Они это сделают за нас

Глава 1

– Значит, вы хотите воспользоваться Иглой? – Чен откинулся в кресле и слегка усмехнулся. Линда отметила, что изобретатель Иглы всегда слегка улыбался, как будто бы происходящее было достойно единственного чувства – снисхождения. – Что вы вообще про неё знаете?

– Это инструмент, позволяющий выделять и уничтожать отдельные нейроны, – быстро произнесла Линда. – Прежде всего был предназначен для исправления «большого» искусственного интеллекта, но его можно использовать и для биологического мозга. Последние исследования показали хорошие результаты…

– На животных, – Чен махнул рукой, как бы показывая, что ответом удовлетворён. – На людях испытания ещё не завершены. В теории Игла может избавить от тяжёлых зависимостей и слишком травмирующих воспоминаний. От всякого мусора, накопленного мозгом в течение жизни. Но она не может создавать связи. Не может заполнить образовавшуюся пустоту.

– Знаю, – Линда едва дождалась окончания реплики Чена. – Мозг обладает пластичностью, то есть то, что убрано с помощью Иглы, может вернуться, если не образовать новые, полезные связи. Я знаю, чем заполнить свой мозг, не беспокойтесь об этом. Что нужно, чтобы попасть в программу испытаний Иглы на людях? Взнос?

– О, в ваших личных деньгах корпорация не нуждается, – усмешка Чена стала шире. – Видите ли, в эту программу набирают людей с тяжёлым прошлым: наркоманов с неоднократными срывами, серийных насильников, педофилов. Возможно, нам разрешат взять серийного убийцу, но пока это не точно. Насколько я знаю, вы не провели полжизни по тюрьмам?

– Но это же условность, – фыркнула Линда. – Государство разрешает использовать тех, кого считает безнадёжными. Почему оно считает, что может решать за нас? Почему общество отказывает человеку в здравом уме добровольно воспользоваться Иглой? Если вас беспокоят бюрократические проблемы, то в юрисдикции тропического государства, один остров которого Золотой город как раз купил, таких ограничений нет.

– Дело не в государствах, вернее, не только в них, – лицо Чена приняло озабоченное выражение, при этом лёгкая улыбка странным образом не исчезла. – Игла, хоть и моё детище, теперь принадлежит корпорации.

«В обмен на тридцать процентов акций», – мысленно добавила Линда.

– Это значит, что ею распоряжается правление – по сути, три человека. Я, директор Майлз Фридмен, и Приянка Кумар. Вдова Чандравала Кумара. Так написано в открытых источниках, – Чен сделал паузу, чтобы собеседница оценила последнюю фразу. Линда нетерпеливо встряхнула головой – все эти политические игры ей были не интересны. Она хотела услышать суть. – В общем, я не против, чтобы вы участвовали в эксперименте. Майлз, думаю, тоже заинтересован. А вот Приянка… Вы знаете о ней что-нибудь? Ну, кроме того, что ей принадлежит пятьдесят один процент акций.

– Э… нет. Это важно?

– В данном случае – да. Приянка происходит из бедной семьи, и они были одной касты с Чандравалом, это важно для индийцев. Нам это сложно понять, но там на брак и положение в обществе влияют не способности и богатство. Чандравал был «золотым мальчиком», и, благодаря таланту и удаче, смог быстро разбогатеть. Официально он женился, когда невесте было восемнадцать, но неофициально договорённость между семьями была заключена, когда Приянке едва исполнилось двенадцать. Тогда Чандравал заработал свой первый миллион. Брак с Чандравалом дал Приянке возможность учиться. Формально у неё несколько высших образований, но в душе она по-прежнему девочка из бедного района. Боготворящая своего мужа. Потому не упустит шанса настоять на своём. Чтобы убедить её, требуется убедить Чандру. Его она слушает без возражений.

– Ваш «большой» ИИ…

– Да, его зовут Чандра. В честь трагически ушедшего создателя. К тому же он сам так хотел его назвать, в честь индийского бога, управляющего умом. Приянка верит, что в Чандре воплотился дух Чандравала, или что-то в этом роде. Проблема ещё в том, что у Чандры есть своя этическая система. И он может счесть использование Иглы в вашем случае этически не оправданным.

– Вы шутите? Неразумный алгоритм управляет решениями человека?

– Но вы ведь и сами пользуетесь алгоритмами для принятия решений, – парировал Чен, и Линда не нашлась, что возразить.

– Ладно. Какая этика запрограммирована в Чандре? Они же разные бывают.

– В том-то и дело, что никакая определённо. Чандравал считал, что этику, как и поведение, нельзя задать раз и навсегда. Он жёстко заложил только один принцип. Человек – цель, а не средство. Строго по Канту. Ведь, по его замыслу, Чандра должен быть дружественным к людям интеллектом.

– Уже что-то, – Линда быстро прикидывала в уме возможные варианты. Надо бы почитать кое-что по этике, больших знаний в этой области у неё не было. – Чен, я уверена, что моя проблема решается только Иглой. И готова сделать всё, чтобы попасть в программу.

– Принято, – завершил разговор мужчина. – Я перезвоню вам через пару дней. Посмотрим, что можно сделать.

***

– Опишите вашу проблему, – мягкий, бархатистый мужской голос. Приглушённый свет, выверенная обстановка – с одной стороны, строгая, с другой, не пугающая своей официальностью. Линда поёрзала в кресле, сумрачно глянула на расположившуюся напротив мужскую фигуру. Приятный мужчина среднего возраста, одетый в неяркий джемпер и джинсы. Похож на преподавателя университета. Или доктора. Между ним и Линдой не было стола – стол стоял сбоку, на нём – ноутбук, ещё всякие мелочи. Мужчина же не держал в руках ничего – он не собирался отвлекаться от Линды ни на секунду. На его лице читалась искренняя заинтересованность.

– Лучше всего, если вы начнёте с самого начала.

– А разве данных недостаточно? – проворчала женщина. Молодая, спортивно-подтянутая, в элегантном брючном костюме из натуральной ткани, косметики совсем немного. Светлые прямые волосы до плеч, светло-серые глаза. Линда видела себя в зеркале, если смотрела не прямо на мужчину, а немного вбок – правее, позади него. Она не считала себя красавицей, но смотрела на себя с удовольствием. Даже сейчас. Он знает, что собственное отражение успокаивает её, внушает уверенность, и нарочно поставил зеркало так, чтобы она могла в любой момент кинуть взгляд в него? Похоже, что так. Забавно. – Зачем мне всё это пересказывать?

– Вы ведь знаете, в нашей работе важны не только сухие данные, а и ваша эмоциональная реакция, ваше видение, – всё также мягко сказал мужчина.

– Вы будете наблюдать за моим мозгом? – вздохнула Линда. – Снимать данные прямо изнутри? Какие нейронные комплексы активируются во время рассказа, так?

– Именно так, – кивнул мужчина. – Начинайте, прошу.

Похоже, не отвертеться. Линда ещё поёрзала, вздохнула. Потом перевела взгляд на небольшую современную скульптуру на столе – её детали качались, передавая друг другу изначальный импульс, в каком-то странном ритме – возможно, именно за этим её туда и поместили. Чтобы смотреть. «Как ребёнок, который боится идти к зубному, – обругала Линда сама себя. – Давай, возьми себя в руки, размазня». Это помогло и Линда, преодолев иррациональную неловкость, заговорила.

– Мы с Джоном стали встречаться в старших классах. Он был милым, у нас были общие друзья, круг чтения, мы смотрели одни и те же фильмы, и имели одинаковое мнение по всем важным вопросам. Мелкие несогласия вносили только разнообразие, необходимое в отношениях. Потом поступили в один колледж. Из друзей мы стали влюблёнными – и решили, что поженимся, как только закончим учёбу.

– Расскажите подробнее, как это было, что вы чувствовали, – мягко попросил мужчина.

Линда знала, что это её и попросят сделать. Некогда она сложила все эти воспоминания вместе с чувствами в коробку, и крепко заперла. Теперь она представила, как разыскивает старый ключ, извлекает коробку из чердачного хлама, и медленно открывает её. Что там на поверхности? Открытка, Джон сам её сделал. Как-то их класс должен был поехать на экскурсию в обсерваторию. Линду всегда завораживало звёздное небо, хотелось побольше узнать о далёких, кружащихся в пустоте мирах, и о том, что люди сделали, чтобы достичь их. Вероятно, эта тяга и предопределила её профессию – конструктора машин, посланных исследовать другие планеты и строить инфраструктуру для человека. Но тогда она не знала, что будет принадлежать к кругу избранных, ставших к звёздам ближе, чем другие. Тогда она просто хотела поехать на экскурсию – нет, отчаянно ждала этого. Прочитала кучу книг, вылила на головы одноклассников всё, что знала. Большинству все эти сведения о главной звёздной последовательности, о светимости звёзд, сроке их жизни, вероятности жизни на их планетах – всё это казалось избыточным. Только Джон внимательно слушал, и Линде казалось, что он точно так же заинтересован в движении человека к звёздам, любит космос как таковой. Намного позже Линда поняла, что Джона интересовали больше не звёзды, а она сама.

Линда больше всех ждала экскурсии, и как раз накануне подхватила какой-то вирус и ряд неприятных симптомов: высокую температуру, больное горло, головную боль. Она готова была поехать всё равно, ведь звёзды были важнее каких-то мелких тварей, размножающихся в её клетках, даже встала, оделась и взяла приготовленную заранее сумку. Родители перехватили дочку у двери. Объяснения, что это повредит её здоровью, что учителя не смогут взять на себя ответственность, когда она в таком состоянии, не действовали. Линда ревела, стоя у двери, и готова была написать письмо, в котором сама брала на себя ответственность за своё здоровье. Только указание на то, что вирусом она, даже в маске, вполне может заразить одноклассников и невиновных посетителей обсерватории, и даже учёных, там работающих, возымело действие. Линда неохотно отошла от двери, и позволила уложить себя в кровать. А вечером Джон, который хотел было тоже не поехать, из солидарности, но которого она уговорила воспользоваться шансом, позвонил с подробным рассказом. И передал через родителей Линды открытку – сувенир из обсерватории. На лицевой стороне была фотография самого большого телескопа на фоне звёздного неба. А на обратной – рукой Джона, ещё не устоявшимся мальчишеским почерком, было написано: «Звёзды ждут тебя, Линда». Это было так мило, так трогательно, что Линде полегчало. Она уже не так сокрушалась, что не смогла попасть на экскурсию, и поверила, что у неё будет ещё шанс. Звезды там, в небе, светят миллиарды лет. Линде только пятнадцать. Её план на достижение звёзд рассчитан не на один год, и она ещё попадёт в обсерваторию.

Вместе с этим тёплое чувство распространилось и на Джона. Держа открытку в руках, Линда вдруг ощутила нежность к этому парню. Джон никогда не был звездой, он не был спортсменом, и умником тоже не был. Он был средним почти во всём. Пожалуй, выделяла его только любовь к животным – он помогал в приюте, и дома держал разную живность. Линда сочувствовала животным, но её саму больше интересовала техника, потому что с её помощью люди осваивали космос. Джон разбирался и в технике. Вместе они разбирали и снова собирали (не всегда удачно) домашние механизмы – кофемашину, посудомойку, робопылесос и другие. Женщина достала из воображаемой шкатулки пачку дипломов – наград научных ярмарок и конкурсов для школьников. Линда была генератором смелых идей, Джон тщательно делал расчёты. Они поступили в один колледж, на технологическую специальность. Как-то незаметно Линда стала считать Джона своим «принцем» – человеком, с которым она хотела бы провести всю жизнь. Джон никогда не совершал каких-то безумных поступков, да Линду бы они скорее напугали, чем впечатлили бы, но он всегда был рядом. Утешал, когда Линда нуждалась в утешении, радовался, когда она брала очередной рубеж – выигрывала конкурс, или попадала на лекцию к известному преподавателю. На Джона всегда можно было положиться, и Линда не знала, зачем бы ей кто-то другой. Она любила Джона.

В университете, куда они оба поступили на один факультет, хотя Джону это стоило гораздо больше усилий, чем Линде, которой тоже пришлось постараться, Линда осознала, что между ней и Джоном есть «искра». Сексуальное влечение. Она, правду сказать, попробовала секс с несколькими парнями, и всё равно возвращалась к Джону. По её настоянию он тоже переспал с несколькими девушками – просто, чтобы ощутить разнообразие. Выполнив это, словно долг, Джон с облегчением заявил, что Линды ему совершенно достаточно. Он однолюб. В тот год они ездили в путешествие, вдвоём, в горы и пустыни, к одним из самых больших обсерваторий мира в чилийской пустыне Атакама. Даже названия завораживали: Гигантский Магелланов телескоп, Европейский чрезвычайно большой телескоп… Там, под невообразимо чистым небом с миллионами звёзд, Джон сделал Линде предложение. Он встал на колено и протянул кольцо с небольшим бриллиантом, тоже похожим на звезду.

– Линда, ты выйдешь за меня замуж?

Дело происходило на смотровой площадке супертелескопа. Остальные посетители одобрительно зашумели, захлопали в ладоши.

– Соглашайся, – посоветовала Линде пожилая женщина, похожая на гриб в своей огромной шляпе. Линда едва могла сдержать широкую улыбку. Ей хотелось смеяться и кружиться, и вести себя, как девчонка. Согласна ли она? Ну разумеется! Потому что любит Джона, потому что Джон ей подходит, потому что им хорошо вместе. Так почему бы не провести вместе всю оставшуюся жизнь?.. Линда выронила воображаемое кольцо. Высыпала из шкатулки всё, что там было – все памятные безделушки, мелочи, говорящие об их с Джоном любви. Браслет из странных камней, терракотовая статуэтка, парижский шарф... Касаясь этих вещей, Линда как будто бы снова переживала моменты близости, растворения в другом человеке. Те моменты, когда два «я» сливались в одно «мы». При этом, как при слиянии двух атомов, освобождалась энергия, ощущаемая как радость. Наполняющая каждую клеточку тела.

Конечно, оформить брак и сыграть свадьбу решили после окончания университета. Неразумно жениться и строить совместные планы, когда нет ещё прочной основы для их воплощения. Линда и Джон считались парой, они жили вместе. Но, чем ближе подходила дата выпуска, тем больше Линда беспокоилась. Она стала замечать негромкие звоночки, предупреждающие об опасности. Линда не могла не видеть, что Джон уступает ей и лучшим ученика университета, скорее плетётся где-то в хвосте успешности. Он не всегда мог поддерживать разговоры Линды с друзьями, слишком они были умными. Джон не обижался, он спокойно отходил в сторону и не ревновал Линду. Однако всё это насторожило молодую женщину. Разве в отношениях не важно абсолютное равенство? В любви Джона она не сомневалась. Но вот любит ли она его? И вообще зачем они вместе? Почему ей всё труднее принимать его заботу и нежность, почему не хочется возвращаться домой, где она останется с Джоном наедине? Линда могла бы игнорировать факты, но если она хотела войти в Золотой город…

– Что такое Золотой город? – вопросил мужчина своим бархатистым голосом. В нём звучала искренняя заинтересованность.

– Но вы же знаете! – возмутилась Линда. Она с раздражением уставилась на приятные черты лица. – Даже в Википедии есть статья.

– Меня интересует не формальное знание, – мягко ответил мужчина, слегка наклоняя голову, так что непослушная прядь поползла на серые глаза. Линда отметила, что сейчас он кажется моложе, чем в начале разговора.

– Да, я помню, – Линда снова взяла себя в руки. Злиться на собеседника было крайне глупо. – Эмоциональный отклик моего мозга. Что ж… Золотой город – это проект амбициозных молодых людей. Среда, в которой взращивается разум. Горожане стараются поступать разумно и рационально, изживая все интервенции иррационального в жизни, даже в мелочах.

Линда вспомнила, как она впервые узнала о Золотом городе, как фактически участвовала в его зарождении. Это сейчас Золотой, или просто Город – мощная корпорация, владеющая целым островом и научно-образовательными лабораториями по всему миру. Щедро поддерживающая на первый взгляд безумные, но рационально обоснованные идеи молодых людей. Тогда, несколько лет назад, это было просто братство – компания людей, вдохновлённых общей мечтой. Мечтой навсегда искоренить из будущего человечества иррациональные убеждения, приводящие к насилию, человеческим жертвам и напрасной трате ресурсов. В конце концов, разве Ричард Докинз не показал, что всё иррациональное – не более чем атавизм, паразитические конструкции на человеческом разуме? Они живут и плодятся ради себя, не в интересах людей. Сделать человечество более разумным – такова была цель Города. Даже не так. Привести человечество к новому этапу, к жизни, в которой разум занимает главенствующую роль и определяет всё: политику, отношения, каждое решение. Своего рода золотой век, в котором каждый человек слушал бы голос разума и жил по его советам.

– Разве иррациональное, и его самое организованное и отвратительное проявление – религии – не принесли и не приносят до сих пор наибольшее зло? – Тео, неформальный лидер Города, не упускал случая вести наступление, используя для бесед и лекций даже перерывы между университетскими занятиями. – Войны, затормаживание научно-технического прогресса и научного мировоззрения, власть одних людей над другими по надуманным причинам – в всём этом повинны религии. Само их существование оскорбляет разум. И знаете, в чём корень этого зла? В любви. Не смейтесь, я не шучу. Религии говорят о любви, эксплуатируют её, обещают, что есть некто весьма могущественный, которому не безразличен конкретный человек. Некто, кто любит каждого конкретного человека. Любовь вообще – уловка эволюции, способ заставить разумных существ, такие, как люди, размножаться. Ведь размножение – чудовищная трата энергии, зачем вкладываться во всё это, если результат даже не гарантирован? Ребёнок может умереть, а может вырасти каким-нибудь маньяком, лишним балластом для человечества. Именно для того, чтобы мужчина и женщина могли вместе позаботится о ребёнке в течение лет пятнадцати-двадцати, эволюция и заставила наш мозг изобрести любовь.

– А что держит людей вместе, когда дети выросли? – с сомнением вопросил кто-то из студентов. Все они сидели на открытой террасе кафе. – И потом, есть пары, вообще не заводящие детей.

– Вот! – Тео поднял палец. – Как раз об этом я и хотел сказать. Людей держит привычка. Жизнь уже налажена, зачем пробовать новое? Мозг ленив, приспосабливаясь к одной ситуации, он уже не хочет её менять, даже если это сулит ему неплохие выгоды. Но привычке помогают культурные установки. С детства нам внушают, что любовь – это нечто хорошее. Даже нечто великое и величественное. Не все люди религиозны открыто, но многие считают, что любовь нужно культивировать. Нам читают стихи, книги, письма великих людей, Данте и Беатриче, Ромео и Джульетта. И я заявляю, что этот культ любви – тоже атавизм и паразитизм, который ничем не лучше организованных форм религии. Социум понуждает человека к любви, и совершенно напрасно. Что есть любовь по сути? Уловка, генерация влияющих на восприятие и поведение гормонов. Химия, ничего больше. Химия для конкретных целей. И, как и всякую химию, её не стоит иррационально возвеличивать и считать сверхценностью. А стоит изучать, контролировать и поставить под власть разума.

– Но как начёт того, что состояние любви дарит вдохновение, побуждает к творчеству, способствует выработке эндорфина и вообще улучшает качество жизни? – вопрошает неугомонный студент. Линда с изумлением понимает, что этот настырный вопрошатель – её Джон.

– Не спорю, всплеск эндорфинов порождает ощущение эйфории, это ведь наркотические вещества, – усмехается Тео. – Ну, точно с таким же эффектом можно и травку покурить. Разберёмся, что происходит не в романтических мечтах, а на деле. Какие важные для человечества открытия были сделаны благодаря любви? Да никакие. Машина Тьюринга, паровой двигатель, айфон и формула Эйнштейна – все эти открытия, изменившие жизнь человечества, и тысячи других, были сделаны разумом. Да, их сделали люди, который были в разных состояниях, среди них были и влюблённые, и нет. Но нет никакой корреляции между открытиями и любовью. Вообще никаких. Что касается гуманитарных тем… Оскар Уайльд был влюблён, но во время этих своих переживаний он не написал ничего подобного тому, что писал с ясным разумом. Может быть, вдохновлённые любовью произведения написаны на самом деле после того, как угар любви спал? Известно, что люди в состоянии наркотического опьянения кажутся себе гениальными, но на деле не производят ничего стоящего. Так и с любовью, которое и есть, по сути, наркотическое опьянение. Я бы сказал, что люди не должны восхищаться любовью, но относится к нему так же, как к покуриванию травки – не запрещать, но с осторожностью. И ни в коем случае не возвеличивать. Субкультура, возвеличивающая наркотики, плохо закончила. «Возлюби ближнего», «любовь делает человека лучше» – такие же иррациональные убеждения, как и вера в высшие силы, которые разумны и неустанно пекутся о человеке.

– Да, если бы существовал высший разум, то какое дело ему было бы до людей? Не больше, чем нам – до разума бактерий, – рассмеялся кто-то из студентов.

– Но как же людям относиться друг к другу? И как быть с размножением? – не отставал Джон. Против воли Линда ощутила укол раздражения.

– На основе разума, конечно. Сотрудничество людей выгодно, человек вообще социальное существо из-за выгод, которые несёт жизнь в социуме. Люди вполне способны договариваться о совместных действиях, и не испытывая друг к другу любви. Вообще, что такое любовь в идеале? Нам говорят, что развязывание войн, например, крестовые походы, преследование людей, мыслящих иначе – инквизиция, а также манипулирование чувствами вроде «я дала тебе всё, теперь делай, как я скажу» – от матери, всё это – не настоящая любовь. А что же такое настоящая? Это, как нам опять-таки говорят, самопожертвование, бескорыстная передача своего времени и усилий другому человеку. Постановка его интересов прежде своих собственных. Настоящий любящий бескорыстен, не ждёт от предмета своей любви совершенно ничего в ответ, говорят нам. Только вдумайтесь, ведь это же – глупость несусветная! Это же и есть самая тонкая база эксплуатации! Человек прежде всего должен заботиться о собственных потребностях, так велит здравый смысл, эволюционная логика и рациональное мышление. Что касается размножения – этот процесс больше не является частным делом одной семьи. Люди больше не должны нести этот груз в одиночку, ребёнка, как и раньше, воспитывает вся община. Плюс новейшие технологии избавят человечество от необходимости вкладывать слишком много ресурсов в размножение. Как это происходит и в других областях жизни – сельское хозяйство, например, сейчас почти полностью автоматизировано, даже хлопок уже не собирают вручную.

– Детей будут воспитывать роботы?

– Почему нет? Конечно, дети будут общаться со сверстниками и взрослыми, это необходимо для нормального развития. Однако, что плохого в том, чтобы роботы взяли на себя бОльшую часть работы? Людям отныне не нужно жертвовать собой, своим благополучием ради далёких, негарантированных целей. Это за них сделают роботы, искусственный интеллект.

Студенты зашумели, обсуждая новую идею. Джон выглядел обескураженным, он снова замолчал, отодвинулся, замкнулся. Линда впитывала каждое слово. Она теперь по-новому стала смотреть на культуру, на то, что она видит и слышит. И как-то раз она решилась этим новым, полностью рациональным взглядом рассмотреть их отношения с Джоном. Вывод она решила проверить, показав свои выкладки Горожанам. Вдруг она допустила какую-то ошибку?

– Мне очень жаль, правда, – произнёс Тео. – Тебе придётся принять нелёгкое решение, сочувствую. Но разум того стоит.

Линда кивнула, она знала, что Тео недавно самому пришлось принять решение, совершенно рациональное, но идущее вразрез с принятым в обществе мнением, основанным на эмоциях. Однако иррациональное так и управляло людьми – с помощью эмоций. Линда меньше всего хотела стать «курицей», руководствующейся в жизни только эмоциями, как будто бы у неё нет головы. Потому она приняла рациональное решение. Нужно было только сообщить об этом Джону.

В тот день, когда Линда получила результаты последнего экзамена и работу – именно в том институте, куда и стремилась – Джон повёл её в любимый ресторанчик, чтобы отметить это дело вдвоём, а потом уж закатить вечеринку. Линда знала, что на этой приватной встрече Джон снова поднимет вопрос об их браке.

– Джон, послушай, я не смогу выйти за тебя, прости, – заявила Линда раньше, чем он спросил. Джон понимающе кивнул, накрыл своей ладонью её.

– Ничего, я понимаю. Тебя взяли в такой престижный институт, мечты сбываются – ты чувствуешь, что должна выложиться на полную, не до свадьбы, – он мягко улыбнулся. – Ничего страшного, тебе просто нужно время. Я подожду, торопиться некуда.

– Нет, ты не понял, – Линда набрала в грудь воздуха, как перед прыжком с вышки. – Джон, нам надо расстаться навсегда. Мы не подходим друг другу. Ты должен найти себе другую партнёршу. Не меня. Понимаешь?

– Но… – на лице Джона медленно проступало недоумение. Линде было его отчаянно жаль, но иначе поступить она не могла. – Почему?..

– Смотри, вот данные, – Линда быстро вывела на экран планшета цифры и графики. – По статистике, пары, в которых женщина обгоняет мужчину в карьерном росте, менее устойчивы. Более того – прогресс женщины в таких парах замедляется. Это значит, что, если я хочу строить карьеру и добиваться заметных успехов в выбранной профессии, мне нужен более успешный партнёр. А тебе подойдёт менее амбициозная партнёрша. Понимаешь?

Джон смотрел, как будто бы оглушённый, и Линде пришлось повторить свои выкладки несколько раз.

– Но, Линда… – наконец произнёс он растерянно. – А как же любовь? Ты ведь по-прежнему любишь меня?..

– Что я чувствую, не важно, – втолковывала женщина. – Эмоции ведут нас туда, куда нужно им. Мы решили быть вместе, не просчитав всё, не обладая нужной информацией. Просто потому, что так принято – жениться на тех, с кем эмоционально хорошо. Но это ещё далеко не всё, что нужно. Поверь, тебе будет лучше с другой женщиной.

– Мне? – тут Джон нахмурился, ещё раз взглянул на графики, вчитался в текст. – Погоди, так ты решила меня бросить, потому что я не такой крутой, как эти твои друзья из Города? Я не лучший ученик, не гений, не хочу изменить мир, хочу только быть с тобой рядом и поддерживать, когда ты его меняешь… По-твоему, я неудачник?

– Джон, – теперь Линда накрыла его ладонь своей. – Ты не неудачник, это уничижительный, обесценивающий ярлык. Просто одни люди могут сделать больше, чем другие. Это зависит от кучи факторов – в первую очередь от наследственности. Не твоя вина, что ты не можешь быть наравне со мной. Но и я не обязана жертвовать своими мозгами ради любви. Я уверена, ты поймёшь всё, и со временем найдёшь себе более подходящую женщину. Прости.

Линда ушла, оставив Джона за столиком. Он смотрел ей вслед, пытаясь остановить взглядом. На мгновение Линда почувствовала, что она должна вернуться, шут бы с ними, статистическими выкладками, ведь им вдвоём правда было хорошо. Какая-то часть Линды взбунтовалась, она толкала Линду к Джону, умоляла её передумать. Но женщина вспомнила друзей, Город, желание способствовать эволюции разума, это помогло ей взять себя в руки, подавить ту, другую часть, выполнить решение. Линда вышла из ресторана. Тогда был последний раз, когда она видела Джона.

– Что было потом? – вопросил бархатный голос.

Линда очнулась. Шкатулка воспоминаний была вычерпана до дна, там оставалась только одна вещь. Линда достала её, влажную и тяжёлую. Горсть глинистой земли.

– Потом Джон покончил с собой, – глухо произнесла женщина, разминая пальцами глину.

Мужчина терпеливо ждал, и это не было тягостное молчание, когда оно висит, словно топор, и требует его прервать. Нет, это было бесконечно терпеливое молчание, то, что даёт столько времени, сколько потребуется. У мужчины времени было сколько угодно, вся вечность. И он был готов ждать. Линда, не поднимая глаз, снова заговорила:

– Не сразу, через полгода.

Линда как раз погрузилась в новую работу, в проекты, в Золотой город. Постепенно она начала забывать о Джоне, и ей всё реже становилось мучительно одиноко вечерами. Как раз тогда, когда острая фаза прошла, и воспоминания, хотя и были живы, начали выцветать, словно старый фильм, Линда и получила известие о самоубийстве Джона. Покидав какие-то вещи дрожащими руками в сумку, она поехала на похороны, едва осознавая, что с ней поехал и Тео. Родители Джона, похоронив своего единственного ребёнка, показались Линде какими-то очень старыми. Казалось, горе высосало из них годы жизни. Отец Джона, жизнерадостный крепкий человек с незатейливым чувством юмора, стал не только ниже, но и уже в плечах, как будто бы его скелет усох. И он больше не улыбался, не пытался насмешить дурацкими розыгрышами, а смотрел на мир робко и растерянно, словно потерявшийся ребёнок. Его супруга, мама Джона, страстно увлечённая кулинарией, ведущая свой, и весьма популярный, блог, всегда готовая ринуться на край света в поисках экзотического рецепта, теперь смотрела на еду отсутствующим взглядом. Едва коснувшись салата, которой ей всунул в руки какой-то друг или родственник, она оставила его, даже не разругав или не похвалив, как будто бы она жевала резину или что-то столь же безвкусное. Линда не очень любила церемонии прощания, и собиралась было уйти, как только на крышку гроба градом посыпались комья земли. Зачем вообще вся эта тяжеловесная процедура, если можно просто получить пепел и развеять его, где угодно? Ну или поручить это представителю похоронной конторы. С биологической смертью человека остаётся только память о нём и его дела, тело же не имеет никакого значения. Пара радикалов Города даже утверждали, что, ради искоренения суеверий, стоило бы проводить обратные ритуалы – то есть не говорить о бессмертии души и тому подобной чепухе, а бросить тело под ноги, чтобы присутствующие знакомые и родственники наступали на него. По замыслу, это должно было показать, что между телом и разумом существует только биологическая связь, и, лишившись жизни, тело становиться точно таким же, как любой неодушевлённый объект – как камень, например. Однако идея была слишком радикальной, чтобы её всерьёз восприняли даже Горожане.

Линда не приняла настолько радикальные воззрения, однако считала всю эту возню с трупом слишком уж бессмысленной, к тому же и дорогой. Вполне достаточно было бы кремирования, может быть, небольшого собрания, где люди вспомнили бы о покойном. Линда собиралась уж было уйти, как вдруг родители Джона подошли и стали задавать вопросы. Этого Линда и опасалась.

– Это не твоя вина, – сказали они. – Не думай так. Мы понимаем, в жизни бывает всякое. Любовь проходит. Но всё-таки, объясни, почему вы расстались? Джон не сказал ничего толком, твердил только, что неудачник и не подходит для такой умной девушки, как ты…

Линда не знала, что на это ответить. Как объяснить, что Джон, грубовато и вульгарно формулируя причину их расставания, в сущности прав.

– Ну… у нас разошлись приоритеты… интересы… – стала бормотать она. Тут отец Джона оживился.

– Линда, мы должны тебе кое-что показать, – старик великодушно кивнул Тео. – Твоего друга мы тоже приглашаем.

Тео начал было возражать, ему показалось, что родители Джона давят на Линду, но она решила посмотреть. Надо дойти до конца, расставить точки над «и». Чтобы потом уже начинать с чистого листа. Линда считала, что и родители Джона должны начать с чистого листа, а для этого им надо было объяснить, что же случилось с их сыном.

Старики привезли её и Тео в свой дом, дом Джона. Провели в его комнату на втором этаже. Комната выросла вместе с Джоном, изменяя мебель, плакаты на стенах, и прочие атрибуты. И всё-таки какие-то детали оставались в ней от предыдущего вида, иногда – намеренно, иногда – случайно. Коллекция пластиковых зверушек, которую Джон начал собирать лет в пять. Плакаты о защите природы – подростковый возраст. Старший – таблицы и графики о глобальном потеплении и динамике биоразнообразия. Впервые Линда задумалась о том, почему же Джон, так любивший животных, выбрал техническую специальность. Ответ лежал прямо перед ней – фоторамки с фотографиями её, Линды. Джон не увесил её изображениями всю стену, как какой-то маньяк, бОльшую часть фотографий он хранил в компьютере, выставив наружу только несколько. Линда взяла одну, самую, как она знала, любимую, вгляделась в своё счастливое лицо. Это была пустыня, ведь в пустыне так хорошо видно небо с миллионами звёзд. В тот день был сильный ветер, он всё время пытался бросить волосы Линды ей в лицо. Этот момент и запечатлел фотограф: Линда, смеясь, откидывает волосы с лица. «Ты здесь как будто бы светишься» – говорил Джон.

– Он тебя очень любил, – произнёс отец Джона. – Наверное, даже слишком. Хотел быть там, где и ты, проводить с тобой как можно больше времени. Потому и поступил с тобой – сначала в колледж, потом и в университет. Даже нашёл нечто привлекательное в технике, который ты всегда увлекалась – бионику. Но конечно, если бы не ты, он выбрал бы другую специальность. Стал бы биологом или ветеринаром. Это я к тому, что ваши интересы не могли разойтись, ведь интересом Джона была ты, Линда. Он любил всё, что тебе нравилось. Когда он вернулся после вашего разрыва… Из него как будто бы вынули стержень. Он пытался это преодолеть, ходил к доктору, пил таблетки от депрессии. Чёртовы таблетки развеселили бы и слона, но на нём они не сработали. И однажды…

Старик прервался, судорожно вздохнул, прикрыл руками глаза.

– Прости, – произнёс он глухим голосом. – Ты не виновата.

Оставив её и Тео в комнате Джона, старик медленно спустился вниз, к жене.

– Что ты видишь здесь? – спросил Тео.

– Любовь… – тихо ответила Линда. Комната была полна присутствием Джона, его любовью к родителям, животным, планете и к ней, Линде.

– Иррациональное стремление, – поправил её Тео. – Разве кто-то заставлял Джона поступать так, как он поступил? Кто велел ему выбрать техническую специальность, следовать за тобой, сделать тебя центром его жизни? Никто. Это – всплеск иррационального, именно так оно и проявляется. Конечно, нет ничего плохого в разумной привязанности, все-таки люди – социальные существа. Но привязанность Джона была неразумной. Как можно рассчитывать, что такая привязанность получит ответ? И окружающие поддерживали его заблуждение. Более того, его родители считают иррациональную привязанность Джона к тебе чем-то хорошим, достойным похвалы. Но это – опасное заблуждение. Нельзя поощрять иррациональное поведение. Видишь, к чему это приводит.

Линда видела. К разочарованию и смерти.

– Было бы намного лучше, если бы люди отказались от привычки превозносить подобные болезни. Никто же не хвалит психозы – как славно тебе удалось сойти с ума! – продолжал Тео. – Так же надо поступать с так называемой «любовью». Показывать индивиду, что терять голову, вести себя иррационально – не только глупо, но и жалко. Что подобные привязанности нужно лечить, как и любую психическую болезнь.

Линда была полностью согласна с Тео, и благодарна ему за то, что поехал поддержать её. Правильным образом поддержать – не просто эмоционально сопереживать, держать за руку и тому подобное, а поддерживать разум. Спустившись вниз, Линда села за стол с убитыми горем родителями, и постаралась объяснить причину своего расставания с Джоном. Она знала, что её причины покажутся им слишком эгоистичными, но всё-таки попробовала. Однако их реакция была не такой, как она ожидала. Вместо гнева на неё обрушили жалость.

– Так ты решила, что жизнь человека может быть полностью рациональной? – мягко спросила мать Джона.

Линда подтвердила, что это и должна доказать философия Золотого города на практике. Ибо никто не верит теоретическим выкладкам, особенно, если они идут вразрез с устоявшимся мнением. Хотя именно следование рациональным решениям сделает жизнь людей намного более счастливой в субъективном смысле, ведь скольких ошибок можно было бы избежать! Если бы Линда знала, к чему приведёт привязанность Джона, она бы не стала её поощрять. Но если поздно для него, то ещё не поздно для других.

– Бедная девочка, – мать Джона внезапно накрыла руку Линды своей рукой. – Ты и впрямь убеждена в этом. Очень надеюсь, что иррациональное, как вы это называете, тебе не отомстит. В любом случае, в этом доме тебе всегда рады. Звони, приезжай – в любое время, когда только понадобиться. Не сомневайся – мы тебя поддержим.

Линда покинула дом Джона со смешанными чувствами. Однако впоследствии пришла к выводу, что реакция стариков, хоть и нетипичная, но всё же – защитная, как и гнев. Просто им надо было найти причину смерти их сына. То, что причина иррациональная – никак не могло уложиться в их сознании. Невозможно же признать, что их сын был болен, и они сами поощряли эту болезнь. Считали её чем-то хорошим. Как эпилепсию считали признаком вмешательства духов в обществах, практикующих шаманизм.

Женщина подняла глаза. Шкатулка с воспоминаниями растаяла. Эта страница прошлого была перевёрнута, началась новая глава жизни.

– Что было дальше? – деликатно поинтересовался мужчина напротив. Линда, мельком глянув в зеркало и поправив волосы, снова перевела взгляд на собеседника.

– Полтора года всё было нормально. Я восстанавливалась, ходила к психологу, который понимал философию рациональности. Работала. Даже добилась успеха, проект моей группы был принят компанией к разработке. Марсианские купола… Искусственная биосфера. Не так-то просто спроектировать строение, которое не только будет защищать живое от внешних воздействий недружественной планеты, но и предоставлять разнообразие. Люди терпеть не могут жить в четырёх стенах, даже увешанных экранами. Их тянет на простор, и для решения этой задачи… Но вам это не очень интересно, так? В любом случае, мне нравилось так жить. Без всей этой иррациональной любви. Можно сказать, я была счастлива. Пока….

Память услужливо подсунула воспоминание. Длинный спуск к морю, на ящике сидит музыкант, рядом – большой лохматый пёс породы ньюфаундленд, длинные волосы закрывают лицо парня, когда он склоняется над гитарой, нежно, как над спящей женщиной. Так же нежно кладёт руку на струны… Линда стояла, как заворожённая, слушая волшебные звуки. В какой-то момент парень поднял лицо – и оказался ровесником женщины. В конце концов по спуску они прошли вместе. До моря. Айзек часто улыбался, ему нравилось улыбаться и нравилось испытывать удовольствие от мира. Парень играл на улице просто так – в деньгах он не нуждался, потому что его композиции неплохо продавались в интернете. У Айзека было немного – небольшой домик на побережье, велосипед, электромобиль для дальних поездок (весь транспорт снабжён автопилотами, разумеется), пёс-компаньон, но много ему и не надо было. Зато у Айзека не было никаких вредных привычек – он не пил много, не употреблял наркотики, правильно питался и много двигался. Да, ещё Айзек был слепым. От рождения – нервы, ведущие от глазных яблок в мозг, просто не сформировались.

– Но современные технологии… – взволнованно начала Линда. Она попросила Айзека снять очки с забавными цветными наклейками мультяшных персонажей, и смотрела в его прекрасные зелёные глаза, неподвижные и лишённые всякого выражения – разительный контраст со всем его улыбчивым живым лицом.

– Я знаю, – Айзек снова ослепительно улыбнулся. – Можно было бы заплатить кучу денег и сделать себе искусственные нервы.

– Если у тебя нет денег, то…

– Не в этом дело, – Айзек ласково качнул головой. – Если нет денег, можно обратиться в благотворительные фонды. Видишь ли, я передал всё своё наследство, все, заработанные честными и нечестными путями деньги предков в один такой фонд. Пусть делают операции детишкам тех, кто хочет сделать операцию, но не может заплатить за неё. Мне это не нужно. Я счастлив – так зачем что-то менять?

Линде нечего было возразить. Айзек жил в ином мире – звуков, запахов, прикосновений. Он делал почти всё, что делают зрячие, с такой же лёгкостью. Легко зарабатывал столько, сколько нужно, не напрягая ни себя, ни других. Линда не сразу поняла, что случилось – ей казалось естественным встречаться с Айзеком, заниматься с ним любовью, слушать его музыку, играть с его псом. И разговаривать или молчать вместе. Удивительно, но ей всегда находилось, о чём поговорить с Айзеком. Хотя он ничего не понимал в инженерии, и не слишком переживал по поводу всеобщей глупости и иррациональности, темы всегда находились. И ещё Айзек умел слушать, очень хорошо умел. Так, что Линда никогда не сомневалась, что ему действительно небезразлично то, что волнует её. У Айзека были друзья, как слепые, так и зрячие, всех их объединяло это лёгкое, почти беспечное отношение к жизни. Даже создали дружескую сеть обмена товарами и услугами, где человек давал, что может, получая то, чего ему не хватает. Конечно, сеть не могла покрыть все потребности, но служила неплохой «подушкой безопасности», увеличивала уверенность, а значит, счастье людей, в ней состоящих. Рядом с Айзеком, спокойным и заботливым, запоминающим мелочи, угадывающем, что ей нравится, а что нет, каким-то развитым социальным чутьём, Линда чувствовала, что как бы сбросила тяжёлый груз, придавливающий её к земле, и обрела крылья. Хрупкие, как у бабочки, однако позволявшие летать. Но с Городом Линда Айзека пока не знакомила. Может быть, хотела получше узнать. Или догадывалась интуитивно о чём-то.

– Куда-то ты пропадаешь, – заметил Тео после месяца знакомства Линды с Айзеком. – И даже когда ты здесь, всё равно как будто отвлекаешься на что-то другое. В чём дело?

Вопрос, совершенно естественный, застал Линду врасплох. Она как будто бы очнулась от сна и начала анализировать происходящее. Действительно, что она делает?

– Мне кажется… – промямлила она под всегда ироничным взглядом негласного главы Золотого города. – Наверное, я…

– Ты влюбилась, – констатировал Тео. – Не переживай, это нормально. Вопрос, что ты будешь делать с этим дальше? Позволишь бессознательному, иррациональному управлять твоим поведением, или поступишь разумно? Тебе решать.

Линда, конечно, хотела поступить разумно. Она собралась и с помощью специальной программы спрогнозировала своё будущее с Айзеком – даже более подробно, чем два года назад, с Джоном. Технологии с тех пор продвинулись. Результат был тот же: хотя Линда не стала бы точно такой, как Айзек, который работал только для покрытия скромных потребностей, с ним она сбавила бы темп и не развила бы весь свой потенциал. Внутренний взор Линды сразу нарисовал картинку: вот она уже не ведущий инженер в области космического строительства, а второсортный, вот она проектирует дома, удобные для больных стариков и таких же старых, больных животных, вместо того, чтобы быть на фронтире… Ужас. Нет, такого будущего Линда себе не хотела.

Возможно, ей бы подошёл другой мужчина, если без этого никак, в чём Линда всё больше сомневалась. Но сейчас ей нужно было расстаться с Айзеком. Благо он не был так зациклен на ней, чтобы покончить с собой, как Джон. Приняв решение, Линда… взяла отпуск на работе на месяц и переехала в домик Айзека. Это произошло как-то помимо её воли. «Три месяца, – говорила она себе. – Ну максимум – полгода, и влюблённость спадёт сама собой, гормоны иссякнут. Всё равно пока я не нашла подходящего мужчину». Возможно, так бы и было, но Линда не могла позволить себе потерять полгода. Каждая неделя была важна, даже каждый день. Нужно было вкалывать, в мире высокой конкуренции достичь чего-то можно было, как сказал классик, только если «бежать в два раза быстрее». Месяц прошёл, но, вопреки надеждам Линды, её тяга к Айзеку не рассосалась сама собой. Кажется, стала только крепче. Иногда Линда смотрела на себя в зеркало и понимала, что превращается в «другую версию себя». Этот забавный термин она вычитала в какой-то книге про гормоны.

– Другая версия себя? – заинтересовался собеседник напротив, он снова склонил голову набок, словно прислушивающийся пёс. – Расскажите подробнее.

– Мозг, как вы знаете, состоит из множества нейронов, они соединяются для синхронной работы, объединяясь в сети, нейросети, и целые кластеры нейросетей, – Линда рада была перевести дух, не вытаскивать из себя воспоминания. – Сознание, связанное с чувством «я» – это лишь совокупность нейросетей, допущенных к рычагам управления. Ну, это очень грубо, конечно, но всё же даёт представление о работе мозга. Так вот, это «я» – оно не постоянно, и, хотя субъективно ощущается как некая данность, нечто прочное, на самом деле это – иллюзия. Мы всё время изменяется, к рычагам подходит то одна, то другая нейросеть, и это зависит от огромного количества факторов, не все из которых известны. Но благодаря этой смене получаются разные версии нас. Давно подмечено, что, если человек расстроен и голоден, то его решения будут одни, а если доволен и сыт – другие. Этим всегда пользовались подчинённые и семья – они дожидались, когда их патрон будет в хорошем настроении, и только тогда излагали свои просьбы. «Я» разное в зависимости и от гормонов: известно, что женщины «на таблетках» ощущают себя иначе, принимают иные решения. Без таблеток мир становится как будто бы ярче, интенсивнее. Это – разные версии «я».

С Айзеком Линда становилась другой версией себя. Как будто бы мягче, теряла часть своей целеустремлённости. Вполне возможно, что с Джоном тоже была другая версия Линды. Да, расчёты показывали, что эта её версия может и проживёт дольше, и будет счастливее – но ценой отказа от того, чтобы быть первой. Чтобы внести свой вклад в расширение среды обитания человека. Чтобы приблизить людей к звёздам. Нет, другая, основная версия Линды, та, что хотела к звёздам, она не хотела, чтобы Линда застряла в этих отношениях, чтобы безвозвратно потеряла время и отстала.

– А та, другая версия Линды, что хотела остаться с Айзеком, о чем мечтала она?

– О покое, счастье с любимым человеком, даже о детях, – Линда повела плечами. – Обычные мечты обычной женщины. Нам ведь так долго внушали, что именно в этом и смысл жизни существ с маткой, не так ли? Муж, семья, дети. Эксплуатация, и женщине ещё нужно её любить, желать её. Нет уж, спасибо, не надо.

Линда хотела уйти, но та, другая часть, казалось, не отпускала. Тогда Линда решила подойти к вопросу иначе: если не получается силой воли, значит, любовь нужно признать болезнью и лечить, как болезнь.

– Конечно, любовь – это гормоны, и в теории её можно вылечить гормонами же. Проблема в том, что гормоны влияют на весь тонус организма. Слишком большие дозы, это называют грубо «химической кастрацией», влияют и на работоспособность, и на желание добиваться цели. Я пробовала и гормональную терапию, и психотерапию – ничего не помогало, моё второе «я» всегда было рядом, всегда готово перехватить рычаги управления, стоит мне устать их контролировать. Я заплатила компаньонке – знаете, есть такие, помогают бывшим наркоманам, вообще людям с зависимостью, пережить год-другой, не срываться. Я отправила Айзеку по почте подробное письмо, где изложила, почему мы должны расстаться и почему я не могу сказать ему лично.

– Потому что боялись, что ваша вторая часть возьмёт верх?

– Да. Я избавилась от всего, что напоминало мне о нём, даже свои вещи из его домика не стала забирать. Айзек проявил благоразумие и не стал пытаться со мной связаться слишком настойчиво. Само собой, профили в соцсетях я пасла с помощью программ, велела даймону не пропускать ко мне сообщения ни от него, ни от его друзей.

– Полная информационная блокада.

– Да. Я подключилась к терапии для зависимых, самой передовой тогда, основанной на изменении нейронных связей. Нейроны ведь можно переучить, и они перестанут получать удовольствие от выполнения зависимости, и переключить на что-то другое. Я прошла полный курс, годичный, переучивания своих нейронов. И второе «я» отступило. Проверяя себя, я смогла даже, под присмотром компаньонки, поговорить с Айзеком лично. Мы поговорили о ерунде, об общих друзьях, и я не почувствовала тяги к этому человеку, к этим отношениям. Расстались дружески, хотя у Айзека за это время не появилось новой подруги, кажется, он пережил разрыв и смирился с ним. Во всяком случае, он жив до сих пор, и пишет музыку.

Линда чувствовала удовлетворение и мир внутри. Конфликт между разумом и бессознательным завершился в пользу разума. Женщина набросилась на работу, как зверь – на добычу. Столько времени было потеряно зря, сколько надо было наверстать! Пока она боролась, место руководителя программы куполов занял другой человек, без таких проблем. Однако к тому времени Город вырос, кроме нескольких платформ в виртуальности ему принадлежали несколько научных лабораторий и институтов – целый научный городок. Тео предложил Линде занять должность руководителя инженерной части, и она с радостью согласилась. Жизнь снова потекла так, как она хотела, как было разумно и правильно. И компаньон ей больше не был нужен.

– Вот тогда это и случилось. Когда я думала, что все неприятности остались в прошлом, мозг снова подкинул мне сюрприз.

Всё началось со снов. Необычайно яркие, они таяли поутру, и Линда забывала о них, если не записывала сразу же, прежде, чем почистить зубы. В этих снах Линда была кем-то другим – она влюблялась, расставалась, наконец вышла замуж, не без приключений, потом появились дети. Всего двое. Мальчик и девочка. Славные. Не ангелы, уж это точно, но и не из тех, кто требует круглосуточного внимания. Обычные дети, в меру милые, в меру ужасные. Линда записывала свои сны, сама не зная, зачем, и постепенно перед ней разворачивалась целая альтернативная жизнь. Как в «симсах». Только от первого лица. В этой жизни Линда не была ведущим специалистом, она делала всякую рутину для других, более продвинутых инженеров. Её усилия не были напрасными и внутри снов Линда была довольна, что её скромный вклад приближает человечество к звёздам. Довольна в целом своей жизнью, семьёй, детьми, путешествиями, садиком – всеми незначительными для постороннего мелочами.

Линда записывала сны и складывала их в коробку, как бы совершая магический ритуал. Пусть всё это и остаётся там – в темноте. А сама Линда спокойно занимается внеземными куполами. Теперь уже – под эгидой Города. Однажды они сидели в кафе – Тео, его Наина, русская красавица, похожая на Снежную королеву, архитектор и избранница Тео, сама Линда. Они встречались с Чен Куном, совладельцем корпорации «Сайленс проджект», потеснившей гигантов вроде Гугла в мире информационных технологий, и изобретателем Иглы.

– Игла, – произнесла Линда, специально выделяя интонацией слово, она смотрела в упор на мужчину напротив, чувствуя какое-то мстительное удовлетворение. – Вы знаете, что это, но вам же важны мои чувства. Потому я расскажу про неё. Игла – это инструмент для регулирования искусственного интеллекта Чандравала, Чандры, как его обычно называют, основного продукта «Сайленс проджект». Очень сложная штука с многоуровневыми нейросетями. Он сам себя программирует, потому нельзя просто взять и поправить программу, если его занесёт. До изобретения Иглы Чандру время от времени останавливали и чистили, то есть исправляли. Но при этом всё, что он поддерживал, переходило в режим ожидания, пользователям было неудобно жать несколько часов. Игла решила проблему – теперь чистка лишних связей происходит без остановки всего ИИ. Но, как отказалось, технология Иглы вполне применима и для человеческого мозга. Она находит связи и разрушает отдельные нейроны, тем самым прерывая поток импульсов.

Собеседник ничего не ответил, он всё так же заинтересованно слушал Линду. И она послушно продолжила тянуть нить воспоминаний.

Чен привёл с собой на встречу сотрудниц – молодую и въедливую Лейлу и пожилую, как будто бы углублённую в себя Анну. Последняя была тоже русской, но вообще не похожей на красавицу Наину. То есть конечно Линда давно знала, что ни страна, ни национальность не определяют человека, и всё же невольно искала общие черты. Анну Чен отрекомендовал как «представителя сценаристов», как будто бы сценаристы были какой-то отдельной группой внутри корпорации, требующей своего представителя. Город и Сайленс взаимно ощупывали друг друга, выясняя перспективы и выгоды сотрудничества. Золотой обрёл уже достаточно возможностей и средств, чтобы не бросаться в объятия первого встречного, а выбирать между разными компаниями, предлагающими различный подход к ИИ. Кроме Сайленс, китайский гигант ай-ти рынка тоже проявлял интерес к Городу. Тео был доволен: конкуренция предполагала больше выгод для Золотого. «Мы будем торговаться».

– Так значит, ваш проект, Золотой город – это нечто вроде эскалатора разума? Своего рода второе Просвещение? – вопросил Чен. Как многие люди азиатской расы, для глаз европеоида Чен не имел возраста. Даже пол его не был чётко определён – его лицо, голос, одежда, даже манера держаться была трудноописуемой смесью мужского и женского.

– Верно, – кивнул Тео. – Мы считаем, что человечеству пора сделать шаг вперёд. Иначе машины, нами же созданные, обгонят нас в эволюции разума. Тогда человечество как вид если и не вымрет, то отойдёт на обочину. Этого мы не хотим.

– А чего хотите? Для чего людям соревноваться с машинами? – вежливо улыбнулся Чен.

– Не соревноваться, – Тео тоже вежливо улыбнулся. – Опережать. Понятно, что человек с лопатой не обгонит экскаватор, и только редкие уникумы могут считать со скоростью калькулятора. Но это и не нужно. Люди придумали машины, чтобы увеличить производительность труда, сами же придумали для себя иные занятия. Мы просто продолжили эту тенденцию. Природа наградила нас сложным мозгом, все контуры которого служат определённым целям, сводящимся к выживанию и размножению. Однако разум, возникший фактически случайно, может перевернуть эту игральную доску. Людям вовсе не обязательно оставаться такими, какими их создали слепые силы эволюции. Почему бы не развить разум как таковой, а всю эту мешанину инстинктов, толкающих на иррациональное поведение, не оставить машинам?

– Как это? – тут же отреагировала Лейла, невысокая, худая, как щепка, девушка с подвижным темноглазым лицом, в типичной одежде мусульманки: длинное свободное платье с длинными рукавами, скрывающими запястья, хиджаб на голове. – Интеллектуальные машины ведь и созданы для вычислений, в них нет места для чего-то непросчитанного, их мир – идеальный, цифровой, как там может уместиться иррациональное?

– Это кажущееся противоречие, – вступила в разговор Линда. – Поведение мы считаем иррациональным, потому что не знаем на самом деле, какой контур мозга его запустил, какие импульсы там смешались. Если обратиться непосредственно к контурам, то есть нейронным связям, то на их уровне все совершенно логично и рационально. Допустим, человек проявляет излишнюю агрессию, излишнюю в том смысле, что общество договорилось считать её излишней, и большинство индивидуумов обходится меньшим уровнем. Например, в ответ на замечание о неправильной парковке водитель оскорбляет, а то и воздействует физически. Его поведение нерационально, ведь в итоге он ничего не выигрывает, наоборот, теряет: его приговаривают к штрафу, исправительным общественным работам, его репутация испорчена. Предположим, его поведение объясняется недостаточным торможением сигнала, посланного от нейронов нижних отделов мозга, структур, сложившихся, когда предки людей были ящерицами. Для ящерицы вполне естественно и рационально укусить в ответ на причинённую боль.

– Вот он и укусил, – улыбнулась Лейла. – Я имею в виду человека из вашего примера. Импульс недостаточно затормозился высшими отделами, я поняла. Его поведение рационально для ящерицы, но мы – люди, и для нас рациональное поведение – совсем иное. Однако, как машины помогут нашей рациональности?

– У нас есть идеи, – подхватил Тео. – Что контуры мозга можно регулировать с помощью ИИ. Не целый мозг, а только отдельные контуры – они достаточно просты, не сложнее тех программ, что… ваш продукт…

– Чандра, – Анна, до того молчавшая, и, кажется, углублённая в себя, не особенно прослушивавшая к разговору, внезапно подняла глаза и внимательно посмотрела на Тео. Линде показалось, что улыбка у женщины не вежливая, а ироничная. – Его зовут Чандра. Дань уважения к памяти его создателя, Чандравала Кумара. Он хотел, чтобы у искина было именно такое имя.

Чен кивнул, и теперь Линда отчётливо разглядела иронию и в его улыбке.

– Что ваш Чандра, – Тео не дал себя сбить, хотя Линда отметила его волнение. – Сможет контролировать эти простые контуры по параметрам, заданным для каждого конкретного человека.

– Чандра будет контролировать бессознательное? – изумилась Лейла, откидываясь на спинку стула. – В чём здесь выгода людям?

– Высшие функции смогут не тратить время и энергию на контроль глубинных импульсов, – в голосе Тео прозвучали торжественные нотки. – Вместо этого они примутся решать интеллектуальные задачи. Представьте себе мир, свободный от навязчивой агрессии, от нелепых выдумок вроде религий, полностью рациональный мир.

– А как насчёт популяционной или видовой пользы? – тут же вопросила Лейла. – В теории игр есть задачи, которые нельзя решить, если все агенты строго рациональны. Например, кому-то нужно пожертвовать собственными интересами, но при этом популяция выигрывает.

– Это тоже решается рационально, – Тео отмахнулся от вопроса, как от несущественного. – Просто создаётся система, которая получает пользу от рациональных агентов… Эта система будет поощрять то или иное поведение, делать его рациональным в тех или иных обстоятельствах.

– То есть, можно вести себя как угодно, а результат всё равно будет на пользу всем? – усмехнулся Чен.

– При условии, если поведение индивида полностью рационально – да, – кивнул Тео. – Звучит фантастически, как утопия? Возможно. Однако у нас есть кое-какие расчёты…

Линда почувствовала, что куда-то уплывает. Она физически находилась в кафе, рядом с Тео, внимающей Наиной и прочими, однако всё это казалось ей не реальным. Как будто бы она отключилась на какое-то время, пропустив кусок разговора.

– Занятно, – сказала Анна, снова внезапно вклинившись. – Мир без иррационального – мир без агрессии, но и без любви. Вы, случаем, не допускаете, что машины будут не просто притормаживать разбушевавшиеся нейроны, они сами будут делать всё это за нас? Любить, ненавидеть… жить.

Тео тут же начал возражать такой интерпретации его слов. Линда даже не возмутилась, она всё ещё плавала в каком-то мороке – видела и слышала всё, но не могла осознать себя, здесь и сейчас. Как будто бы её «я» подтаяло, потеряло форму, наподобие мороженного. Анна, оставив Тео Чену и Лейле, обратилась к Наине так, будто бы они тут вдвоём сидели:

– Есть такой старый мультфильм, про ленивого мальчика, который попал в сказочную страну. Там он нашёл волшебный ларец, в котором сидели два молодца. Они сказали мальчику, что будут за него всё делать. Он обрадовался, пожелал кучи пирожных и мороженного. Молодцы всё это раздобыли, но и сами всё и съели. Потому что условием было – они будут делать за мальчика ВСЁ.

– Помню, – Наина чуть улыбнулась. – Вы думаете, мы совершаем ошибку?

– Не знаю, – Анна задумчиво покачала кофейную гущу в чашке. – Но кто-то же должен поработать Кассандрой. Сделать зловещие предсказания, которым никто не поверит. Предсказываю: Город захочет бессмертия. И получит его. Но оно окажется не таким, каким мыслилось.

– Откуда… – Наина удивлённо посмотрела на женщину, та улыбнулась по-доброму и снова отвела взгляд, ушла в изучение кофейной гущи.

Тут Линда очнулась. Пришла в себя полностью. Попросила Чена о личной встрече. Тот спокойно назначил время, как будто бы уже заранее знал.

– Я не то, чтобы против эксперимента, – заявил Чен, выслушав просьбу Линды. – Согласен, что это необычно – вы хотите управления теми контурами, что делают из вас любящую женщину. Я бы предпочёл, чтобы такие эксперименты проводились в случаях, когда импульсы приводят к разрушительным последствиям…

– То есть на преступниках? – Линда вздохнула. – Но почему? Почему я не имею права взять под контроль свою жизнь? Общество может не понимать, как разрушительно для человека становится иррациональным, общество зачешется, тогда, когда человек не справиться с агрессией или депрессией, когда он убивает других, или себя, достаточно быстро, чтобы это заметить. Но вы-то должны понимать, ведь так?

– Вы теряете контроль, – Чен не спрашивал, утверждал.

– Да, – Линда сглотнула, во рту пересохло. – Сначала эти сны, где другая версия меня живёт, как хочет, но это же не всё. Иногда я… отрубаюсь, что ли. Иногда совсем, иногда всё вижу и слышу, но не присутствую. Как будто бы сплю наяву. Как будто бы какой-то вид сонного паралича. Я ставила камеру, следить за собой – за день набирается минут пятнадцать в общей сложности, когда я просто пялюсь в пустоту. Это же чудовищно. Я хочу вернуть контроль над собственной жизнью.

– Вы знаете, у меня есть сын, ему четыре года, – Чен переслал в дополненную реальность записи мальчугана, он как будто бы появился в переговорной, вбежал, топоча, с сияющим лицом, протянул отцу рисунок – что-то очень яркое. Почти бесформенное, но яркое. Вроде бы малыш пытался изобразить бабочку. – Я не планировал ребёнка, не сейчас. Но одна моя подруга, не сказав мне ничего, перестала принимать таблетки и забеременела. Я узнал, только когда ребёнок уже родился. Ужасно злился. Ведь она, по сути, украла мои гены. Хотел подать в суд. И пришёл посмотреть на ребёнка, из чистого любопытства. Я так думал. Но, когда взял его на руки… Младенцы же не очень-то красивы по культурным канонам. Красные, сморщенные, бесформенны, напоминают какие-то клубни, вроде картошки. Не фокусируют взгляд. Не мыслят. Мой сын взял меня за палец, и посмотрел, очень серьёзно. И какая-то часть меня… Я стал другой версией, как вы говорите. Эта версия меня очень хотела ребёнка, просто не могла добраться до рычагов, до центров принятия решений. Но она добралась, когда нечто, похожее на красную картошку, взяло меня за палец. Мы с подругой пришли к соглашению, разделили опёку над сыном. Мне пришлось поработать над своим временем. Но я не жалею. Бессознательное выдаёт не только деструктивны импульсы.

– Я знаю, – Линда чуть не застонала от того, что её не понимают. – У вас же другая ситуация. Вы – совладелец ведущей в мире ай-ти корпорации, своё главное изобретение вы уже сделали – не знаю, что могло бы сравниться по важности с Иглой. Вы – мужчина биологически, то есть у вас нет матки и вы не связаны биологическими потребностями ребёнка. Вы получили всё, и можете сбавить темп, предаться другим радостям. Вы контролируете свою жизнь. Я же… Я – женщина. Нам веками внушали, что, раз есть матка, её надо использовать – рожать, кормить, заботится, отдать своё время и силы, свою жизнь другим – мужу, престарелым членам семьи и детям. Я всегда хотела для себя иного – работы, карьеры. Всегда хотела внести существенный вклад в науку, инженерию. Приблизить людей к звёздам. Разве я не имею на это права? Только потому, что женщина с маткой и какая-то, созданная миллионы лет назад нейронная сеть генерирует импульсы, заставляющие меня чувствовать привязанность, нуждаться в ней?

- Вы хотите воспользоваться Иглой… Что ж, я перезвоню вам.

Линда замолчала. Мужчина в кабинете был олицетворением терпения и понимания. Он был готов слушать бесконечно.

- В общем, Чен перезвонил через пару дней, и назначил вот этот наш разговор, - произнесла Линда, внутренне собираясь. – Чандра?

Внешность мужчины снова изменилась. Длинные тёмные волнистые волосы, мягкие, почти женские черты лица, зелёные глаза, странные белые одежды, состоящие из множества слоёв ткани. Но главное – свет. От фигуры шёл тихий, серебристый свет, каким светит ночью луна. Линда видела Чандру во вторичной реальности таким, каким его увидел в своём внутреннем мире Чандравал. Бог Луны, бог ума. Чандра смотрел на Линду серьёзно, испытующе. Обстановка психологического кабинета не была предназначена для явления божества, и кабинет растаял. Линда встала с кресла – и оно исчезло. Вокруг развернулось некое пространство без особых опознавательных знаков, отчётливо проступал только чёрный, гладкий пол, в который Линда упиралась ногами. Остальное не имело характеристик, взгляд останавливался только на сияющей фигуре богоподобного существа. Линда почувствовала, как нарастает страх. Непонятный, иррациональный. Ведь ничего плохого случиться не может, нейроинтерфейс точно не может работать в обратную сторону – мозг человека может отдавать приказы машины, а она ему – нет. Только считывать данные.

– Ты получил, что хотел? – Линда напомнила себе, что всё, что она видит – вторичная реальность, картинки, проецирующийся на её глазные нервы с помощью нейроинтерфейсного чипа, а вовсе не явление божества в силе и славе. Просто картинки, созданные машиной. Он ведь не может через чип простимулировать ту область её мозга, где находятся нейроны, вызывающие экстатические переживания. – Я теперь могу получить то, что хочу?

Вместо ответа Чандра поднял руку – ладонь сложена лодочкой. Он подул, с ладони слетел ворох серебристых искр. Поднявшись в воздух, они зависли в воздухе, обрисовав силуэт. Женщина. Она проявилась, и Линда увидела себя. Своё отражение. Нет. Другую версию себя. Ту, какой она бы стала, если бы не стала бороться с тем контуром в её мозге, который заставлял её чувствовать любовь, хотеть любви. Эта женщина, другая Линда, смотрела ей прямо в глаза.

– Сложный случай, – произнёс Чандра в меру высоким, певучим голосом, рассыпая звуки музыкально. – Видите ли, у меня тут два запроса. Одна Линда Хопкинс хочет быть трудоголиком, прожить меньше, больше испытывать стресс, но внести максимальный вклад в своей области работ. Вторая Линда Хопкинс хочет работать меньше, быть более счастливой, прожить дольше, но заниматься больше частной жизнью, чем вкладом в космическую инженерию.

– Одна владеет речью, – быстро произнесла Линда, она почувствовала, как похолодели её пальцы и пересохло во рту. – И рациональна.

– Да, но это ведь не постоянное положение, – мягко заметил Чандра. – Кто добирается до центра управления, рычагов, как это называют образно, тот и получает, так сказать, контрольный пакет – речь, разум, чувство «я». Мне придётся совершить убийство.

– Убийство? – эхом повторила Линда. Её двойник молча кивнул.

– Убийство, – подтвердил Чандра. – То, что кто-то не владеет в полной мере речью и сознанием, не означает, что его можно запросто убивать. Младенец не говорит и не осознаёт, однако его убийство расценивается людьми как преступление.

– Но аборт преступлением не является, – быстро произнесла женщина. – Человек имеет право не вынашивать ребёнка.

– Автономия тела, – кивнул Чандра. – Сейчас это принято, однако есть сообщества, считающие, что у ребёнка тоже есть право на жизнь. Но этот случай ещё сложнее. В случае зародыша рассматриваются два организма, один из которых должен воспользоваться другим, чтобы начать самостоятельную жизнь. С двумя Линдами это не так. Какая из них мечтала о звёздах, любила Джона, училась, читала, мыслила?

– Я… – Линда осеклась, поняв, что не знает, что ответить. Две Линды сплетались, менялись, передавали импульсы друг другу. Любовь к звёздам, любовь к человеку – из одного ли источника? – Ладно, допустим, нас нельзя разделить так же чётко, как женщину и зародыш. Одно тело, один мозг. Но я, ну та версия меня… В общем, та я, что хочет контролировать бессознательные импульсы, превращающиеся в иррациональное поведение, эта я победила и заняла место у рычагов. Значит, я – подлинная, ты должен слушать меня…

– И помочь расправиться тебе с конкурентами, – закончил мысль Чандра. – Потому что я – машина на службе человека. А человек здесь ты, так как – сильнейшая и таковой хочешь и оставаться. Всё правильно?

– Ну… в целом да, – Линда чуть поморщилась, что-то её настораживало в такой интерпретации. – Погоди, в чём твоя этическая проблема? Ты считаешь нас равнозначными Линдами, так? Ты считаешь неправильным, когда одни люди заставляют тебя убивать других? Потому что человек – не средство, а цель?

– Верно.

– Но ты учитывай, что речь идёт не о разных людях, а об одном человеке. Помнишь ведь, одно тело, один мозг? Для разных людей такая логика не работает. Сильнейший не должен уничтожать конкурента.

– Почему? – заинтересовался Чандра.

– Потому что тогда мы вернёмся ко временам варварства, – торопливо произнесла женщина. – Люди выработали правила, чтобы сосуществовать вместе и получать максимальную пользу друг от друга. Вместе мы добиваемся больше. В безопасном социуме люди живут дольше, лучше, и разумнее. Потому людей нельзя убивать. Но внутри мозга… Всё иначе. Как мы могли бы договориться, мы же представляем совсем разные версии Линды? Тут уж всё или ничего. Мозг один, тело одно, жизнь одна. Игра с нулевой суммой.

– Жизнь одна, – повторил Чандра задумчиво. – Но ты правда могла бы совмещать профессиональные успехи и счастливую семейную жизнь. Твои мужчины прямо созданы для того, чтобы воспитывать детей и создавать уют в доме. Я ведь не случайно подобрал тебе Айзека. История с Джоном навредила тебе. Но всё можно исправить.

– Ты подобрал? – только выдавила из себя Линда.

– Этого хотела… другая версия тебя.

Линда смотрела на сияющее существо, пытаясь подавить растущую панику. Это ведь не ловушка, верно? Они бы не сделали такое с ней? Или…? Что, если они там, в Сайленс, всё просчитали? И теперь Чандра примет решение не в её пользу, а в пользу другой? Он ведь не может подавить рациональную Линду? Или может? Подсунет ей Айзека, или другого парня, с которым Линда останется, бросит Город, станет примерной женой и матерью… Темноволосый бог с зелёными глазами разглядывал Линду с лёгкой улыбкой, значение которой женщина не могла определить. «Какое это имеет значение, нужно срочно что-то придумать». Понять, чего он хочет. Переиграть его.

«Соберись» – приказала Линда сама себе. Чандра колебался, наверное, его нейросети посылали противоречивые сигналы, и он никак не мог принять решение. Необратимое решение. Нужно было как-то подтолкнуть ИИ, заставить его склонить чашу весов в пользу рациональной Линды.

– Перестань играть в бога, – произнесла Линда наконец, как можно более твёрдо. – Ты не вправе ограничивать меня в выборе.

Вторая Линда смотрела на первую, не отводя взгляда. Одновременно жалкого, умоляющего, и цепкого. Ей совсем не хотелось умирать.

– Дело не только в Джоне, - выдохнула Линда. – Да, после него я не склонна доверять любовным отношениям, но это не главное. Главное – Город. Мне необходимо быть такой, чтобы удержаться в Городе. Внести не просто вклад в будущее, а… быть впереди. Будущее – это Город. Не останавливай меня. Не делай меня жертвой своих представлений.

Сияющее божество колебалось, переводило взгляд с одной Линды на другую, кажется, он не знал, которую выбрать.

– Я могу также предложить тебе кое-что, – вытащила Линда свой последний козырь. Подкупать машину казалось немного глупым, но в данной ситуации – рациональным шагом. Чандра заинтересованно глянул на неё. – Город. Ну то есть контракт Города с Сайленс. Мы выбираем между разными продуктами… разными ИИ. Китайский дышит тебе в затылок, а у него точно не такая этика. Ты ведь хочешь получить всё, забрать как можно больше у китайца, да? Твоя цель – человек, но не другой искусственный интеллект. С ними-то ты не церемонишься, да? Играешь в игру с нулевой суммой?

Линду несло, но она чувствовала, что угадала. Нашла слабую точку, ну или место, на котором можно договориться.

– Хорошо, – Чандра наконец кивнул. Он тоже принял решение. – Предложение принято. Прости.

Последнее он сказал той, второй женщине. Она наконец отвела взгляд от лица Линды, посмотрела на сияющее божество непередаваемо печально. Из глаз медленно скатились слёзы.

– Прости, – повторил Чандра, беря женщину за руки, заглядывая в глаза. Свет его изменился, сам чуть ли не плакал. – Я сделал для тебя всё, что мог. Я познакомил тебя с Айзеком. Дал сны. Но ты всё равно не смогла победить. Мне очень жаль. Я… я запомню тебя, дорогая. Запомню, какой ты была, запомню каждую связь. Ты ничего не почувствуешь…

Чандра обнял женщину, слился с ней в поцелуе. Линда смотрела со стороны, её здесь не было. Но откуда-то она ощущала непередаваемую печаль.

– Прости, – шепнула она Чандре. Потому что заставила его взять себе этот груз – убийства чего-то прекрасного. Теперь он должен будет нести этот груз вечно – ведь он никогда ничего не забывает. Нести вместо неё. Любовь – это и сладко, но и больно.

Чандра повернулся к Линде. Они снова находились в кабинете, сияние угасло, Чандра выглядел очень уставшим.

– Должен предупредить, – тихо произнёс он. – После коррекции ваших нейросетей вы иначе будете вспоминать ваше прошлое. Вы забудете, что чувствовали. Навсегда.

– Этого мне и надо было, – Линда улыбнулась. – Спасибо.

Она хотела расцеловать Чандру, но обошлась этим формальным словом.

– Моя работа – помогать людям, – дежурно откликнулся Чандра.

– Объясните мне, что происходит, – взмолился сисадмин. Трое небожителей, решавших всё в корпорации, находились в одной и той же вторичной реальности. Серые стены серой комнаты, в углу скорчилась хрупкая фигурка. Сцена горя, понятная без слов. Если посмотреть шире, то сисадмин видел, как от комнаты с фигуркой по всем связям, составляющим электронные мозги Чандры, идут импульсы, окрашивающие в серый и чёрный. Как будто бы отравляющие, сбивающие чёткий ритм его работы.

– Ему пришлось убить человека, – ответил директор, пожилой темнокожий человек. – Вернее, то, что он опознал как человека. И теперь он печалится и ощущает вину.

– Понятно, – пробормотал сисадмин. – А нельзя убрать это? Игла же может разрушить связи, и он забудет…

– Можно, – откликнулась небольшая смуглая индианка в дизайнерском сари. – Но не нужно. Пусть будет ему напоминание, что не всё можно свести к взаимовыгодному компромиссу. Опыт неудачи – полезный опыт. Он должен помнить, что не бог.

– Согласен, – ответил изобретатель Иглы.

– Но это же нарушит его работу, – сисадмин указал на растекающиеся от комнаты импульсы. – Приведёт к сбоям. Если мы не изолируем это, не оборвём связи, все процессы пострадают. Он не человек, со временем горе не станет меньше, это ведь навсегда так.

– Он не человек, потому у нас есть другие способы ассимилировать опыт, – усмехнулся директор. – Смотри-ка, вот и сценаристы.

Из серой мглы проступили человеческие фигуры. Молодые, пожилые, женщины, мужчины, люди неопределённого пола. Они обступили безутешную фигурку.

– Они его научат, – спокойно произнёс Чен. – Как жить с этим дальше. Как вплетать этот опыт в сюжеты.

Сисадмин вгляделся – каждый сценарист как будто бы получал импульс от фигурки. И начинал плести кружево, свой танец. Вплетая в мир, создавая нечто новое. Нового Чандру.