Он пришел из моих снов

Глава 1

Светлана Валерьевна возвращалась домой неторопливым, почти прогулочным шагом, целиком уйдя в собственные мысли. Впрочем, Светланой Валерьевной она была пока лишь в мечтах — тех сладких грёзах, где всё уже сбылось. Она понимала это с горьковатой ясностью: до настоящего момента, до той, которой она себя воображала, лежала ещё целая жизнь. Пока же она — просто Света, второкурсница психологического факультета, а в глазах большинства — и вовсе Светка. После пар она мыла полы на проходной завода. Этой жалкой полставки уборщицы хватало лишь на то, чтобы ютиться в девятиметровой комнатушке заводского общежития. Родители помогали, но Света всеми силами старалась вырваться из этой зависимости, слезть, наконец, с их шеи.

Она остановилась. До щемящей боли не хотелось идти домой — в тесную, душную бетонную коробку. Не хотелось браться за вечную канитель: уборку, стирку, готовку. Она знала: это неизбежно, надо, — но никак не могла отделаться от мысли, что всё это — бессмысленная суета, пожирающая лучшие годы, саму молодость. Перед глазами снова поплыли привычные картины: вот она — богатый, знаменитый психолог, её клиенты — мировые звёзды, а сама она живёт в огромном доме, где хлопоты по хозяйству берёт на себя прислуга. И не нужно будет делать ничего самой.

В самый разгар этих размышлений Светлана заметила парня. Он стоял всего в десяти шагах, и то, как он замер, показалось ей неестественным. Она сделала несколько неуверенных шагов к дому и застыла — он зеркально повторил её движение. Она прибавила шаг, и незнакомец, словно привязанный к ней незримой нитью, повторил всё в точности.

Нет, страха пока не было. Вечер стоял довольно светлый, по улице бродили прохожие.

«Сталкер? — пронеслось в голове. — Или бандит? Что ему нужно от меня? Одета бедно, взять нечего… Насильник? Вряд ли, — такие предпочитают глухие закоулки, а здесь оживлённый тротуар…»

Она резко остановилась, круто развернулась и стремительно пошла прямо на него. Тот замер.

— Ты кто такой и что тебе от меня нужно? — громко и с вызовом произнесла Света, остановившись в нескольких шагах.

Лицо парня оставалось маской — ни единой эмоции. Он лишь молча, едва заметно пожал плечами. Светлана внимательно, профессионально-пристально оглядела его, пытаясь зацепиться хоть за какую-то закономерность, всплывшую в памяти из учебников. Но ничего не находила. На вид — чуть старше неё, лет двадцати пяти. Аккуратная причёска, даже чересчур правильные, симпатичные черты лица — ни шрамов, ни пирсинга, ни одной броской детали. Руки ухоженные, с чистыми ногтями. Простые джинсы, футболка, кроссовки. Даже приглушённая цветовая гамма одежды не указывала ни на какие психические отклонения.

Постояв ещё немного в тщетной попытке разгадать его, она развернулась и зашагала прочь. С каждым метром она ускоряла шаг, а у самой общаги уже почти бежала. Влетела в подъезд, пронеслась по гулкому коридору и, дрожащими руками роясь в сумочке, начала торопливо выуживать ключи у самой двери. И тут он показался в конце коридора: медленно шёл в её сторону, а она всё никак не могла попасть ключом в замочную скважину.

Ключи выскользнули из её дрожащих пальцев и с резким звоном ударились о каменный пол коридора. Светлана оцепенела. В наступившей тишине каждый шаг приближающегося человека отдавался в голове гулким эхом. Разум кричал: «Кричи! Зови на помощь, кричи „пожар“ — соседи выскочат!» — но горло будто сдавило. Она не могла произнести ни звука, не могла пошевелиться — тело словно сковал паралич. Лишь противная дрожь пробежала по спине, когда незнакомец приблизился вплотную, нагнулся и поднял ключи. Одним точным, выверенным движением он вставил ключ в скважину, провернул, а затем мягко, без грубости, почти бережно втолкнул её внутрь. Вошёл следом и закрыл за собой дверь. Замок щёлкнул, и Светлана вздрогнула всем телом.

Что сейчас будет? — заметались мысли, лихорадочно перебирая варианты, к которым следовало приготовиться. Ограбление? Изнасилование? Он ударит меня?

Она понимала: нельзя паниковать. Нельзя показывать слабость, нельзя провоцировать. Медленно, будто боясь спугнуть зверя, она сделала несколько шагов вглубь своей крошечной комнаты и осторожно опустилась на диван — тот самый, что занимал едва ли не половину её жилья и служил одновременно кроватью. Постельное бельё давно просилось в стирку и, как всегда, не было заправлено. Светлана отодвинула скомканное одеяло и села прямо на мятую простынь, напряжённо выпрямив спину.

Незнакомец стоял у двери, не двигаясь с места, и медленно обводил комнату взглядом. Он рассматривал её жилище с холодной, оценивающей пристальностью. Светлана попыталась проследить за траекторией его взгляда: гора немытой посуды в раковине, ворох грязных вещей, брошенных у двери совмещённого санузла… Странно, но стыда за этот бедлам она не испытывала. Во всяком случае, не перед ним. Ей хотелось лишь одного — понять, что ему нужно, чего он медлит, зачем тянет эту невыносимую паузу.

Наконец парень пошевелился. Не торопясь, каким-то ритуальным движением он снял кроссовки, аккуратно поставил их у входа. Затем приблизился. Светлана вся сжалась в комок, но он лишь присел перед ней на корточки и, осторожно расстегнув молнии, стянул с неё сапоги — один за другим. Отнёс их к двери и поставил рядом с кроссовками.

«Всё. Обезоружил», — холодной иглой кольнуло в голове. — «Он знает: босиком я далеко не убегу. Теперь я в его власти».

Она скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться, спрятать дрожь, не выдать панику.

А он тем временем подошёл к раковине и — без тени эмоций, всё с тем же каменным лицом — принялся мыть посуду. Светлана смотрела, не веря глазам. Далее он взял веник и начал подметать пол. Затем он обшарил все ящики, рылся в коробках стоящих под столом. Когда его рука потянулась к ящику с нижним бельём, Светлана невольно напряглась, но тут же мелькнула спасительная мысль: «Пусть лучше делает с моими трусами что хочет, чем со мной». Однако парень, даже не взглянув на содержимое, задвинул ящик обратно и продолжил уборку. Он набрал воды в ведро, отжал тряпку и принялся протирать подоконник.

Светлана так и сидела не шелохнувшись, боясь даже вздохнуть полной грудью.

Интересно, — вертелось в голове, — это у него такое проявление заботы? Так он заботится о матери? Или это ОКР, и ему физически больно смотреть на беспорядок? А может, он ждёт благодарности? Хочет, чтобы я почувствовала себя виноватой за свою свинарскую жизнь?.. Если я сейчас встану и начну помогать — вдруг он воспримет это как вторжение и разозлится? А если продолжу сидеть — значит, я приняла его правила… Что же выбрать?

Пока она мучительно взвешивала варианты, парень уже закинул грязное бельё в машинку, а на газовую плиту поставил кастрюлю с водой и сковороду. Светлана отметила про себя: для пыток это не годится — по крайней мере, она очень хотела в это верить, отгоняя страшные картинки, услужливо подсовываемые воображением.

Вскоре по комнате поплыл умопомрачительный запах. Он отварил макароны и поджарил сосиски — больше в её холодильнике ничего и не нашлось, но этот простой ужин благоухал так, словно его готовил шеф-повар. Светлана понимала, что просто голодна, но знала и другое: когда она сама готовит те же макароны с сосисками, они никогда так божественно не пахнут.

Парень расчистил стол от всякой мелочи небрежно валяющейся на нем, а затем, словно в дорогом ресторане, красиво сервировал ужин: салфетки, вилки, ножи — всё из разных наборов, конечно, но выложено с какой-то неестественной аккуратностью. Светлана машинально отметила: «Если вторая тарелка для меня, понятно, почему нож у меня меньше, чем у него. Но с другой стороны — зачем он вообще даёт мне нож? Проверка? Хочет посмотреть, нападу я или нет?»

Он придвинул стол к дивану — так, что тарелка с ароматными, дымящимися макаронами оказалась прямо перед ней. Светлана уставилась в неё, с трудом сглатывая слюну.

«Боже, что я делаю… — пронеслось в голове, и она резко отвела взгляд. — Я веду себя как собака Павлова. Безусловный рефлекс, второй курс, билет номер шесть…»

Парень уселся напротив — на единственный в комнате табурет — и коротким, скупым жестом указал на тарелку: мол ешь.

Светлана покосилась на него, потом на еду. Мысли текли вяло: «Ага, конечно, сейчас… Что я — дура? Там либо отрава, либо снотворное…» Она снова посмотрела на парня: тот спокойно, без тени сомнения, принялся за свою порцию. Вид жующего человека, этот аппетитный запах, простое человеческое действие — как же это подействовало на неё! Слюны набрался полный рот. «Он же себе из той же кастрюли наложил, — лихорадочно успокаивала она себя. — Да и зачем травить? Проще просто задушить…»

И рука сама, помимо воли, рванулась к вилке. Ещё секунду назад Светлана боялась шевелиться — а теперь с какой-то животной жадностью заглатывала пищу.

Когда тарелка опустела — а случилось это с какой-то неприличной, почти звериной скоростью, — Светлана подняла глаза на незнакомца. Лицо его по-прежнему не выражало ровным счётом ничего, но она готова была поклясться: где-то там, в глубине, под этой каменной маской, он улыбается. Чуть заметно, уголками души, но улыбается. Сам же парень продолжал трапезу — медленно, почти церемонно орудуя вилкой и ножом, словно обедал не в убогой общажной клетушке, а в приличном ресторане.

— Ну… ты скажешь, кто ты и что тебе нужно? — попыталась произнести Светлана как можно твёрже, но голос предательски сорвался: вышло хрипло, сдавленно, жалко.

Парень тотчас поднялся. Ни слова, ни взгляда — только налил воды в стакан, поставил его на край стола возле неё и так же невозмутимо вернулся к еде.

— Спасибо, — выдохнула Светлана едва слышно, хватаясь за стакан и тут же мысленно проклиная себя. Я ничего ему не должна! Я ни о чём его не просила! Это он ворвался в мой дом, в моё личное пространство, и распоряжается тут, будто имеет полное право… — она жадно, большими глотками опустошила стакан.

— Спасибо, — повторила она, ставя пустой стакан на стол, и мысленно выругала себя с удвоенной яростью. Второе «спасибо» — за что? За стакан воды, которым он, видите ли, соизволил её одарить в её же собственном доме?!

Парень всё так же церемонно ел, не удостаивая её даже мимолётным взглядом. Светлана замерла, уставившись на жующего незнакомца, пытаясь хоть что-то понять, ухватить хоть какую-то зацепку. Тогда, повинуясь скорее привычке, чем разуму, она машинально поправила подушку и легла на диван — просто потому, что всегда ложилась после еды.

И в тот же миг её пронзила жгучая, леденящая мысль: «Дура! Что я делаю?! Зачем легла?! Он же расценит это как намёк… как приглашение… как призыв к действию!» Глаза расширились от ужаса, но резко вскакивать она не решилась — боялась ещё больше его раззадорить, спровоцировать. Она лишь внутренне сжалась в тугой комок, глядя, как он встаёт из-за стола. Но парень, не взглянув в её сторону, спокойно собрал тарелки, протёр стол и принялся мыть посуду.

Что дальше? Чего он ждёт? Должна же быть какая-то кульминация… Он либо нападёт сейчас, либо… — мысли метались, не находя опоры. Что вообще может быть «либо»?

Она увидела, как он направляется к ней, и волна жара прокатилась по телу, от макушки до кончиков пальцев. Она замерла, перестав дышать.

Он приблизился, спокойно взял её за руку и потянул вверх, заставляя подняться. Затем начал раздевать — без страсти, без похотливой дрожи в пальцах, без единого сального взгляда. Так, словно мать раздевает уставшего ребёнка перед сном. Светлана стояла на ватных, непослушных ногах, боясь шелохнуться. Он остановился, когда на ней остались лишь трусики и бюстгальтер — самые обычные, повседневные, совсем не те, что надевают, готовясь к чему-то романтическому. Светлане стало мучительно неловко. Она понимала: в любой момент он сдёрнет и эту последнюю защиту, — но всё равно хотелось прикрыться, скрестить руки на груди, сжаться. Но она знала, что делать этого нельзя, что любое резкое движение может быть расценено как сопротивление и терпела из последних сил.

А потом она заметила его взгляд. Вернее, ей показалось, что заметила. Пятно. Маленькое пятнышко от варенья на правой чашечке бюстгальтера — вчера нечаянно капнула и забыла застирать. Никто не должен был этого видеть. И вот сейчас, стоя перед этим молчаливым маньяком почти обнажённой, она почему-то до жгучего, невыносимого стыда покраснела именно из-за этого дурацкого пятна. Почему? Откуда этот стыд? Так не должно быть… — она попыталась мысленно взять себя в руки, но было поздно: щёки полыхали огнём.

Парень взял её за локоть — крепко, но без грубости, — и от этого прикосновения она снова вздрогнула всем телом. Он распахнул дверь ванной и уверенно, всё с той же неумолимой мягкостью, втолкнул её внутрь, закрыв за ней дверь.

Светлана осталась одна. Крошечное пространство между унитазом и душем — ванна сюда попросту не влезла бы. Она стояла, боясь обернуться и проверить, до конца ли он закрыл дверь, не стоит ли сейчас там, в проёме, глядя на неё. Для чего это? Он брезгливый, и я должна быть чистой? Или у него фетиш — делать это в душе, и он ворвётся, как только я начну мыться? Но не стоять же так до утра. Если она замешкается — он может разозлиться, начать бить. Надо пока играть по его правилам. Другого выхода просто нет.

Она сняла с себя последнее, включила воду и шагнула под упругие струи. Мылась — и ждала. Ждала, что сейчас откроется дверь, — но никто не врывался. Прошло минут двадцать; Светлана выключила воду и застыла в нерешительности, не зная, что делать дальше.

Дверь скрипнула. Сердце оборвалось и рухнуло куда-то в пятки. Вот и всё, — пронеслась последняя, прощальная мысль. Но в образовавшуюся щель просунулась только рука — одна лишь рука с большим банным полотенцем. Светлана заглянула в щель: его голова была отвёрнута, почти неестественно вывернута в сторону. Он не смотрел.

Она резко выхватила полотенце и закуталась в него, как в спасительный кокон. Постояла ещё немного, набираясь смелости, и всё же решилась выйти.

Диван был расправлен. На нём красовалось новое, чистое постельное бельё — то самое, что она берегла на чёрный день, когда старое начнёт расползаться от ветхости. Внутри шевельнулось что-то похожее на негодование, даже какая-то мелочная, собственническая обида, — но устраивать скандал из-за простыней она, разумеется, не собиралась. Просто встала возле дивана и замерла в ожидании.

Он подошёл. Осторожно, почти ласково надавил на плечи, усаживая, а затем и укладывая её на прохладную, хрустящую свежестью ткань. Укрыл одеялом до самого подбородка. Потом запустил руку под одеяло, нащупал край полотенца и потянул — мягко, но настойчиво, вытягивая его из-под одеяла, словно фокусник скатерть. Светлана судорожно вцепилась пальцами в край одеяла и натянула его почти до носа, сжавшись под ним в комочек.

Парень повесил влажное полотенце на сушилку, подошёл к двери. Так же плавно и бесшумно, как делал абсолютно всё в этот вечер, он надел кроссовки, выключил свет и вышел. Замок за ним щёлкнул автоматически.

Светлана сорвалась с места и кинулась к двери, зачем-то кутаясь в одеяло, хотя в комнате, кроме неё, никого не было. Защёлкнула дополнительный замок и прильнула ухом к холодной двери, вслушиваясь в удаляющиеся, затихающие шаги.

Немного успокоившись, она, не включая света, набрала стакан воды, выпила залпом и рухнула на диван, укрывшись одеялом с головой, точно ребёнок, прячущийся от ночных чудовищ. Сон не шёл. Мысли кружили в голове беспорядочным, изматывающим роем — и ни на одну не находилось ответа. Кто он? Зачем всё это? И главное — почему он её не тронул? Почему ушёл?

Она уставилась в потолок, едва различимый в полутьме. А что, если никакого маньяка и не было? Что, если я сама его выдумала? Отличница, помешанная на психиатрии, в конце концов свихнулась — классический сюжет. Может, у меня раздвоение личности? Это моя субличность — та часть меня, которой не лень убираться и готовить… А мозг, чтобы избавить меня от чувства вины, просто создал этого парня, убедительную галлюцинацию. Но, чёрт возьми, всё было таким реальным… — она тёрла пальцами край одеяла. Хотя так и должно быть. Для сумасшедшего его реальность — единственная и подлинная.

Уснула она лишь под утро, когда за окном уже начало сереть.

День прошёл всё в том же тумане размышлений. На лекциях и потом на работе, надраивая полы проходной, она только и думала, что о нём. Встретит ли сегодня снова? Что сделает, если увидит? Домой шла быстро, то и дело озираясь, но его нигде не было. У самых дверей общежития она выдохнула, позволила плечам расслабиться — и тут же снова напряглась, точно струна, когда шагнула в коридор и увидела его. Он стоял у её двери — так же молча, так же неподвижно.

Светлана замерла. Что делать? Развернуться и бежать? Но куда? Какой смысл? Когда-нибудь ведь всё равно придётся вернуться — а он будет ждать. Всегда будет ждать. Она собралась с духом, выпрямила спину и зашагала прямо к нему. Остановилась возле двери, задрала подбородок и посмотрела прямо в его ничего не выражающие глаза.

— Уходи. Мне ничего от тебя не надо. У меня чисто — я больше не мусорила. А на ужин я закажу пиццу. Так что ты мне больше не нужен. Можешь искать себе какую-нибудь другую дурочку, которая позволит над собой командовать.

Парень молча поднял руку, в которой держал чёрный непроницаемый пакет, и раскрыл его. Оттуда вырвался густой, пряный, сводящий с ума аромат. Светлана невольно, инстинктивно заглянула внутрь: раки — крупные, алые, только что сваренные, и бутылка её любимого вина. Это было то, что она обожала больше всего на свете.

Откуда он знает? Откуда он знает эти мои слабости? Я же вчера и рта не раскрыла… — в голове опять всплыла та, ночная, мысль: он не настоящий. Она незаметно, будто поправляя одежду, ущипнула себя за бедро — больно, очень даже больно, а он не исчез, не растворился в воздухе, всё так же стоял и ждал.

Она достала ключи и открыла дверь. Распахнула — но не пригласила войти, просто замерла на пороге, и сама почему-то не заходила, будто ожидая, что он сделает. Он шагнул внутрь и принялся разуваться. Она прошла следом, закрыла дверь. Справившись со своей обувью, он повернулся к ней и присел, протянув руки к её сапогам.

— Не надо! — выкрикнула она резко, но тут же опомнилась и продолжила уже спокойнее, почти по слогам: — Я сама могу разуться. Я не маленькая и вполне дееспособная.

Парень не выразил ни тени эмоций. Поднялся, прошёл в комнату и начал накрывать на стол, распечатывать вино.

Она уселась на диван — как вчера, — он устроился на табурете напротив. Светлана подняла налитый бокал, пригубила. Он не смотрел на неё: склонив голову, аккуратно и сосредоточенно чистил раков, откладывая нежное мясо в блюдечко. Она поставила бокал и потянулась за раком. Парень быстро, но плавно перехватил её руку, забрал рака и пододвинул к ней блюдечко с уже готовым, очищенным мясом.

— Ну и в чём тогда прикол, если их нельзя самой чистить? — недовольно бросила она.

Парень мельком взглянул на неё, сунул отобранного рака обратно в её пальцы и решительно придвинул блюдечко к себе. Начал есть — неторопливо, со вкусом. Светлана повертела рака в руках, вздохнула и снова уставилась на своего гостя.

— Может, сейчас ты хотя бы скажешь, как тебя зовут?

Он отложил еду, аккуратно вытер губы салфеткой.

Наконец-то! Сейчас заговорит… — сердце ёкнуло в груди. Но парень просто встал из-за стола, медленно подошёл к ней, наклонился — и нежно, едва касаясь, поцеловал в губы.

Жар пробежал по всему телу — стремительный, обжигающий, как молния. Мелкая дрожь рассыпалась по коже, будто сыпь от какой-то неведомой, счастливой болезни. Сердце забилось резче, громче, а губы запылали, запоминая его вкус — что-то невыразимо прекрасное, чего в реальной жизни просто не могло существовать. Парень выпрямился, собираясь вернуться на место, но она не дала. Схватила его за руку — сильно, почти грубо — потянула на себя, а затем сорвалась с дивана, бросилась ему на шею и с жадностью, с голодом впилась в его губы. Она сдирала с него одежду — резко, бесцеремонно, не терпя промедления, — он тоже раздевал её в ответ, но иначе: плавно, трепетно, с какой-то немыслимой нежностью. А дальше была ночь — ночь любви, самой настоящей, самой ошеломительной в её жизни. Случилось то, чего она не испытывала никогда и ни с кем. Ей было так хорошо, как не бывало прежде. Он чувствовал её — каждое желание, каждое движение, — угадывал, когда нужно быть ласковым, а когда — настойчивее, твёрже. Уснула Светлана с широкой, счастливой, глупой улыбкой, обвив его руками и ногами.

А утром, ещё не открыв глаз, ещё плавая в тёплой, блаженной неге, она потянулась к нему рукой — и не нащупала ничего, кроме смятой простыни. Глаза распахнулись. Улыбка медленно сползла с лица. Его нигде не было. Она села на диване, недоумевая, пытаясь осознать — случилось ли всё это на самом деле или было лишь сном, игрой воспалённого воображения. Перевела взгляд на стол, где вчера стояли раки и вино, — но стол был идеально чист, прибран, и лишь на самом краю лежала небольшая книжечка.

Светлана протянула руку, взяла её — и узнала. Её дневник. Тот самый, потерянный месяц назад в парке, который она уже отчаялась искать.

В нём было всё. Вся её жизнь. Её мысли, её вкусы, её потаённые слабости и дерзкие желания. И — портрет идеального парня, собственноручно составленный ею однажды дождливым вечером: молчалив, внимателен, заботлив — и чтобы ничего не требовал взамен.

Сначала нахлынула паника — ледяная, липкая: он читал, он всё знал, он просто играл по её же правилам. Потом — злость: жгучая, почти детская обида на него, на его молчание, на эту невыносимую, выверенную идеальность. А потом пришло облегчение — тёплое, разливающееся по груди: он никакой не маньяк. Он просто дурак, который всё понял слишком буквально.

— Ну, сегодня я тебе устрою, — произнесла она вслух, и губы сами собой растянулись в широкой, почти хулиганской улыбке. — Придурок… «Молчаливый» — это значит умеющий слушать, а не немой, как рыба!

Она громко, от души рассмеялась и отшвырнула дневник в сторону.

День прошёл в счастливом, томительном ожидании. Светлана улыбалась всем и каждому: солнечным бликам на партах, случайным прохожим, даже ворчливому вахтёру на проходной. Лекции пролетели как в тумане, работа и та не казалась унылой повинностью. Домой она шла, снова озираясь по сторонам, но теперь не со страхом, а с замиранием сердца, с азартным предвкушением: вот сейчас, сейчас он выйдет из-за угла… Но ни по дороге, ни возле двери её комнаты его не было.

Весь вечер она просидела в одной позе, глядя в одну точку, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Ждала, надеялась, что сейчас раздастся стук. Но ничего не произошло.

На следующий день на смену ожиданию пришла паника. Мысли путались, скакали: Было ли это на самом деле? Или он, всего лишь плод моего воображения, и никакого парня никогда не существовало? Вечером она возвращалась домой медленно, будто давая ему время, давая все шансы появиться, как в тот первый раз. Но чуда не случилось.

Следующий день был выходным, ни учёбы, ни работы, и она просто бродила по городу. Искала его. Кидалась к людям, в которых мерещились знакомые черты. Прохожие шарахались, она извинялась, отступала и снова шла, вглядываясь в лица. Парк, площадь, торговый центр — она обошла, кажется, полгорода, но его не было нигде. А вечером, уткнувшись лицом в подушку, она лежала и плакала — беззвучно, лишь наволочка становилась мокрой от её слёз.

Значит, я была нужна ему на один раз. Просто поиграл, добился своего — и выкинул, как ненужную игрушку. Да что я за психолог такой, если сразу его не раскусила?..

И в этот самый миг — стук в дверь.

Светлана вскочила, принялась судорожно вытирать покрасневшие глаза. Мозг твердил холодное: это не он. Это соседка за солью, переписчик, торгаш с пылесосом — да кто угодно, только не он. Но сердце — упрямое сердце — громко колотилось и твердило обратное.

Она медленно подошла к двери, протянула дрожащую руку и открыла — даже не спросив, кто там.

На пороге стоял он. И — впервые — с широкой, открытой улыбкой, за которой блестели ровные зубы. В уголках глаз собрались лучики-морщинки и от них невозможно было оторваться. В вытянутых руках он держал коробку, обёрнутую нарядной ленточкой, и на коробке отчётливо красовался рисунок фена — того самого, дорогого, фирменного, как у Надьки с параллельной группы. Тот, на который она копила весь год и так и не накопила. Конечно, дневник... Оттуда он и знает. Она смотрела на подарок и не понимала: для чего этот жест?

Она подняла на него взгляд — безучастный, почти стеклянный, — и увидела, как улыбка медленно сползает с его лица. Но он тут же затараторил — быстро, будто боялся, что его сейчас перебьют, не дадут договорить:

— Привет, меня Андрей зовут! Слушай, прости меня, что пропадал. Я, короче, вот… — он кивнул на коробку, — ждал доставку из интернет-магазина. Я не мог без него прийти — ты бы меня убила за дневник! А так — с подарком, о котором ты мечтала, — и ты меня простишь…

Он снова улыбнулся — робко, почти виновато — и опять убрал улыбку, заметив, что Светлана молча, без единой эмоции берёт коробку и так же равнодушно ставит её на тумбочку у входа.

— Ты не подумай, — зачастил он снова, проглатывая окончания, — я знаю, что ты психолог и сейчас, наверное, думаешь, что я пытаюсь тебя купить. Это вообще не так. Я просто хочу сделать тебе приятно. Ты же сама писала, что мечты должны сбываться, — ведь правда?.. — он заглянул ей в глаза, пытаясь поймать хоть искру, хоть отклик, и, не дождавшись, снова затараторил: — Я знаю, я очень много болтаю, я ничего не могу с собой поделать, такой уж характер. Но, клянусь пыльными ступенями всех индийских богов, если ты дашь мне шанс, я болтать буду только с мужиками на работе, а с тобой — ни слова, ни полслова, ни звука…

Улыбка сама собой начала расцветать на лице Светланы — медленно, как распускается цветок на рассвете. Ей стало невероятно смешно от этой нелепой, трогательной, совершенно дурацкой клятвы, и вдруг — до жгучего желания — захотелось, чтобы он говорил. Говорил, говорил, говорил — без умолку, без остановки, — а она будет слушать, просто слушать и таять от звука его голоса.

— Будешь молчать только тогда, когда я буду делать так, — произнесла она и кинулась ему на шею, впиваясь своими губами в его!

Конец.