Омут

Глава 1

А колёса стучат и стучат… Почему так сложно иногда замечать такие очевидные вещи? Мой поезд не стоит – он мчится. Но куда? Вот уже целую вечность за окном пылает невероятной красоты закат. Солнце вот-вот коснётся края земли. Но нет, не коснётся. Недаром вагон пуст – такое днём нечасто встретишь. Недаром пропало ограждение путей, исчезли решётчатые стены, растворился потолок из гофрированного металла… Уже не мелькнут за окном дома, не пронесутся мимо ребристые стены туннеля. Есть лишь чистая гладь да рельсы, лишь я да мой закат.

Часы встали, телефон сел. Конец времён, который вовсе не обязан быть концом всего сущего. Просто мир почти потерял своё четвёртое измерение, закостенел, застыл. Почти, иначе бы перестал существовать и я. Мысль не родится в безвременье, а я, кажется, существую только благодаря моим думам.

Лукавлю: кроме всего прочего остались ещё мои воспоминания. Воистину целый мир, нет, сотни миров. Я сгину тут, но зато мне довелось прожить сотни жизней за одну. Пусть и все почти в сослагательном наклонении. И теперь я снова бросаюсь в этот тихий омут. Пытался сохранять спокойствие, бдительность. Хоть какой-то здравый смысл. Но вот беда: я не помню, когда привычный мир скончался. В голове есть лишь «до» и «после». До… Сколько же времени должно было пройти, что мне уже настолько равнодушно произошедшее? И где та грань? Где точка невозврата?

Омут затягивает. Мой покой всегда был там, на дне, далеко в прошлом. Но там было слишком много. Слишком много того, что я запретил себе забывать. Огромное число раз я отмахивался от воспоминаний. Ведь здесь и сейчас я могу исчезнуть в любой миг. Чудеса закончатся, и поезд на бешеной скорости сойдёт с рельсов. Я пытался сделать хоть что-то… Рукоять аварийного тормоза оказалась податливой. Слишком. Поезд даже не дёрнулся. А миг спустя на её месте ничего не оказалось. Лишь ровная стенка. Это был первый приступ отчаяния. Самый сильный, предопределивший всё.

Силы не иссякли, руки опустил я вполне осознанно. Мой омут принял меня… Детство. Пора неосознанного солипсизма. Но что делать, если оказывается, что весь мир против тебя? Именно так. Уже позднее вопрос будет поставлен иначе: что, если это я против всего мира? Это потом. А сейчас свои ошибки легче переложить на широкие плечи большого и сильного Мира. Ведь тогда себя жалеть легче. Миропонимание жертвы. Хозяина, ставшего жертвой. Ни того, ни этого никогда не было. Не было жертв, не было хозяев, но так ведь проще? И винить, винить, винить. Перед глазами сотни ярких неправильных картинок, обрывков цветастых расплывчатых акварелей, где глупые краски вопреки воле художника таки смешались. Детство… Слишком много всего, чтобы выделить что-то одно, самое-самое. Слишком отличное от нынешнего восприятие.

А потом было отрочество. Казалось, я стал взрослее. Но почему же тянул за собой эти волокуши. Тянул за собой волокуши жертвы. Повторяя из раза в раз, что это не я против всех – это все против меня. Повторяя до сбивающегося дыхания, до сипов в пересыхающем горле. Как же я тогда ещё не понял, что постоянное противопоставление «их» и себя ни к чему не приведёт. Если я не в силах был изменить себя самого, какой же глупостью было бросать вызов всему миру! Или были силы, но не было желания? Не знаю, теперь уже и не скажу наверняка. Но вот что точно: тогда я впервые почувствовал это по-настоящему. Чувство, что в полной мере ощутил лишь позднее.

Отрочество переросло в юность. Угрюмоватый неказистый мальчишка перерос в нелюдимого молодого человека с вечно усталым, вечно печальным лицом. С глазами непонятного грязного цвета, смотрящими вечно либо вглубь, либо куда-то поверх. Такими они и остались, только взгляд со временем сделался из тяжёлого равнодушным. Да, несмотря ни на что я завёл энное количество знакомых, некоторых в лучшие времена даже осмеливался считать за близких товарищей. Что там скрывать, я нашёл пару-тройку настоящих друзей. Но, похоже, главный промах мой был в том, что я никогда не держал людей, как бы дороги они мне ни были. Глупец! Шло время, мы взрослели, разлетались по миру. Я отпускал их с улыбкой, с надеждой за них. Скрепя в тайне сердце. И шёл дальше жертвой. Жертвой собственных ошибок и собственного же одиночества…

Мне кажется, или солнце за окном стало ниже? Как ни прискорбно, я не могу однозначно это определить. Всё с той же размеренностью постукивают колёса вагона на стыках рельсов. И ничего. Из-за этого постоянства кажется, будто вокруг тишина. Вязкая, густая, томящая. Все места свободны, но мне занимать одно из них тяжело. Слишком тяготит, что вокруг вообще никого нет. И я стою, обвившись вокруг поручня.

Похоже, времени у меня навалом. По крайней мере, я понятия не имею, когда эта непонятная передряга закончится, поэтому исходим из этого. Совершенно нет смысла орать раненым мамонтом, ничего не изменится, если сейчас сползти на пол и начать кататься в рыданиях по прожитой-прожжённой жизни. Почему бы просто снова не вернуться назад? В мой любимый омут. Хотя, откровенно говоря, жизнь оттого и прожжена, что вспоминать приходится лишь в общих словах. Хотя есть несколько событий, от которых след остался глубокий…

Тогда я первые чётко и ясно осознал, что между мной и моими сверстниками ширится пропасть: они уходят всё дальше вперёд, а я, застывший, остался где-то позади. Друг позвал, по его просьбе я стал крёстным отцом для его сына. До меня не сразу дошло. Но отчётливо помню, насколько я был поражён этой мыслью, когда в полумраке церкви держал на руках младенца. Рядом плакали дети, мой же крестник был спокоен. С тихим удивлением смотрел он на убранство места, столь чудного, диковинного для его младого восприятия. Мерцали свечи. А в голове всё крутилось, что вот оно, продолжение круга жизни – у меня на руках. Жизни другого человека, проходившей, кажется, уже не зря. Я оказался причастен к светлому таинству, но на душе была лишь тяжёлая маслянистая грусть.

Это было начало. Начало конца. Прошло несколько лет, крестник подрос, не раз я приезжал в дом счастливой семьи. Друг малость раздобрел, стал донельзя хозяйственным, однако это отнюдь не мешало ему оборачиваться самым настоящим хлебосолом, стоило заглянуть на огонёк нужному человеку. Жена его нередко присутствовала при наших разговорах. Такая жизнерадостная, такая деловая, она частенько в шутку укоряла меня в том, что я никак не обзаведусь своей семьёй. Я больше отшучивался – для неё было всё просто. И никогда не сетовал. Я запретил себе, если я и жертва, то исключительно своих промахов. И никто не должен за них отвечать, кроме меня. Ещё в отрочестве мне довелось испытать чувство, которое в наше время каждый обзывает, как ему удобно. Конечно же оно было безответно. И со временем, думалось, умерло. А потом, спустя годы, я понял: нет, не умерло. Любовь в предсмертном состоянии лежала где-то в глубине сознания. Я не осмеливался её добить. И мне пришлось за это расплатиться.

Когда-то говорили, что слухи приносят сороки на своих хвостах. В наше время эти вестники явно никуда не исчезли, только сменили обличье с птичьего не более подходящее. Так или иначе я узнал, а потом… Потом был мост. Место у ограждения. Я сидел, свесив ноги, подо мной волновалась серо-зелёная бездна. Молотил злой редкий крупный дождь. Холодные стрелы капель то и дело находили руки и лицо. Я почти не держался, не знаю, как тогда я не упал вниз. Рядом стояла ополовиненная бутыль дитя провинции Шампань. А через треснувший край бокала золотистая жидкость тонкой струйкой устремлялась вниз. Её ловил ветер, распылял и разносил по свету, до воды добирались лишь редкие капли. Я никогда не пил. По такому случаю нашлись два товарища: дождь и ветер. Они делали это за меня. С годами я начинал всё больше любить символы. Не будь это так, не взял бы я эту окаянную бутылку. «Что ж, милая, поднимем бокалы за твоё счастье».

С моста я не сорвался, но буквально на следующий день заболел и слёг. Дошло до бронхита. Могло быть и хуже. Тело выздоровело. Но на ноги я поднялся окончательно сломленным душевно. И сделал то, что умел исключительно хорошо – замкнулся. В карманах не было ни гроша, с работы чуть было не уволили. Ругань с начальством, откровенно сочувствующие взгляды по пути из кабинета. Мне было всё равно, меня это не заботило. Ведь я так и остался сидеть там, на мосту. Принялся пахать, как проклятый. Наскрёб на подарок крестнику, передал его через знакомого, сославшись на слабое здоровье. Жизнь на работе пошла в вялую поначалу гору. У меня начали наконец получаться вещи, которых я раньше не мог добиться даже с огромным упорством. Начальство смиловалось и дало повышение, работники посматривали на меня с уважением. Даже некоторые деньги скопились, и спустя года два я с удивлением понял, что в состоянии слетать в отпуск погреть косточки. Удивление тут же прошло, а деньги были пущены в оборот: мне было всё равно. Часть их потом сгорела в каком-то не слишком надёжном деле, казавшемся довольно прибыльным.

Я осознавал, что своим нежеланием бороться хоть за что-то окончательно пустил свою жизнь под откос. Но яд равнодушия сделал своё дело. Постепенно старые знакомые обо мне забыли, новых же не заводил. Крестник ходил в школу, познавал вкус первых побед, дом его отца оставался последним местом, где меня ещё ждали. И в это время я умудрился встретить чудо. Последнее в своей жизни. Познакомились случайно, она работала в конторе, с которой мы подписали договор. Обыкновенная история. Какая-то не такая, все подружки уже замужем, кто-то даже в разводе. А она любила тайком мечтать. И верила. И я это приметил. А она уже на третьей встрече смогла увидеть меня насквозь. Долгие разговоры, отношения, совершенно не подходящие ни по возрасту, ни по должности. Мы были уже не молоды, мы были как дети. И мы ошиблись. На утро она ушла. Молча, стыдливо, не прощаясь. А я снова остался один. Прошёл день, другой. Мы разошлись навсегда, решение было обоюдным. Оба понимали тяжесть совершённой ошибки. Нельзя путать любовь с дружбой.

С того дня прошло не так уж много времени. Около месяца я приходил в себя. Не пришёл, легче не стало, но хотя бы хватило сил расставить всё на свои места и подвести жирную черту. И вот я в поезде. Глупая история, рассказанная мысленно самому себе. О глупой и бесцельной жизни совершенно непутёвого человека. Куда бы не привёз меня этот поезд, полезного действия будет ноль. Ведь как человек я не стою почти ничего. А, значит, жалеть не о чем. Не совсем. Жаль, что я не исчез раньше на несколько лет. Потому что крестник однажды спросит своего отца, куда это делся тот добрый дядька с неправильными глазами, на дне которых вечно было что-то, ещё не понятное мальчишке…

А колёса стучат и стучат,

Рвётся поезд, сверкая, в вечность;

Почему же так хочется спать?..