Он не считал себя героем...

Глава 1

Истинное геройство заключено не в руках, а в сердце и в голове.

Герман Мелвилл

Вместо предисловия

История, которую я хотел бы вам сегодня рассказать, необычная, потому что её герой, реальный участник боевых действий, всю жизнь считал себя предателем. Он умер давно, запретив родственникам праздновать свой 95-летний юбилей. Я давно хотел опубликовать его необычную историю, но все просили этого не делать: «Пиши о героях, а он всё-таки в фашистском лагере сидел».

Значит, герой – это только тот, кто с оружием в руках сражается с врагами на поле боя? Или куёт победу в тылу? А как же те невинные жертвы войны, на долю которых выпали страшные испытания? По-моему, они тоже – герои, о которых мы должны знать и чтить память о них. (Из уважения к герою моего рассказа все имена были изменены, повествование я буду вести от 3-го лица, как будто я там был и всё это видел).

I

Снег падал крупными хлопьями на грязную, разбитую тяжелой военной техникой дорогу, по которой почти бежали уставшие мужчины, женщины и дети. Подгоняемые грозными выкриками конвоиров на мотоциклах, люди спотыкались, падали, пытались быстрее перебирать мокрыми и окоченевшими ногами. Ещё час они двигались в этом бешеном темпе, но многие не выдерживали и падали замертво, немецкие солдаты, идущие следом за пленными, привычно и равнодушно стреляли по упавшим короткими автоматными очередями, а один молодой фашистик старался каждое тело переехать на своём громко рычавшем мотоцикле.

Стемнело, снежная туча куда-то исчезла, на небе ярко светила почти полная луна. Нестройная колонна добралась до небольшой деревушки. Всех завели в старый амбар, который заперли снаружи на большой ржавый замок, выставили немногочисленную охрану из автоматчиков, остальные солдаты и офицер расположились в тёплых домах рядом. Пленные слышали их громкую отрывистую речь, радостные возгласы, потом офицер завёл свой патефон, который всегда возил с собой, и какая-то немецкая певица стала раз за разом исполнять уже всем известную, но непонятную весёлую песенку, а пьяные мужские голоса ей дружно подпевали.

В амбаре уже все давно забылись чутким, тревожным сном. Хорошо, что на полу было много сухой соломы. Чтобы согреться, едва знающие друг друга люди, сбились в одну большую кучу.

Один угол крупный седовласый старик Пахом, негласный лидер колонны, сделал общественным туалетом, это место слегка огородили досками, лежащими около одной стены. Ни воды, ни еды не было. Чтобы напиться, люди просовывали между широкими щелями в стенах руки, смачивали в снегу возле амбара кусочки ткани с одежды и выжимали капли воды в рот. Утром конвоиры бросят в толпу несколько грязных буханок хлеба, но драки не будет. Пахом уже давно назначил людей, распределяющих между всеми разломанную еду, больше всех отдавали детям, хотя шансов выжить у них почти не было. Но сейчас надо было всем отдохнуть и набраться сил.

II

Одна женщина, которая больше всех заботилась о детях в колонне пленных, заметила в углу парня, на которого падал слабый лунный свет из разбитого амбарного окна. Он сидел особняком ото всех, изредка вытирая рукавом изорванной телогрейки мокрые глаза. Было видно, что его что-то мучило, истощало изнутри. Два дня, пока они шли, он отказывался есть и отдавал свой кусок хлеба самому слабому мальчонке в изорванной одежде.

Женщина подошла к нему и села рядом. Какое-то время они молчали.

- Тебе больно? Почему ты плачешь? – внезапно прервала тишину женщина.

- Я Родину предал, - не сразу ответил парень.

Она ожидала услышать всё что угодно, но только не эти слова.

- Почему ты так говоришь? Из-за того, что в плен попал? Мы все сейчас в плену…

- Нет, ты не понимаешь…

- Объясни, постараюсь понять.

- Зовут меня Краснов Георгий…

- Очень приятно, Гоша, а меня Татьяна зовут, - перебила она говорящего, была у неё удивительная привычка, которые называют «некрасивыми», - перебивать.

- Я сам из Сибири. Город Абакан знаешь? Не знаешь, конечно. Родился я в деревне в восьмидесяти километрах от него.

- Нет, не знаю.

- Жил, матери помогал, отец у нас умер еще, когда мне шестнадцать было, а сестре -восемь, работал в колхозе пастухом, овец пас, мама в школе учительницей была, сестрёнка Машенька у неё же училась. Бывало, придёт домой и спрашивает: «Мама, а ты мама или Анна Владимировна?». Мама, смеясь, отвечала: «Да мама, мама, но в школе - Анна Владимировна!»

Я с детства слишком жалостливым был, не то, что курице голову отрубить, каждую муху жалел. Когда приходило время овец колоть, я прятался, а мужики смеялись, а мама меня всегда защищала.

Началась война, принесли повестку, так я с матерью поругался! Говорю ей: «Не пойду на фронт, не буду я убивать! Это же грех по живым стрелять!», а она мне: «Так они же фашисты, враги!»

- Нелюди они… - перебила Татьяна сдавленным от волнения голосом.

- Это сейчас я понимать стал, но тогда сказал: «А я не буду стрелять! Грех это! Я лучше в плен сдамся!» Мать долго плакала, но на фронт я всё-таки пошёл. Какой же я был дурак! Провожали нас всей деревней, правда, на матери лица не было! Сестрёнка говорила: «Я тебя, Гошенька, ждать буду, только вернись!», а я ей: «Хорошо, обязательно вернусь». Я и её обманул! Мама, перед тем как нас посадили в полуторку, шепнула мне: «Сынок, только в плен не сдавайся: перед людьми стыдно будет». Стояла она там ещё долго, пока совсем из виду не пропала.

- Мы, матери, такие. Мы не только вас, сыновей, любим, хотим вами гордиться. Ружьё-то поднял?

- Конечно, поднял! Ротный у нас грозный был. У него все в атаку ходили, не потому что боялись, потому что уважали.

- И ты ходил?

- И я ходил. С криком «ура» со всеми бежал, но не стрелял, пока Митьку из деревни нашей, друга детства моего, фриц штыком не заколол, а если бы я выстрелил, он до него не добежал бы. Тогда вспомнил я слова матери и понял: «Что же я делаю! Они же наших убивают!», тогда я в том бою троих убил, но не повезло. Вражеский снаряд рядом упал, очнулся и вижу: лежит командир мой, там ещё ребята совсем молоденькие лежат, все в крови, столько её было, что земля грязно-красного цвета стала. Они все мальчишки, как и я. Рядом смотрю – командир, бледный весь лежит, я с себя шинель скинул и гимнастёрку зачем-то, от исподнего оторвал ленту, пытался у командира кровь остановить, потом его на себе тащил его, а он: «Спасибо, Георгий, не знаю, что бы без тебя делал, пропал бы…», а тут фрицы нас окружили, командира одним выстрелом убили. Потом была длинная дорога, один я из отряда остался, а тут вы идете, так я к вам попал. Я же в одном грязном исподнем, а холода не чувствовал. Кто-то из ваших сунул мне рваную телогрейку…

- Это Пахом, я его попросила, тебя всего трясло, сляжешь – расстреляют, - перебила Татьяна.

- Спасибо, но не надо было. Вы предателю помогли: командира не спас, маму подвел, в плену! – было видно, что Георгий мучается, словно эти слова диктовала ему израненная душа.

- Да что ты такое говоришь?! Ты же герой, командира пытался спасти, троих уложил, в живых остался…

- А кто это доказать сможет? Может быть, я все тебе наврал?

- Нет, Гошенька, я тебе верю, если бы ты обмануть пытался, то не стал бы себя предателем называть и так мучиться!

- Добрая ты, Таня, спасибо, что выслушала, но этот груз со мной теперь навсегда останется! А как ты здесь оказалась?

- Долго рассказывать, Гошенька! – усталым шепотом ответила женщина.

- А я все равно спать не могу… Нет, коли отдохнуть хочешь, иди, я пойму, - Георгий уже давно говорил тихо, понимая, что обессиленным людям сейчас нужен крепкий сон, а не его муки совести, но Татьяну молодой солдат отпускать не хотел, и она это чувствовала. Женщина придвинулась к пареньку и почти на ухо стала рассказывать свою невесёлую историю.

III

- Жила я со стареньким отцом в Латвии. Мне было пять лет, когда умерла мама. Красивая, сильная, настоящая русская женщина! Отец-то мой в Латвии родился, но убежал из дома, воевал против белых, он намного старше мамы был, а её первой не стало. Отец расхворался, собрал меня и весь наш небольшой скарб, и уехали мы с ним в Латвию, к родственникам, да жили там двадцать лет. Там же я Яниса встретила, по-нашему, Ивана. Сыночка ему родила, а он, подлец, как только узнал о ребёнке - сбежал! Но не о нём сейчас речь, чтоб ему... Очень я любила сыночка своего Ванечку, дед его баловал, на рыбалку с собой брал. Бывало, идет с удочкой, а она длинная, всё упасть норовит, а он так серьёзно её держит… А я смеюсь, а Ванюшка сердится, пальчиком мне грозит…

Георгий посмотрел на Татьяну: в лунном свете её глаза блестели, в дрожащем от волнения голосе слышалась великая любовь матери.

- Потом, когда война началась, фашисты пришли в нашу деревню. Выгнали всех из домов жить в сараи. Стали на работу молодых парней и девушек забирать. Однажды Ванечка бросил в офицера яблоком с криком: «Уходите из нашего дома, фашисты поганые!» Попал фрицу в голову, тот рассердился, достал пистолет, стал по земле вокруг ребёнка палить, изверг! Мой отец собой Ванечку закрыл, в ноги к офицеру упал… Спас он внучка своего, а ночью у отца сердце не выдержало, умер старик, а мне с маленьким пришлось убежать… Год бегали, а всё равно поймали нас, нелюди!..

- А Ванюшка твой - один из ребятишек в колонне? – спросил Георгий, кивнув головой в сторону небольшой кучки спящих пленных детей и взрослых.

- Нет, нас в первом же лагере разделили. Его увели в детский барак, меня – в женский. Первое время я ночами каждый день к нему бегала. Щели между досками, прямо как в этом амбаре, широкие были, я ему, кровиночке моей, хлебушек через них передавала, он всё время кушать хотел, исхудал, одни глаза на личике бледненьком остались… - Татьяне было трудно это рассказывать, но она мужественно продолжила.

- Много было женщин с детишками… Детям разрешали видеть матерей, когда генерал фашистский приезжал. Сидел на стуле с пистолетом в пенсне, смотрел, как женщины с детьми слезами обливаются, потом считал до трёх, если ребёнок до всех не добегал, генерал по нему, как по зайцу, на глазах матери палил!.. Многие ребятишки так страшно умерли!.. Ты бы видел этих детишек! Маленькие, исхудавшие, кожа да кости! Зубы крошатся, головки наголо побриты, чтобы вшей не было, по всему телу синяки, то там пнёт кто-нибудь, то ударит за то, что ходили медленно. А откуда они, маленькие, сил-то возьмут: кормили их, Гошенька, очень плохо! – слёзы двумя мутными реками бежали по грязному лицу совсем ещё молодой женщины.

- В очередной раз приношу Ванечке покушать, а его нет… Дети в бараке сказали, что он умер, а его тело унесли к большому дому с постоянно дымящейся трубой. Я сразу поняла, что в печи маленькое тело моего сыночка сожгли, даже проститься с ним не дали. Мне одна женщина в бараке шепнула, что кровь у наших детей эти нелюди для своих раненых брали да опыты страшные на маленьких ставили… - Татьяна уже не смогла сдерживать рыданий, она уткнулась в плечо Георгию, её тело беззвучно сотрясалось.

Георгий чувствовал себя виноватым за то, что Татьяна снова пережила потерю сына, он обнял её, и несколько минут оба молча плакали.Вдруг и к нему, и к ней пришло понимание, что они не одни в своём горе, и от этого стало немного легче.

Татьяна вытерла лицо полосатым рукавом арестантской робы. Её руки были очень тонкими и бледными, казалось, что через прозрачную кожу просвечивали кости пальцев.

- Завтра нас, наверное, разделят… - с грустью, но уже почти спокойно проговорила Татьяна. - Сделают разные колонны из мужчин, женщин, а детей жалко, их в Саласпилсский лагерь уведут, не выживут они там…

- Что это за лагерь?

- Там на детях немецкие врачи опыты разные ставят, яды испытывают и смотрят, изверги, как маленькие мучаются! - слёзы снова покатились по её щекам, к горлу Георгия подступил ком.

- Тихо-тихо, - он обнял Татьяну, начал прижимать её голову к своей груди и целовать в лоб, как его когда-то успокаивала мама.

- Спасибо тебе, Гошенька, что выслушал, долго я эту боль в себе носила, у них даже плакать нельзя – нелюди! А ты никакой не предатель, мало ли что в сердцах матери сказал! Ты же тогда не знал, что это фашистские изверги! Ты оружие не бросил, командира до последнего защищал… Все под Богом ходим, Он-то знает, что у кого на сердце. Только почему Он позволил маленьким так мучиться?

- Ты, Таня, не гневи Его, они там ангелами в Раю будут! – уверенно сказал молодой солдат.

- И то верно… - согласилась с ним женщина.

Через какое-то время они забылись тревожным, коротким сном. А утром, как и сказала Татьяна, колонну разделили, их пути разошлись, только несколько ребятишек и взрослых остались лежать на холодной земле амбара.

«Отмучились», - с каким-то облегчением подумал про себя Георгий, попрощался глазами с уходящей в другую сторону женской и детской колоннами и, подгоняемый резкими окриками немецких конвоиров, почти побежал в своё будущее, которое пока у него было.

Эпилог

Концлагерь, в котором находился Георгий, освободили в 1944 году. Всех, кто там был, посадили в вагоны и отправили в Сибирь, в советский лагерь, потому что посчитали, что они предатели Родины, так как не сбежали и остались в живых. Когда он рассказывал историю, как он на фронте был, как снаряд разорвался и как он пытался своего командира с поля вытащить, ему не верили, на все его рассказы ответ был один: «Нет свидетелей – значит, ничего не было».

«Непредателя в свой лагерь бы не посадили», - часто повторял про себя Георгий. Почему не бежал? Он до конца жизни сожалел, что из их барака никто не бежал. Жили дружно, общее горе и страх сплотили. А когда вместе, тогда не так страшно. А ещё перед глазами застыли истерзанные жестокими немецкими овчарками трупы беглецов. Конечно, было страшно!

Все годы, проведённые в Сибири, его терзали муки совести. Каждый день Георгий вспоминал глаза матери, когда она услышала те страшные слова, фронт, последний бой, убитых товарищей, бледное лицо командира, которого не успел спасти, концлагерь. От этого ему становилось невыносимо больно. Всё это сильно давило на Георгия, но было и одно светлое воспоминание о Татьяне – единственном человеке, который увидел в нём что-то особенное и поддержал в трудную минуту. Он решил её разыскать, приехал в Латвию, но, оказалось, что женщина домой из Сибири не вернулась – больше он о ней никогда ничего не слышал.

Домой, в Хакасию, мужчина решил не возвращаться: мамы уже могло не быть в живых, а в глаза Машеньки, родной сестры, ему смотреть было стыдно и больно. И он решил – пусть уж все считают его без вести пропавшим. Но Георгий не знал, что родные не перестали его искать. Сестра Маша не дожила до счастливой для всех вести, что брат жив и живёт в Латвии. Её дети, родные племянники Георгия, приехали и забрали старика домой. И они, и Мария считали, что он – настоящий герой, и от этого ему было очень больно. Он умер в 2018 году с твёрдой уверенностью, что он – предатель.

PS. История, которую я сейчас рассказал, действительно заставляет задуматься. Мужчина столько лет прожил с твёрдой уверенностью, что он – настоящий предатель. Нет, я категорически с этим не согласен! Иногда я задумываюсь: а смог ли я выдержать всё то, что перенёс герой моего рассказа?

Мне, кажется, эта история - доказательство того, что молчать – это большой талант, вот только порой стоит суметь простить себя, тогда можно будет сказать, что подвиг – это всё кроме славы. Георгий преодолел свой страх из огромной любви к Родине, маме, сестре и одним из первых пошёл на передовую. Пусть он, как верующий и малоопытный человек, сказал матери слова, которые не должен был говорить, пусть он не смог спасти командира и не пытался бежать из концлагеря...

Это так! Мне очень жаль, что он так и не простил себе, и не понял, что он – герой и совершил настоящий подвиг! Он преодолел естественный для всего живого страх за собственную жизнь и не покинул поле боя, хотя мог. Он не сдался в плен добровольно и не сломался в нечеловеческих условиях фашистского плена. Он не смог защитить Родину с оружием в руках – и это мучило его всю оставшуюся жизнь до самой смерти. Только предателем Георгий никогда не был: не осталось в живых свидетелей его героического поведения в бою. Никаких наград за Победу в Великой Отечественной войне у него нет, а это, по-моему, неправильно!

Этот рассказ я посвящаю всем тем, кто в силу сложившихся обстоятельств, не смог совершить героический поступок на поле боя или в тылу, но не предал ни себя, ни других в фашистских лагерях, продолжал любить свою Родину.

Вечная вам память и слава, невинные жертвы войны!