Опись яростного взгляда

Глава 1

Это государство устало от неизбежной смерти тощих лиц и жизни миллионов голых тел. Столетиями напуганные жизни, все гневом более полны, собирались в маленькие кучки безрассудных, беспощадных, мертвых тел. И не было для них ни бога, ни света, ни будущего. Мал ли был из них кто, иль высок, под стать обелискам, ищущих свободы в глухих степях, — все же гневом праведным наполнялись их глаза при виде наглой лжи. Они не жили, и все равно смотрели на жизнь других — и тех, кто свыше, презирали.

До одури тела их были изуродованы временем и голодом, голосами сильных и криками слабых. Отсель они негодовали жизнью, и умножали имения тех, кто был далек, высок и знатен. Цари и сыновья их, дочери и все, кто были связаны с блеском золотых монет были чужды людям, чьи медяки звенели парами в карманах старых брюк.

Блюда изыска вкусов — их все же заменяли тыквенной похлебкой воскресными вечерами. И рвать тянуло от скудной пищи. А цеплялись инстинктами за сизую косу жизни, на которой временами хотелось себя казнить. Когда спина самой жизни представлялась эшафотом, а коса — петлей, волей-неволей становилось легче душе. И продолжалась она — жизнь, и далека была смерть, хоть и касалась она своей пятнистой рукой до плеч проходимцев в серых одеялах, коих одеждами назвать было нельзя.

Грязные, истощенные, неся на себе бремя царских указаний. Каждый день их был запретами да сбором дани. Покуда не запрещали дышать, был рад народ. Были рады люди, живущие в грязи песчаных дорог и коробов каменных будок со свинцовыми окнами.

Глаза людей наполнялись кровью. Не той, что кипела в жилах и имела цвет спелой черешни. Она была яркая, и свет ее был настолько ярый — с горных троп в ночи стали видны силуэты городов и сел, окрашенных в красный цвет.

Даже сам король стал замечать, как возле царства все цвело этими огнями дальних и близких поселений. А воздух становился скуп на свежесть. И рыдала земля. Сгущались облака — к погибели всего живого. Все дрожало, все готовилось к чему-то страшному, доселе жгучему, роковому, неизбежному.

Прелюдия первая:

Царские покои, безупречные в своих тонах лиственного, зеленого, чего-то молодого бредили в эти удушливые дни. А в них — король. Большой, как будто сотни человечьих душ собрались в одну, и та им потакает в каждом слове. И ни одна о душах, только все греховно, с чувством, без причин, и с блеском вафельных мороженых пристрастий. Он набивал карманы золотом, держал алхимиков под рукой. Только они решали: быть золоту или теряться в силе тяжких, бренных металлов. Когда Земля встает на миг и золото теряет вес, а ртуть — возможность закипать. Тогда из-под земли вырывается ртуть, остается, и с первыми лучами солнца испаряется, целуя воздух своими смертными губами всего один лишь миг. Тут наступает тишина — мертвая во всех своих началах. Но ощутимая, хрупкая, уже разбитая, будто ремесленник, уронивший свои вазы, старается продать их осколки, и каждый человек покупает их, с надеждой более не сколоть остатки прошлых ваз, хоть те уже убиты временем и горем людским.

Прелюдия вторая:

Королевская дочь в своих покоях долго смотрела в зеркало. Стала она замечать в своем взгляде тоску и скорбь без видимых на то причин. Но чувствовало ее сердце, что что-то сталось не так. Нет прежних милых ямочек на щеках, нет улыбки, появились только морщины да стали расти у нее бакенбарды и усы. Она дергалась в кровати по ночам, трогала свои груди и плакала в подушку. Навес она трогала пальцами утрами. Узоры на них распростерлись от верху до низу. Они были красивые и нежные, она же – угрюма и посеревшая. Ноги ее скользили по воздуху вверх – вниз. Она резко подымалась с кровати и бежала к зеркалу.

Слуга ее носил еду, да та лишь пожует хлеб чесночный и обратно к зеркалу. Пальцем оголяла веко, и виден был ее покрасневший глаз. Будто и ее взгляд становился огненно-красным, как у людей за стенами королевского замка.

Она подходила к окну по вечерам и смотрела, как краснеют вдали селения, и сама боялась того. Она боялась этих красных точек, коих было тысячи, а то и сотни тысяч. Они застилали поверхность земли, как лава. И медленно приближались, как казалось принцессе. Ее рука поправляла волосы, дрожала, сжималась в кулак и разгибалась тут же. Вторая рука была свободна и только иногда щипала ткань платья.

В шкафу она нашла фижму, но та была сломана и платье то для балов с одной стороны было опущено, с другой поднято. И не помнилось ей, как фижма поломалась, от танцев ли, иль старости.

Платочком она скрывала свои короткие, но уже начавшиеся усы. Бежала в ванные комнаты в попытках сбрить с лица своего уродство. И ужаснулась она, когда посмотрела в зеркало ванной комнаты – глаза ее светились ярче, чем те, что были ей видны за стенами замка.

Прелюдия третья:

Он был мещанином в потрепанном пальто, которое никогда не снимал вне своего жилья. Люди вокруг, воспламеняясь глазами, смотрели на него с укором. А он продолжал ходить по улицам. Здесь – лужа после дождя. В ней тонут корабли воображения, она – зеркало. Он видел свое отражение и не мог узнать прежней жизни в себе. Сейчас из лужи смотрело небритое лицо, чуть поседевшие жесткие волосы бороды, редкие волосы на голове, сальные и ломкие, пухлый нос, сухие губы и грязное пальто.

Выходя на местный рынок, он набирал чеснока и хлеба, а дома ел чеснок, в прикуску с противным черствым хлебом. Его семья давно покинула дом. У него была дочь и старуха мать. Обе умерли.

На площади было хорошо ему. Он встречал незнакомые лица и смеялся внутри себя. У всех есть семьи, думал он, и все эти лица смеются над ним. Одинокий он, без спасения. Он садился на скамью и начинал теребить плащ пальцами.

И возвращался домой. Там у него остался чеснок и немного хлеба.

Прелюдия четвертая:

Он был высок и знатен, опрятен и красноречив. Ходил по замку вседозволено, перебирал корешки книг в библиотеке, наведывался к принцессе и украдкой глядел на нее спящую. Он же зажигал свечи и кланялся королю всякий раз, когда тот проходил мимо. У него не было имени, только звание «Слуга».

Подавая к столу вишневое желе, не узнал в отражении себя. Взгляд его сквозь очки был красен. Но с лица не сползала улыбка. Продолжал он ходить по замку, разглядывая каждый угол, строя важные гримасы. Не редко поглядывал он на нож, что был хорошо спрятан под кустами в оранжерее. Он же его и запрятал. Хотел было лишить дочь короля головы, но та не выходила из своих покоев, а если и выходила, то на несколько минут. Мысли о том, как льется кровь из разреза на шее девушки его ужасно возбуждали. То и дело ему в голову приходила идея посмеяться или улыбнуться, думая об этом.

Прелюдия пятая:

Принцесса неожиданно встретилась со слугой.

— Доброго вечера, ваше сиятельство! — прилизывался слуга. Блеск от его очков на секунду ослепил принцессу. Та, скрывая растительность на лице и кровь от порезов бритвой робко проговорила:

— Добрый. Вам пора к себе в комнату, не расхаживайте в коридорах, будто это ваши покои!

— Само собой, сиятельство. — на лице его застыла гримаса извращенного зла. Зрачки потускнели, превратившись в бордовые, губы сложились в мерзкую улыбку, обнажающую белые зубы, в которых не было и намека на кариес или зубной камень.

Девушка вошла в свои покои и тотчас легла на кровать. «Что со мной происходит? Почему я столь прекрасна и уродлива одновременно? Мое лицо алмаз, а душа — камень. Мне хочется уйти подальше от этого замка, но как не гляну за окно, так там все красное. Меня это пугает, тревожит, заставляет разрываться на части. И откуда взялись эти огоньки? Вечера стали излишне паскудными, с каждым разом все вдали окрашивается в этот яркий цвет, будто нет от него никакого спасения.» Думала принцесса, закрывая руками глаза. Но от этого взгляд не тускнел ни за окном, ни у самой прекрасной дамы.

Она хотела, было, примкнуть к зеркалу, но крепко уснула. Слуга вошел в ее покои со своим ножом. Выключил свет, и в темноте его взгляд загорелся. Загорелся ярким алым цветом. Но сам слуга прикрыл за собой дверь, по уходу так ничего не совершив. Принцесса спала спокойно, широко раскрыв рот.

Прелюдия шестая:

Огни стали ближе. Толпы израненных, бренных тел направлялись к замку. В воздухе был слышен гул, вой и стоны, они заполняли собою все пространство. Тишина казалась невообразимой частью этого «пира» голосов. Ввысь поднялись клубы пыли. Людские ноги медленно вели обезумевшую толпу к замку. По прошествии десяти часов толпа уже была у ворот. Их яростный взгляд прожигал стены, решетки, души, сознание. Затмевали любую мысль.

Принцесса вышла из своих покоев к оранжерее. Там ее ждал слуга.

— Добрый день. — начал он.

— Вы слышите этот гул? — обратилась принцесса к слуге.

— Прекрасно слышу, ваше высочество.

— Надо с этим что-то делать.

Слуга горько усмехнулся.

— Что же вы сделаете для народа, когда тот уже у стен, когда он вот-вот ворвется внутрь и растерзает плоть всех, кто тут живет?

— Вы так думаете?

Глаза слуги вновь загорелись алым цветом.

— Не думаю. Знаю. — высокий и статный человек тут же достал нож и приставил его к горлу принцессы.

— Режьте. — спокойным тоном скомандовала принцесса. Однако нож дрогнул в руке и повалился наземь.

Прелюдия последняя.

Гул слышался целые сутки, и только после прекратился. Слышен теперь стал только хрип. Взгляды начинали тускнеть. Тела людей бездыханные пали к земле, и воздух стал тяжелым. Сгустились тучи над замком, пошел неописуемый горький дождь. Воздух заполнился серой.

Король сидел в своем ложе и радовался, что уж не будет ему ни конца ни края. Он будет править дальше, сколь ему угодно. Только осознанием своим пришел он к тому, что править стало некем. Подданные его лежали мертвые у ворот замка. Он чувствовал, как земля пропитывается гневом, тем самым, который был во взорах людей, но постепенно угас.

Принцесса бежала сквозь коридоры к ложе отца. Зайдя внутрь она забралась на широкую кровать, постельное белье которой было болотного окраса. Она ничего не сказала. Только порезала горло своего отца тем самым ножом, который выронил слуга.

Слуга же сам стоял в проеме двери и улыбался. Последний хрип принадлежал королю – единственному человеку, чей взгляд был полон страха, но не гнева.