, наконец, оглоблю в землю, облокотил ее на сарай. Варфоломей левой рукой, правая его больше не слушалась, изобразил Андрейке бегущего человечка, попеременно тыкая то на него, то на сарай, и шевеля пальцами по воздуху. Андрей почти верно понял команду - разбежался, добежал до сарая и с силой толкнул сарай руками. Внутри что-то упало, звонко зазвучало железом, покатилось и затихло. В мозгу Варфоломея больно стрельнуло, жадные до воздуха легкие сводило в судороге. Коровий часовой, удивленный и увлеченный разглядыванием внезапно раненного напарника, дернул ухом, пришел в себя, оставив напарника быстрым шагом устремился дальше и выйдя из-за угла заметил беглецов. Прибитой к копыту пращей ловко выхватил дротик из заспинного колчана, замахнулся, прицеливаясь в направленни людей. Варфоломей облокотился на левую руку и со всей оставшейся силы крикнул Андрейке: - Да толкай же ты ее, дурень, блять!

Андрей разбежался, подпрыгнул. Его плечо глухо и упруго врезалось в деревянную стенку. Крепко сбитые доски отпружинили, сопротивляясь напору человеческого тела. Стена сарая хрустнула, попыталась удержаться в вертикальном положении, но не выдержала, оторвалась из-под крыши и вместе с Андрейкой рухнула вовнутрь с силой выбрасывая из-под себя пыль и мусор. Колебания волны добежали до целых еще опор противоположной стены, упертой в подставленную Андрейкой оглоблю. Впитались в ее напряженные деревянные сухие волокна. Заставили волокна, уже принявшие на себя дополнительный вес крыши, изогнуться волнами напряжения, вздуваясь и расслабляясь как задетые гитарные струны танцевать в такт удару и отсылать слитую энергию обратно в стену, концентрируя движения волны вокруг едва слышно звенящих железных гвоздей. Единственная балка, удерживающая крышу с этой стороны, отвалилась вбок, и точно в момент, когда все гвозди сарая приняли на себя отзвук удара и как камертоны синхронно пропели ноту на грани слышимости, крыша, удерживаемая теперь только одной стеной, будто огромная верхняя карта у складывающегося карточного домика ударила по стене всем своим весом.

И в тот же самый момент, когда коровий часовой выпустил из пращи запущенное копье, надломленная оглобля приняла на себя весь импульс идеально попавшего в резонанс удара, разорвалась в пыль начиная с места перелома и по всей своей длине. До предела сжатые, вобравшие в себя все напряжение гвозди сарая, получив внезапную свободу, словно пули вылетели из пазов. Выхватывая с собой куски древесины, полукругом разлетелись прочь от разносящейся в пыль деревянной стены, дробью вонзаясь в летящее копье, в коровью плоть. Шрапнелью вырывая из часовых куски мяса. Дробя их доспех, кости и черепа. Копье, задетое ударом оторвавшейся щепы, закрутилось, потеряло импульс и упало в паре метров от Андрейки. На месте часовых остались только две изрешеченные гвоздями и щепками неаккуратные груды мяса, местами кровоточащие, местами обгоревшие от раскаленных энергией гвоздей. По двору разлетелся грохот рухнувшего сарая.

Суета и беготня тушащей пожар бригады создавали в коровьем лагере непривычную неразбериху. Варфоломей наблюдал, как любопытство перетекало с коровы на корову, как они, подобно тронутой неосторожным касанием жидкости, приходили в волнение, собирались в группы и перемещались ближе к пожару. Разбуженные взрывом и суетой коровы заинтересованно пялились на огонь и уже никак не реагировали ни на человеческие выкрики, ни на шум рухнувшей постройки. Только команды гвардейцев Рыжей организовывали их, ограничивая их токи в одних местах, направляя для работы в других, важных сейчас. Рыжая нервно дергала ухом на грохот рухнувшего сарая и на детский шум, вертела мордой в сторону шума, но ничего пока не предприняла и отвлекась снова на тушение пожара. Похоже, что мысль детского побега не возникала в ее голове. По контрасту с пылающей пламенем столовой остальная территория выглядела необыкновенно темной. Бегающий по двору взгляд Варфоломея все время отвлекался на угрожающее, угнететающее непонятностью пятно разодранной им дыры. Варфоломей не мог сосредоточиться. И только случайно, краем глаза он различил смутное раздражающее движение в лагере. Горсть искорок, то тухнущих в темноте, то сверкающих золотом в отблесках пожара стремительно двигалась в сторону убегавших людей. Разгонялась на прямой, стукалась в ящики и постройки тормозя о них, разворачивалась и снова двигалась с невозможной для пешего скоростью. И только при ударах о препятствия из-под черной мантии в золотых искорках орнамента выглядывала белая туша.

Беглецы спешно двигались к воротам, дети нервничали и капризничали, озирались, словно в поисках подмоги. Андрей, махнул Варфоломею, что все в порядке и можно уходить и сразу отвернулся строить детей. Варфоломей попытался было крикнуть, предупредить о приближающемся к беглецам альбиносе, но весь звук, который выплюнули изо рта ноющие, горящие легкие внезапно устремился в сторону темной дыры и исчез где-то за ней. Люди, суетившиеся с детской колонной, не слышали его и больше не обращали на него внимания.

Варфоломей торопливо подбежал к краю крыши, пытаясь наступить на приставную лестницу зацепился своим черным балахоном, теряя опору, неуклюже замахал здоровой рукой и, уже падая, вдруг, сумел вцепиться пальцами в нечто мякое и теплое, слегка замедлившее его падение, а затем с глухим шлепком шмякнулся на землю. Комья пахнущей землей темноты набились в рот Варфоломею, пятна в глазах заворочались материальной грязю. Темнота сырыми земляными клубнями навалилась в ослепшие глаза, в звенящие уши, в сплюснутые легкие. Воздух, проникающий в рот забил его будто пена из взбитой земли. Вязкая ткань сверху медленно посыпалась на Варфоломея, накрыла его приятным пуховым одеялом. Кряхтя, Варфоломей выбрался из-под ткани, взглянул, за что уцепился - до самой крыши вверх тянулась здоровенная, вырванная полоса воздуха, а вместо него, подмигивая то тут, то там зелеными огоньками до самой крыши возвышалась чернота. Сам воздух неаккуратно порванный уцепившимся за него Варфоломеем лежал на земле, завернутый в странные рулоны - прозрачные с одной стороны и деревянные, содранные от стены дома, с другой. Варфоломей заметил, что все еще сжимает в руке кусок этой ткани. И прямо возле его кулака, в самом начале этого оторваного шлейфа виднелся край крыши. Можно было протянуть туда руку, и насквозь через эту ткань ухватиться за обитую жестью балку, схватиться за опору верхнего конца все еще стоявшей, облокоченной на дом лестницы.

Варфоломей с полувсхлипом-полувизгом отбросил от себя странную ткань, попятился в сторону ворот, и рухнул на подкосившейся ноге. Боль выстрелила из колена по всему бедру, переносицу Варфоломея словно зажало в стальных тисках. Из глаз его и изо рта на руки посыпались комья жирной, мокрой земли.