Окошко в будущее

Дом на болоте

Когда у Авдеева спрашивали, как он вообще додумался до того, чтобы ставить дома на болотах, он пожимал плечами. Чаще всего это выходило с многозначительной миной, провоцирующей журналистов на недобросовестные измышления.

Ну как, как? Да вот так – задал однажды самому себе вопрос – а как дом на болоте должен быть сделан снаружи, чтобы в нём хорошо было жить внутри? И начал постепенно на него отвечать - то с одного, то с другого боку. Хотя вообще трудно сказать, откуда начали расти корни у столь большого и амбициозного проекта, что порой даже самому не верилось, что удалось довести его до релиза.

Здесь Авдеев не лукавил – проект «Фроговка» оказался гораздо сложнее и многограннее, чем он ожидал вначале. И если бы он знал, с какими трудностями придётся столкнуться, и какие проблемы решать, он наверняка предпочёл бы и дальше быть…

Если в эту патетический момент собеседник называл Авдеева архитектором, тот начинал дёргать щёкой, наливаться кровью и прикидывать, как бы половчее дать наглецу рогами в бок. Потому что архитекторы работают с большими неподвижностями, а он всегда был инженером-проектировщиком динамических систем. И всю сознательную жизнь занимался конструированием подвижных объектов, а не размышлял, как бы половчее прилепить ещё одну завитушку на фасад ещё одной каменной джунгле.

И «Фроговка» - это отнюдь не дань киберпуньку и руджишу. Изначально проект назывался «Дом на болоте» и назывался так большую часть времени своей разработки. И лишь ближе к концу, когда прототип уже был отлит в композите и металле, ему приделали имя из английского корня и русского суффикса. Но название получилось неинтересным и маркетологам пришлось чуть ли не маркером вписывать ещё одну букву в названии. И вот так, с подпихнутой буквой проект и пошёл смущать умы по всему миру своей странной заманчивостью.

Здесь Авдеев минут на пять надёжно съезжал с темы в романтические дебри. Вернуть его оттуда можно было, спросив, а почему он стал об этом думать. Тут разговор шёл легко и охотно, потому что тема росла ещё из детства.

Ещё когда Авдеев был совсем ещё юным и толком не знал, с какой стороны браться за паяльник, его занимали репортажи из пострадавших от непогоды регионов. И если взрослые больше ругались на плохую работу аварийных служб, разворованные защитные мероприятия и общую глупость человечества, маленький Сёма думал – а почему дома были построены так, что их так просто смыло, сдуло и растрясло? Зачем вообще строить дом там, где его может залить, спалить или сдуть? И если было известно, от чего дом может пострадать – то почему он был построен без учёта такой неприятности? Эти вопросы Сёма пронёс сквозь юность, молодость, а когда поступил в институт, то уже твёрдо знал, чем будет заниматься в жизни: проектированием и созданием особо погодоустойчивых помещений.

Обстоятельства этому благоприятствовали – люди всё так же размножались, расселялись и строились – в том числе и в неблагоприятных регионах. И хоть строили из новых материалов по новым методикам, но всё также по старым лекалам. А по ним хоть трижды водоотталкивающий пластикат на стену ставь, но в паводок вода дырочку в полу всё равно найдёт.

Климатическая повестка тоже шла в нужном направлении. Глобальное потепление так и не наступило – вместо него заявилось обычное глобальное изменение климата. В Северной Африке похолодало, на Среднерусской возвышенности потеплело, над Европой крутились бесконечным клубком муссоны, выполняя план по зелёной энергетике. Население встретило изменения в основном с энтузиазмом. А природа, почесав лапой за ухом, принялась в очередной раз к ним приспосабливаться.

Но когда начала оттаивать великая и вечная мерзлота, становясь просто великим болотом, это оказалось… немного неожиданно. Конечно, теперь изрядная часть страны становилась доступнее для проживания. Вот только местная инфраструктура и население были заточены немного под другое. И теперь им приходилось активно приспосабливаться. Планы развития регионов ушли под нож, а новые приходилось то и дело корректировать. Образовалось растерянное затишье, дожидавшееся того, кто сможет не только догнать обстоятельства, но ещё их взнуздать и оседлать.

А пока природа активно заполняла потеплевшие просторы легковесными образцами флоры и фауны. Одни эндемики заменялись другими, из толщи льда вымораживались живые ископаемые и примерялись буйно размножаться. Активнее шли геохимические процессы, из-под воды пробулькивали газовые линзы и растекались нефтяные пятна. Кочевники сокращали стада и отгоняли их всё дальше на север, оседлые меняли внедорожники на вездеходы и ставили на грузовики самые широкие баллоны, которые удавалось найти.

Так что неудивительно, что основной костяк клиентов компании Авдеева состоял из обитателей зоны рискованного проживания. Ну и тех, кто собирался туда перебраться по собственному желанию или очередной программе деурбанизации и заселения невостребованных территорий.

Чётко вычленить момент, когда начальство хлопнуло кулаком по столу и приказало работать над болотным домом, никто из сотрудников вспомнить не мог. Они конструировали много и разно, стараясь в каждом новом заказе найти что-то свежее и необычное. Что-то, что отличало бы новый дом от предыдущих серий и имело бы лучшие показатели на единицу потраченных денег. И когда количество наработок, находок и задумок достигло некоторой критической массы, процесс потихоньку пошёл.

Не сказать, чтобы Авдеев был таким уж большим романтиком на службе государственных интересов. Он искал новые ниши для своего коллектива, которому уже было неинтересно строить подплавные дома и пожароустойчивые хижины-термосы. Всё равно их покупали только выживальщики-экстремалы. Ну и сильно подозрительные личности, от которых за пять шагов несло чёрным лесорубством. Так что если бы он сам не пришёл бы к идее дома на болоте, её бы к нему принесли.

И поскольку внятных требований никто не выдвигал, Авдеев сделал это сам. И первым пунктом стояла возможность дома к передвижению без существенных ограничений на проживание во время движения. Почему именно так? Потому что Авдеев уже знал, как делать дома, не прибитые к фундаменту и собирался сделать следующий эволюционный шаг – отцепиться от него полностью.

В принципе, с подвижным домом сталкивался любой, кто хотя бы раз был на кемпинге или ходил в походы с ночёвкой. С плавучими домами сталкивались меньше, потому что дебаркадеры из моды давно вышли, а канально-лодочное проживание… это как-то не у нас. А потому ничего невозможного в таком доме не было и нужно было лишь понять, как именно стоит это делать.

Вначале идея казалась Авдееву достаточно простой – нужна была плавучая уютная скорлупа для проживания сверху и надёжное средство перемещения снизу. Но чем дальше он вдумывался в идею болотного дома, тем больше понимал, насколько всё сложнее избушки на шнековых ножках.

Конечно, можно было бы поставить дом на поплавки-полозья и тянуть за болотоходом как баржу. Но это даже звучало противно и явно содержало в себе скрытые противоречия. И чтобы их разрешить, Авдеев съездил туда, где надлежало быть новому дому. И ужаснулся – реальное болото сильно отличалось от его представлений. Всё-таки он был жителем пригорода и до того работал на стабильных грунтах, которые лишь иногда заливало водой, обдувало ветрами и обжигало палом.

Во-первых, болото было неровным. Где-то действительно была непролазная топь, блестящая водяным зеркалом, затянутая ряской и издающая пугающие звуки. Но кое-где торчали низенькие и кривые деревца. А там, где посуше, стояли деревья побольше, порой образуя целые рощи. А ещё местами о болоте напоминали только заливные луга, обросшие по периметру пятиметровым рогозом. При этом ещё стоило держать в уме, что в пару десятилетий местность будет и дальше меняться в сторону неровностей. Становилось теплее, растения успевали отрасти сильнее и дать больше еды животным, которые бы их обильнее удобрили.

Ещё в поездке Авдеев сделал небольшие выкладки и пришёл к выводу, что передвижение дома буксировкой, особенно по трясине – дело глухое. А на почвах лучшего качества вопрос транспортировки неизбежно бы упёрся в неровности рельефа. И в конечном счёте с ним куда лучше бы справился кемпинг на баллонах низкого давления, в просторечии именуемый кунгом. И сначала Авдеев пришёл к его идее, а потом уже встретил их на просёлочной дороге.

В дальнейшем он не раз ездил на болота, когда упирался в особо глухую стену. Это каждый раз било его пыльным мешком по голове, зато давало толчок в нужном направлении.

Но в первый раз лобовое столкновение с реальностью чуть было не убедило Авдеева в бессмысленности всей затеи. Но побродив и поездив по неосвоенным окраинам северно-восточных городков, он понял, что трясина хоть и окружена относительно проходимыми местами, сама она всё так же недружелюбна и опасна. А ещё она весьма многообещающа, но видеть каждый день один и тот же её пейзаж – это невыносимо. А потому будущие первопроходцы просто обязаны иметь возможность активно перемещаться по площадям со всем своим хозяйством.

Иначе взбесишься.

И вооружённой этой мыслью, заметками и практическими наблюдениями, Авдеев вернулся к разработке концепции. Вопрос с типом движителя пока не поддавался, и он решил зайти с другой стороны и обосновать вид жилой скорлупы. Благо здесь он мог опереться на свой богатый опыт конструирования защищённых домов всех типов и размеров. Особенно Авдеев полагался на свою гордость – подплавные дома, предназначенные для схожих условий.

С первого взгляда было понятно, что корпус будущего дома должен будет обладать положительной плавучестью. И чем больше, тем лучше. И при этом иметь объёмное днище, которое бы компенсировало вытесняемый домом объём – никто не захочет с порога оказываться по щиколотку в воде.

С подплавным домом это было достаточно просто – он всё-таки стоял на фундаменте, куда были герметично упрятаны все ёмкости и механизмы. Когда приходил паводок, жилая часть всплывала, сообщаясь с основой гибкими коммуникациями. От уплывания дом страховала система тросов, а от крупного плавника, который мог забиться под днище и перекосить дом – крупноячеистая сеть. Когда паводок ослабевал, жилая часть постепенно садилась на своё место. Когда паводок заканчивался, то дом поднимали на домкратах и промывали фундаментный поддон под давлением.

Но сейчас на фундамент рассчитывать было нельзя, и все системы комфортного жизнеобеспечения нужно было разместить в доме. И теперь их становилось больше – вряд ли на болотах можно было рассчитывать на подсоединение хотя бы к ЛЭП. Впрочем, с учётом весёлости процесса подсоединения к электросетям даже стационарных домов… проще было сразу ориентировать дом на самоснабжение.

И лучше всем сразу.

С одной стороны, необходимость тяжёлого днища удачно совпадала с необходимостью размещения систем жизнеобеспечения. С другой стороны, чем оборудование тяжелее, тем днище должно быть больше и глубже. Но и наращивать его до бесконечности тоже нельзя:

Во-первых, это неэстетично. Во-вторых, возникал риск опрокидывания. А в-третьих, тогда бы в расчёты влезла мореходная специфика. А в ней никто в компании не разбирался и разбираться не хотел.

Авдеев попытался решить задачу с наскока, но потерпел неудачу. Пришлось привлекать к концепции двух инженеров и формулировать для них какое-никакое, а задание. Звучало оно примерно так «дан типовой утеплённый дом для комфортного отшельничества. Площадь до ста квадратов, в высоту не больше семи метров, в полтора этажа с цоколем. Рассчитан на проживание трёх-пяти человек. Полностью автономен, должен плавать и не быть лошадью страшной».

Так что неудивительно, что первый вариант схемы дома получился помесью яхты с маяком. Зато инженеры проанализировали доступное оборудование, скомплектовали по мощностным показателям и заложили основу для алгоритма его взаимного расположения без жёсткой привязки к архитектуре жилых этажей. Программисты формализовали алгоритм, и теперь для конкретного случая достаточно было спроектировать только верхнюю часть – расположение коммуникаций и оборудования подобрал бы компьютер. Авдеев, конечно, был исключительно за живое человеческое проектирование, но с рутиной лучше справлялась электроника.

Было ещё непонятно, как должна выглядеть внутренняя обстановка дома, но условия диктовали её лёгкость, прочность и по возможности закруглённость. И жёсткую фиксацию относительно корпуса. Всё-таки дом должен был двигаться, а быть битым по мягкому месту угловатой мебелью при толчках – удовольствие так себе.

Где-то в этом месте Авдеева посетила мысль, что имеет смысл изготовлять мебель из того же материала, что и остальной корпус. А некоторую мебель вроде стола, шкафа или кресел и вовсе делать составной частью корпуса. Так получалось проще, дешевле и эргономичней. К тому же у будущих домов наверняка были бы проблемы со снабжением мебелью, так что стоило оснастить их заранее. Ещё это позволяло нарастить объём потребления используемого материала, а значит, его можно было брать по более оптовым ценам. А это было важно – смета на дом уже собиралась кусаться. И пусть Авдеев не хрущёвку замысливал, но и увлекаться тоже не стоило. Всё-таки это был не военный заказ, где на затраты можно особо не оглядываться.

После долгих споров внутренняя отделка всех домов серии стала исполняться только в светлых тонах – так меньше энергии уходило бы на освещение. Конечно, по сравнению с требованиями остальных систем это были крохи, но резерв карман не тянет. Потому что иначе батареи к дому стоили бы как хороший автомобиль. Ну или дом чадил бы как паровоз на тасовском угле. А это как-то шло вразрез с концепцией экологически нейтрального жилища, который к тому времени сложился в компании.

Где-то в этот момент к проекту подключился биохимик. Он бы появился раньше, если бы Авдеев был на болотах не в конце осени, когда их активность сильно снижена. А так он обнаружил, что болота более химически активны, только на специализированном форуме. И был неприятно удивлён, когда его строительные выкладки порвали на лоскутки знатные болотоведы и пучинознатцы.

Зато это позволило избежать куда большего позора в будущем.

Вмешательство биохимика отбросило разработку назад, зато дом существенно приблизился к реалиям своей эксплуатации. Корпус стал химически нейтральным, двери стали двойными и открывающимися в разные стороны, утопленные в корпус и со специальным доводчиком. Окна также вдавились в корпус и избавились от уплотнителей, а каркас для микроячеистой сетки впрессовывался в стену изнутри. Вентиляция обзавелась мощными фильтрами и озонатором.

Сильнее всего изменилась обстановка – требовалось минимизировать сумму площадей её поверхностей и сделать их максимально открытыми – иначе внутри смогла бы окопаться местная живность. Она бы не оставила без внимания и внешнюю поверхность, но её изначально делали как можно более покатой и доступной к мойке и чистке.

А вот для интерьера пришлось привлекать дизайнеров – техническая фантазия инженеров такие вопросы решала плохо. Так что неудивительно, что вторая схема получилась гибридом НЛО и каюты теплохода. Тем не менее, это получилось достаточно интересно, чтобы включить её в каталог под видом прибрежного плавающего дома. Особой популярностью схема не пользовалась (всё-таки несвойственно нашему человеку на воде жить), но те заказы, что были, поддерживали уверенность Авдеева в том, что он идёт в нужном направлении.

Следующей вехой (а заодно и торговой моделью) стал лёгкий сборный герметик «Джунг» - единственная модель компании, экспортом превышающая внутренний спрос. Всё потому, что его облегчённая конструкция оказалась удобна для джунглей и прерий – все детали были не длиннее трёх метров, весили не больше центнера и перевозились любым транспортом. Сборка также не составляла сложностей.

Но особенно удачной оказалась система охлаждения и так называемого долгого фильтра, позволяющего закачивать большое количество воды, которая проходила по множеству фильтрационных слоёв под действием силы тяжести. Ей даже не нужен был нагнетающий насос для закачки – достаточно было открыть специальные лючки на крыше во время дождя.

Известность к модели пришла случайно – в Сеть попал ролик-инструкция, где молодая пара сначала взвешивает и меряет детали, а затем всего за день собирает весь дом вместе со встроенной мебелью. В конце счастливая пара танцевала на столе и корпусе главного зала бурное танго. От ролика сначала осталось только танго на необычном фоне, потом любопытствующие нашли первоисточник и начали слать запросы на иностранном языке – а нельзя ли им укупить подобное чудо для дачного сезона в дождевых лесах, бамбуковых зарослях и других диких местах, где хорошо отдыхается, но плохо живётся?

Собственно, компания Авдеева и раньше выпускала сборные дома различной степени детализации – от комнат-модулей, собираемых на фундаменте заказчика до набора типовых деталей, позволяющих собрать дом по своему вкусу и кошельку. Авдеев обоснованно полагал, что этап сборки и строительства не должен быть сложным процессом, доступным только профессионалам. Конечно, всегда найдутся особенные люди, которые любую деталь вставят не туда и не тем концом, но это не повод отказывать остальным в их праве на самостоятельность.

«Джунг» часто мелькал в различных обзорах – в основном, из-за своего своеобразного внешнего вида. Но чтобы там не утверждали блогеры и обозреватели, закруглённые и сужающиеся кверху стены с минимумом выступов и углублений не были писком дизайнерского изыска: просто иначе дом бы обжили не только его владельцы.

Конечно, корпусу можно было придать и более угловатые формы. Но утюг, рассекающий болотное одеяло, выглядел бы… слишком эпично. Такой дизайн хорош для боевого корабля с экранирующим покрытием. Или для охотничьей дачи интенданта в больших погонах. Но для обычного дома это было как держать в прихожей заряженное ружьё: рано или поздно у кого-то дочешутся руки применить его по назначению.

На деле «Джунг» был эволюционным тупиком, подходящим лишь для туризма или дачевания. Да, его автономность достигала двух месяцев. Да, в нём было легко дышать, даже если он стоял у серных источников. Да, он хорошо красился в маскировочный узор, прячущий его в ландшафте. Да, он был доступен любому заказчику средней руки. И в нём было очень просто наводить чистоту: был бы мощный пылесос.

Но при этом в нём почти отсутствовали системы фильтрации, а комфорт по большей части длился до тех пор, пока в топливном бункере были высокалорийные брикеты, которые ещё достать надо. Не считая ряда других недостатков, видимых лишь специалистам или при долгой эксплуатации.

Но главное – он всё ещё не имел ходовой части и перемещаться мог лишь в разобранном виде. Попытка подвести под него ось привела бы к растрескиванию и разлому всей конструкции: сколько-то большой дом конструктивно не предназначен для скоростного шасси.

Конечно, можно было ограничить скорость, но принципиальная проблема скоростного перемещения с её торможением и ускорением никуда от этого бы не делась. Инженеры проводили расчёты, да и практика эксплуатации подплавного и плавучего жилого фонда гласила, что для комфортного проживания угол наклона жилых поверхностей не должен превышать пяти градусов от горизонтали. И лучше, чтобы этот угол был постоянен – люди плохо переносят даже слабую качку.

Конечно, можно было построить конструкцию каждого помещения по принципу капсулы-неваляшки, свободно вращающейся в своём гнезде. Тогда пол всегда бы стремился к горизонтальному положению. Даже тогда, когда дом взбирался на склон холма. Вот только:

А) У такой матрёшки-неваляшки будет неслабая амплитуда и её придётся чем-то компенсировать;

Б) Сравнительная лёгкость жилой капсулы сделает её чувствительной к распределению тяжестей – как статичных в виде мебели, так и динамичных в виде её обитателей. И тогда она будет вставать не горизонтально, а согласно распределению тяжестей. И тогда потребуется либо гироскоп с секретом или очень увесистая нижняя часть – а этого как раз и не хотелось;

В) При хоть сколько-то большой площади дом бы скрёб днищем при самых незначительных подъёмах и спусках.

И если с двумя первыми проблемами можно было разобраться техническим изыском, то третья неизбежно заставляла будущий дом распасться на несколько самостоятельных частей с полумягкой сцепкой. Это было возможно, но так ещё дома не делали. Хотя бы потому, что тогда возникала проблема больших движущихся частей. А их подсознательно будет опасаться каждый человек, которого хотя бы раз прищемляло дверью. Так что требовалось либо делать закрытые гибкие переходы между жилыми капсулами (язык уже не поворачивался называть их комнатами), либо вводить в конструкцию мягкую подложку, обволакивающую всю конструкцию и не дающую будущему жителю свалиться под крутящиеся части движителя.

Который коллектив всё никак не мог найти.

Колёса, даже числом более двух десятков и предельно низкого давления, всё равно бы вязли в трясине, забивали себе протектор и надколёсное пространство. Не считая сложностей в обслуживании таких разветвлённых осей и специфике обучения движения на них.

Винты, гребные колёса и вёсла отпадали сразу – они бы не продрались сквозь болотную растительность. Это было проверено экспериментально и результаты не обнадёживали.

Хорошей проходимостью обладали гусеницы. К тому же способ их движения позволял разворачиваться почти на месте и комфортно маневрировать. Но для вязких почв гусеницы надо было сильно расширять. И ставить минимум две пары - иначе пришлось бы усиливать днище мощным мостом. А техобслуживание гусениц никак не проще колёсного хода. Как и сложности зимней эксплуатации, когда грязь забивается в просветы траков и там замерзает. А делать систему прогрева и очистки гусениц таких размеров… слишком весело.

Другой проверенной идеей хождения по болотам был шнекоход. Но посмотрев на след, остающийся от лёгкой шнекоходки, Авдеев понял, что он всё-таки любит природу. И что он не хочет лет через десять-двадцать наблюдать болота, исчерканные этой зубчатой колеёй вдоль и поперёк.

В копилке накопленных решений человечества ещё были аэросани, дававшие необходимую проходимость. И даже можно было не усложнять себе жизнь и сразу срисовать контур их днища. Вот только к плюшкам в комплекте шли и блюдечки: шумы и вибрации. Не считая стоимости производства и эксплуатации таких больших моторов, которые вряд ли бы разрешили к массовому гражданскому применению. Всё-таки скоростные лопасти – тот ещё источник опасности, в который кто-нибудь обязательно сунет руку.

Или ногу.

В отчаянии Авдеев даже рассматривал идею движителя на воздушной подушке. И даже консультировался на эту тему с одним знакомым специалистом. Тот послушал-послушал, что-то прикинул на бумажке и с сильным акцентом сказал «громко, нэнадёжно». Авдеев и сам подозревал, что резиновая бахрома по периметру будет цепляться за пни-коряги, но не смог так ёмко это сформулировать.

В копилке была ещё концепция педрэйла – ступенчатого колеса, этой забытой танковой альтернативы, которую выкопал кто-то из проектантов. Он выкопал ещё и переставные полозья-поплавки, но это даже в теории выглядело до крайности инвалидно и неустойчиво. Идея педрэйла была любопытной, даже очень – вот только если таких машин так и не появилось, значит, были на то вполне увесистые причины. Да и дому на болоте вряд ли пришлось бы карабкаться по уступам – а ведь именно этим преимуществом педрэйл и позиционировался.

Вот так по всему выходило, что ни один широко распространённый и отработанный движитель к болотному дому не подходил. А значит, надо было признаваться себе в том неприятном факте, что штату разработчиков придётся кем-то прирасти. Вот только кем?

И тут биохимик в порядке бреда предложил вместо механического мотора концепцию электромышцы. Предположим, что под домом есть какая-то мышца, способная на сокращение-растяжение. Искусственная такая. Вот только мускульные сокращения в ней замедлены. Очень замедлены. Настолько замедлены, что колебания от них там, наверху, вообще не ощущаемы.

Скорость такой гусеницы не превышает десятка километров в день. Но тут много и не надо – всё же это дом и дом на болоте. А здесь быстро ездить… некуда. Зато такая мышца не имеет явных уязвимых деталей, а её части полностью взаимозаменяемы. К тому же мышца может принять любую форму и двигаться в любом направлении, если такая возможность изначально была в неё заложена. При этом она имеет такую площадь опоры, чтобы удерживать равновесие даже на очень сложных рельефах. И её конструкция позволяет сравнительно просто наращивать износившиеся волокна.

С одной стороны, такая конструкция до чёртиков сложна в создании и управлении. С другой стороны, такие системы работают под кожей каждого млекопитающего последние пару сотен миллионов лет. И пока принципиальных рекламаций заводу-изготовителю не поступало.

Идея была встречена гробовым молчанием. Уж больно это напоминало избыточную утопию, где на каждого комара отливают свой пистолет, чтобы пристукнуть кровососа рукояткой. Но всё же в ней что-то было. И это что-то надо было правильно подать. Так что на вопрос «с чего же именно началась конкретно Фроговка?», Авдеев отвечал, что он нашёл толковых трёхмерных моделистов, и они заделали ему анимированную презентацию.

Поскольку специалисты на внешние эффекты были не падки, идея также была оформлена в научные термины и с помощью биохимика заброшена в научное сообщество. Первым на наживку клюнул Стручковский – именитый робототехник, занимавшийся в том числе и искусственными мышцами. Идея была настолько специфичной, что он не смог сдержать своего праведного скептицизма, начал подводить под свою гневную отповедь научный базис и… увлёкся.

Так, Стручковский предложил сделать всё проще и интереснее. При обосновании идеи крепление мышцы неприлично усложнили, хотя этого отнюдь не требовалось. Платформа так и так будет давить всей массой на электромышцу и всё, что потребуется от дома – не дать мышце из-под себя выскользнуть. Ну и распределиться на ней как можно ровнее. И если правильно подобрать форму днища, то оно всё сделает за пользователя.

Ещё Стручковский вдребезги разнёс идею червячного движения. И змеиного тоже – это было слишком непроизводительно. Особенно при такой площади опоры. Но взамен предложил концепцию сороконожки:

Если представить, что вся нижняя часть амортизирующего слоя состоит из большого количества подвижных элементов, то сколь бы ничтожной не было бы сцепление, они будут сдвигать дом в нужном направлении. Конечно, трение тогда кратно возрастает, но за проходимость по различным поверхностям нужно чем-то платить. Зато такой дом не раскачивался бы даже под сильным ветром – мышца плотно прилегала и крепко цеплялась за любую поверхность отростками, гася внешние колебания.

А если бы дом всё же накрывала буря, гусеница могла выползти из-под днища вдоль линии ветра. Выталкивающая сила бы упала, и дом осел глубже в воду или просто уменьшился по высоте. Это уменьшило бы площадь давления ветра и повысило общую устойчивость конструкции. Которая и так покатая. Так что тогда выдрать её из воды смог бы только девятибалльный шторм, но он внутри континента почти не встречается.

Одна беда – предоставить такую электромышцу Стручковский не мог. Как и посоветовать, где её можно было бы заказать. Её нужно было разрабатывать. И разрабатывать весьма неторопливо, решая ряд мелких, но важных биомеханических задач.

Например, сложность передачи сигналов к такому количеству отростков, каждый из которых мог двигаться на свой манер, чтобы обеспечить общий сложный манёвр. И отсутствия системы, которая бы связала движение джойстика, руля, кнопок или взмахов руками в движение этих самых отростков.

С привлечением инвестиций дело шло лучше - в общем и целом народное финансирование к идее самоходного дома отнеслось благосклонно. Но на его внимание претендовало немало других привлекательных идей с меньшим сроком реализации. И чтобы поддержать долговременный интерес к теме, было решено создать дом на чисто механическом движителе. И на нём отработать другие нерешённые проектные проблемы - гибкую подвеску, независимые жилые капсулы на подвижной платформе и тонкую регулировку амортизаторов для ровного хода по неровной поверхности. Выбор пал на шароход – запоздавшую идею, до которой додумались уже после того, как выбрали электромышцу.

В этом была своя логика - ведь лучшая форма для движения в любую сторону на ровной поверхности – это шар. Во всех остальных случаях возникают нюансы. Но это работает только на твёрдой поверхности, требует индивидуального движителя в каждом шаре вместе с независимой подвеской специфичной конструкции. Зато из-за многих точек подвески регулировать общий и локальный наклоны становилось куда проще. Да и шаровые движители уже были отработаны, хоть и не слишком популярны.

Маркетологи тогда были увлечены ретрофутуризмом и предложили назвать проект «Маус-Хилл» - уж больно концепция видом снизу напоминала данное периферическое устройство. Авдеев не возражал – он не застал эту эпоху и потому испытывал к колёсной мышке чувство ретро-ностальгии.

Попутно на «Маус-Хилле» по новой прорабатывались системы автономного жизнеобеспечения и фильтрации. Болото, конечно, не образец чистоты – но это не довод сливать туда сточные воды. Хотя таскать за собой лишние тонны нечистот тоже не дело. А если кому-то привлекательна идея замкнутого цикла очистки – тот может спросить подводника, как весело и занимательно мыться многоразовой водой и дышать дышанным воздухом. И ещё вопрос, что проще – фильтровать и зацикливать или же возить, а потом куда-то сбрасывать.

Звучало противно, но как-то так оно в жизни и есть. Те же корабли возят с собой свои отходы и сливают их в портах и никого от этого не коробит. Теоретически, если в сточных водах не будет сложной и активной неорганики, то вопрос их преобразования в заготовку для удобрения – только вопрос времени и подбора микробиоты. Отсюда было видно два варианта – либо дом на болоте должен был стать домом замкнутого цикла, либо надо было всё-таки привязывать его к какой-то инфраструктуре очистки и переработки.

Идея никак не вытанцовывалась, и тогда Авдеев в который раз поехал на болота. И понял, что проблема лишь кажущаяся: всё упиралось в размеры. Оптимум цены и эффективности систем жизнеобеспечения достигался, когда они должны были обслуживать от двадцати до ста человек. Но это был уже многоквартирный дом, а многоэтажки на болотах тот ещё нонсенс. К тому же переработка сточных вод имела смысл только при гидропонном выращивании, а оно опять-таки имело смысл при большом количестве потребителей и только как часть пищевого рациона.

Так появилась концепции дома старосты – того ядра, вокруг которого и должна была формироваться подвижная деревня. Да, это был дорогой, большой и малоподвижный комплекс, зато он мог обеспечить необходимый минимум благ цивилизации для окружающих домов поменьше – запас энергии, чистой воды и продуктов, а также доступ к ретранслятору и вертолётной площадке. Вот только его цена… есть куда более дешёвые способы взобраться на локальную вершину власти.

Но без них концепция домов на болоте резко теряла в привлекательности.

Тогда маркетологи, незаметно как прописавшиеся в проекте, предложили более простой способ – разложить стоимость дополнительного оборудования дома старосты на более простые модели в соотношении 1 к 20. Их же распределять только между участниками программы лояльности, готовыми соблюдать ряд условий и не выводить дом за определённый ареал. Звучало противно, но убедительно и Авдеев нехотя согласился.

Тем временем свет увидел первый шарокатный прототип. И он получился… занимательным. Шарокат неплохо себя ощущал на небольших неровностях, склонах до тридцати градусов и на свежевспаханной земле (хотя в глубокую грязь загонять его всё же не стоило) и двигался с достаточно ощутимой скоростью. При этом удалось избежать доминирующего вектора движения, как на обычном транспорте: «Маус-Хилл» имел кабинет с круговым обзором (и круговым экраном), а подвеска позволяла двигаться в любом направлении с одинаковой скоростью. А для обслуживания и замены отдельных движителей даже не была нужна яма – достаточно было выехать на ровное место и приподнять дом на соседних подвесках.

Первые образцы самоходных домов заинтересовали, как ни странно, равнинных эко-фермеров. Не будучи профессиональными сельхозпроизводителям, они предпочитали держаться поближе к тому месту, где требовалось их регулярное участие. Весной – у полей, летом – на пастбищах, осенью – опять на полях. А зимой лучше собраться кучнее и пережидать холодное время под одним гермокуполом для экономии тепла.

Потому что главное – гармония, а прибыль делается в других местах.

Авдеев полагал это чистой воды баловством, но был не против, чтобы эти ребята популяризировали его идею за свои деньги. Потому что пока на государственном уровне идея высокотехнологичного подвижного дома… отклика не находила.

К тому же во весь рост встали чисто юридические сложности - для транспортного средства дому недоставало руля и ветрил, а для жилой постройки – фундамента и подведённых коммуникаций. Понятно, что такой подход к жилью явно устарел, но когда это мешало бюрократам? Запретить разработку было не в их возможностях, но вот лечь глухим тормозом на пути к потребителю – это без проблем.

Впрочем, юридический и маркетинговый отделы нашли выход, и пока движущийся дом шёл по категории бытовок повышенной комфортности для экстремальных условий. Звучало как попытка выдать черепаховый суп за щи, но спрос у «Хиллов» был.

Впрочем, коллектив не сильно огорчался по этому поводу – в проекте кипели страсти поинтереснее: В непримиримую полемику со Стручковским вступил известный материаловед Хвостянников. Он не отрицал концепцию электромышцы с зацепами, но, по его мнению, любая продуманная и разветвлённая, но статичная схема энергопотребления в столь гибкой детали просто обречена на аварию. А потому не надо класть время и силы на проработку частных случаев прокладки питания к каждому волокну, а поднапрячься и решить проблему принципиально. А ещё лучше – дать возможность электричеству самому проложить себе путь через постоянно изменяющийся объём.

Звучало странно, но Хвостянников терпеливо аргументировал своё предложение. Ведь что такое проводник? Путь наименьшего сопротивления для электронов. А что такое надёжный проводник? Путь наименьшего сопротивления с изоляцией. Ну а что такое изоляция? Полная противоположность проводника. И человечество придумало уже не один материал, меняющий свои электрические свойства в зависимости от условий. Нужно лишь подобрать подходящий и правильно его сконфигурировать.

А дальше всё должна была решать разница в скорости распространения потока электронов и человеческого восприятия. Всё получалось достаточно просто – в состоянии покоя проводника энергия проходила нормально. Но если цепь размыкалась, сигнал поля менялся и генератор испускал импульс, который пробивал самую короткую непересекающуюся дорогу к объекту потребления. Если же в ходе перемещений образовывалось короткое замыкание, оно меняло свойство соединителя, делая его диэлектриком. Всё в полном соответствии с принципом алгоритмизации кипячения воды в чайнике.

В таком изложении от электромышцы мало что оставалось, зато надёжность и простота обслуживания движителя должны были кратно улучшиться. К тому же Хвостянников предлагал столь странную идею отнюдь не с нуля – его лаборатория добилась интересных результатов в создании таких материалов, и им было нужно эффектное практическое применение.

Идея была интересной, но всё же ограниченной – электрическая цепь прокладывалась в постоянной решётке, а значит, не могла быть пластичной. Вот если бы материал можно было бы изгибать без нарушения решётки, то тогда…

Тут Авдеев несколько конфузился, когда говорил, что так до конца и не понял механику процесса. Но Стручковский, растратив основные запасы словесного яда, заинтересовался разработками Хвостянникова и спустя некоторое время предложил совместить идею самопрокладываемой цепи с концепцией многоразового пластификатора, который разрабатывали в его институте.

Авдеев не раскрывал детали, как так получилось, что два НИИ договорились о совместном сотрудничестве, да ещё и в партнёрстве с крупным научным предприятием, а его весьма скромная компания выступила как полноправный участник. Видимо, дело было в том, что он первым поднял тему применения пласкарита (так назвали новый материал) в строительстве. А подвижные дома могли бы раскрыть его потенциал так, как фундаментальному строительству и не снилось.

Как бы то ни было, Авдеев и компания одними из первых получили доступ к принципиально новому экспериментальному материалу. И он как нельзя лучше ложился в основу всей задумки.

Ведь если изначально в состав подвижной части входили три типа элементов – чешуйки, отростки и соединители, то теперь остались только соединители, облачённые в наполнитель. Правда, теперь к домовому оборудованию присоединялся высокочастотный генератор, дающий специализированный сигнал. Соединители образовывали неравномерную решётку, восприимчивую к определённым сигналам. Под воздействием сигнала элементы ослабляли свои связи и перемещались в заданном направлении. При этом свойства отдельного элемента были таковы, что при размещении в нужном месте он переставал двигаться и лишь передавал сигнал через себя другим элементам. Это позволяло на порядок снизить количество энергии, необходимой на трансформацию пластичного тела.

При прекращении воздействия связи восстанавливались. Происходило это так быстро, что в любой наблюдаемый момент вся масса была твёрдой, хотя в динамике была крайне пластичной. Правда, пока пласкарит мог только менять свою форму, пусть и весьма причудливо. Но в экспериментальных условиях масса выпускала из себя небольшие подвижные выросты-жгутики, приводящие в движение остальное тело.

Но для модуляции такого сигнала требовалось доработка генератора и его вычислительной начинки – уж больно сложный получался процесс. Зато такой подход делал систему движения долговечной и самоочищающейся – износившиеся элементы переставали проводить сигнал и со временем выпадали из рабочего тела, а всё техобслуживание сводилось к добавлению в массу новой порции рабочих элементов.

Тут в коллективе начались нешуточные дискуссии на тему «а надо ли вообще городить такие сложности на ровном месте?». И так и не утихли до конца разработки, а позднее вышли за пределы коллектива и стали долговременной темой общественных споров. Дом действительно становился сложен, хотя всё так же решал совершенно утилитарные задачи. С другой стороны, он это мог, это не было неприлично дорого и не требовало для своей работы машинных залов, гигаватт энергии и редкоземельных элементов. Так что Фроговки стали ещё одни камнем преткновения в дискуссии о пределах применения могучих вычислительных систем в утилитарных вопросах.

Зато их платформа могла обеспечить нездоровую точность равнения по горизонтали на любой неподготовленной поверхности с перепадом высот до полутора метров. И чтобы это продемонстрировать, коллектив прибёг к своему излюбленному приёму. Всё та же молодая пара за полчаса, из электрогусеницы и блоков разной формы составляла на изрытом поле ровную площадку для игры в теннис. И даже сыграла на ней пару сетов, перемещаясь для пущей скорости на шариковых роликах.

За что фирма и получила обвинение в неумеренном использовании монтажа и спецэффектов. Но когда волна негатива схлынула, в офис потянулись желающие потрогать электрогусеницу своими руками. И многие любопытствующие при ближнем рассмотрении оказались организаторами массовых мероприятий и начальниками отделов по работе с общественностью.

Конечно, сборные сцены были и раньше. Как и мобильная складная мебель. Но для них всё-таки нужно было подбирать хоть сколько-то ровную площадку. А электромышца позволяла комфортно выступить даже на отмели таёжной реки. И при этом без существенного повреждения окружающего мира: мышца имела коэффициент плотности около 0,1 и огромную площадь опоры, а потому давила на каждую точку довольно-таки мягко. А это сильно расширяло географию организации фестивалей и других культурно-массовых мероприятий на лоне природы.

Авдеев даже не подозревал, сколько больших корпоративов с понтами проводятся на свежем воздухе на удалении от цивилизации. И сколько бы ещё там проводилось, если бы им предоставили переносной комфорт-люкс. Потому что когда ты богат, у тебя должно быть всё самое большое и вызывающее.

Если оно ещё и передовое – это жирный плюс.

Для индивидуального туризма такие площадки были откровенно дороги (да и избыточны), а вот для кроватей премиум-класса очень даже подходили. Как и настраиваемые койки для сложных больных, которые должны были находиться в строго определённом положении. Производство такой мебели было гораздо проще и технологичнее домовой электромышцы. Всё-таки даже сто пятьдесят выверенных позиций под малоподвижным телом – это отнюдь не то же самое, что динамическое отслеживание подвижного рельефа на площади более ста квадратных метров. А наличие неподалёку розеток сильно упрощает вопросы энергоснабжения.

Мысль о пластичном множестве показалась перспективной и для более традиционного строительства, и одним из побочных продуктов развития стал прибор акустического сращивания древесных волокон. Это позволяло обходиться без традиционного крепежа и снижения прочности из-за образующихся дырок. Для домашнего столярного инструмента это было неоправданно дорого, поэтому их предоставляли в краткосрочную аренду для населения и лизинг для дизайнерских и строительных компаний, которым было нужно изготовлять нестандартные деревянные конструкции. Прямого дохода это компании не принесло, зато прибавило специализированного уважения и через него – дополнительное значимое внимание к другим продуктам.

Но первые существенные доходы принесли и первые существенные проблемы: многие люди пришли в проект из-за романтических и идеалистических соображений. А отнюдь не для того, чтобы налаживать выпуск кроватей ультра-комфорта и ползучих концертных площадок для попсового чёса. Авдеев разделял их недовольство, но дензнаки сами по себе не генерировались. А потому приходилось добирать, где сподобится.

Да и с выпуском кроватей и коек были проблемы – для разрешения требовались долгие и недешёвые испытания их безопасности и надёжности. Авдееву удалось выкрутиться, объявив предзаказ, но если бы испытания затянулись или бы вовсе показали не то, что надо, компании пришлось бы очень и очень невесело.

Хорошо ещё, что идея пришлась по вкусу техномантам, для которых поклонение в ожидании доставки важнее процедуры поклонения при владении. Авдеев их интересов не понимал, но временно был с ними согласен: потому что они давали живые деньги, которых проект поглощал лучше промышленного пылесоса.

Но коллектив вплотную подобрался к воплощению идеи, так что надо было быть уверенным только в лучшем. И активно убеждать в этом окружающих. И Авдеев очень старался, потому что дальше наступал долгий период затишья, пока материал и методы взаимодействия с ним выберутся из лаборатории и, пройдя через налаживание производства, доберутся до стройплощадки.

И спустя два года был представлен действующий прототип Фроговки с пласкаритовым движителем. Снаружи он выглядел так, будто кто-то положил на огромную плоскую гусеницу одноцветный ковёр и насыпал сверху на него несколько сросшихся НЛО. Гусенице это не понравилось и теперь она старается уползти, но делает это очень тихо. Но достаточно быстро – идущему рядом человеку то и дело приходилось ускоряться, чтобы не отстать.

Дальнейшее происходящее на презентации приглашённый комментатор описывал как «полчаса в будущем»:

Фроговка ровно шла хоть по берегу, хоть по ряске, хоть по чахлому подлеску. Пласкарит ласково обтекал каждое крупное растение, и после его прохода поверхность выглядела лишь немного взъерошенной. На мелкие бугры дом не обращал внимания, на крупных смешно перекашивался, но внутри жилых капсул всё оставалось по линеечке. Даже стакан с водой, стоящий на краю стола в одной из капсул, был неподвижен – лишь колыхалась туда-сюда вода.

Забравшись на вершину холма, дом спускался с него залихватской змейкой, демонстрируя потрясающую управляемость и манёвренность. При этом внутри движение ощущалось лишь по колыхающейся ёлочке над экраном. Затем дом спускался в трясину и, не сбавляя хода, уходил куда-то в камыши. При этом шум был исключительно природный – от соприкосновения двух больших поверхностей. Ни шума моторов, ни визга винта – никакого механического звукового загрязнения. А внутри дома полная тишина – спасибо изоляционной отделке пятого поколения.

Но самое интересное было в конце – процесс изготовления самого дома. Фроговка была полностью изготовлена из пласкарита, правда разных видов, а потому не строилась и не собиралась. Больше всего к происходящему подходили термины «слипалась», «выпекалась» и «отливалась».

На ровную площадку из разных ёмкостей высыпали блестящее вещество. В самую середину кучи клали сердце будущего дома – высокочастотный генератор. Вокруг площадки ездила роботизированная платформа с ещё одним генератором. Иногда сверху спускались манипуляторы с дополнительным оборудованием.

Под воздействием генераторов куча пласкарита постепенно оплывала и принимала формы будущего дома. А чтобы ещё сильнее впечатлить зрителя, пласкрит разных сортов был изначально смешан, делая генераторы механическими Золушками. Но генераторы сказок не читали, к тому же разные сорта пласкарита реагировали на разные частоты, а потому в механической сортировке не нуждались.

По мере формирования нижней части жилых капсул манипуляторы укладывали в него необходимое оборудование и подсоединяли его к будущим входам-выходам, пока генераторы продолжали наращивать над ними жилой слой. Ближе к концу отдельные платформы уже лежали на гибкой подложке, под которой лежала самая большая куча, которой надлежало стать ходовой частью. В ускорении это выглядело, будто под домом поднимается большая крынка культурного теста, которое подходит, набухает, выпирает, но из квашни не вылезает.

В конце в дом заходила группа испытателей, наливала воду в стаканы и рассаживалась по помещениям. Главный брал в руки джойстик, и свежевыпеченная Фроговка отправлялась к тому месту, откуда ролик и начинался. На то и был расчёт – зрелище получалось завораживающим, и ролик часто пересматривали по несколько раз.

Ещё в презентации-инструкции, натянутой на трёхмерную модель, были подробные технические пояснения. И то, что пласкарит изготовляется из экологически чистых материалов и что его производство возобновляемо. И что самой уязвимой частью дома является не его ходовая часть, а дополнительное оборудование. Но при этом оно легко заменимо – в бортовую вычислительную систему заложены все необходимые модуляции для доступа в нужную область дома. И что такой дом очень хорошо знает, где и что у него сломалось, потому как весь корпус для генератора как огромный камертон, а слух у генератора абсолютный. Конечно, технология цифрового двойника применялась и раньше, но настолько буквально и подробно – впервые.

Полная автономия дома достигала полугода, а с применением местных ресурсов – год. Фроговка позволяла развернуть на своей платформе почти любое заведение – от гидропонной фермы до танцевального зала. Или маленький заводик по переработке болотных даров природы. Или научную станцию с чистой зоной и тонкорегулируемым микроклиматом.

Любой каприз за ваши деньги.

Вишенкой на торте были органические светодиоды, только-только появившиеся на внутреннем рынке. Светили они неярко, но долго и объёмно, а служить могли десятилетиями, если не дольше. А ещё Фроговка из-за скорости реакции опоры позволяла себе не замечать землетрясение до пяти баллов, а при большем – спокойно покачиваться.

Конечно, без передёргиваний не обошлось. На демонстрации показывали не массовый дом, а его скоростную версию, изготовленную из самого подвижного сорта пласкарита, к тому же без бытовой нагрузки. Впрочем, это и так было видно из ролика, так что вольность сочли вполне допустимой.

В любом случае, эффект от презентации был… стоящим. А когда заинтригованные желающие срочно захотели личных экскурсий в доказательство, Фроговки с гидами уже стояли в болоте каждого региона. И любой желающий со свободной денежкой мог пожить в них недельку-другую.

Эти и другие умелые раскручивающие воздействия позволили плавно трансформировать волну первичного любопытства в устойчивую заинтересованность. Реурбанистам страшно импонировала возможность забраться туда, куда действительно не ступала (потому как утонула бы) нога человека и при этом не испытывать тягот и лишений первопроходцев прошлого.

Остальные почитатели поклонялись идее пластичных материалов, потому как полагали, что окружающий мир должен быть более податлив для человеческого воздействия. Скептики же утверждали, что подобные материалы – отнюдь не новость и что это заслуга маркетологов, а не материаловедов. Но коллектив удачно угадал в пересечение эффектности и эффективности и теперь активно этим пользовался.

Здесь Авдеев обычно переходил на величие и потенциал Фроговок в целом и действительно умных домов в частности. И что внедрение пласкарита уже производит революцию в строительстве в целом и изготовлению сложных форм в частности. И что уже есть первые здания-трансформеры, позволяющие переделывать часть себя под изменяющиеся нужды. И что дальше всё будет только больше и лучше.

Правда, вслед за успехом пришла и боязнь управляемых материй – ведь если кто-то форму сделал, то кто-то может переделать – и не обязательно в лучшую сторону. Тем более что в больших городах действительно возникают неприятные помехи, нарушающие стабильность пласкарита. Способы экранирования от них есть – но отнюдь не простые и не дешёвые, так что пока внедрение пласкарита в жизнь мегаполисов буксует.

Зато в слабонаселённых землях, а особенно в болотах, пласкарит для строительства внедряется активно – тут высокочастотно шуметь просто некому. И сейчас его коллектив вместе с партнёрами и отработанным проектом впереди планеты всей, надёжно обходя всех конкурентов на целый корпус.

Здесь Авдеева обычно спрашивали, а не боится ли он, что теперь «Фроговки» могут стать объектом для хакерских атак и просто попыток недобросовестного применения? На это Авдеев снисходительно заявлял, что взломать дом не проще, чем, скажем, систему управления ракетным зенитным дивизионом. Почему он в этом уверен? Потому что бортовой компьютер Фроговок разрабатывали там же, где и эти системы.

Иногда отповедь не проникала под слишком толстую шкуру собеседника и тогда Авдеева пытали на тему что делать, если вдруг откажет бортовая система или навернётся генератор? На это Авдеев отвечал, что дом сделан в лучших традициях отечественного хай-тека двойного назначения. А именно - полное дублирование и доминирующее ручное управление. К тому же системы жизнеобеспечения автономны, а навернуть генератор ещё суметь надо. Но если это всё-таки случится, то в оборудование вшиты алгоритмы движения по двум основным осям, а в генераторе есть резервный контур. Конечно, качество движения сильно просядет, но повреждённая Фроговка сможет добраться своим ходом до ближайшей подвижной деревни, где её смогут починить, поскольку дом собран по модульной системе и любая часть сравнительно просто заменяется.

Здесь Авдеев решительно брал инициативу в свои руки и вновь говорил о будущем.

Его коллектив завоевал прочное лидерство и обходил компании-конкуренты на корпус. И собирался оторваться ещё сильнее: когда первый караван Фроговок отчалил от Туры на постоянное поселение, к Авдееву обратились разработчики портативного… в общем, их технология позволяла вплотную подобраться к массовому органическому синтезатору, работающему на сырье, хорошо растущему на болотах и гидропонных фермах. А это позволяло снабжать обитателей широким спектром продуктов, неотличимых от образцов промышленного изготовления.

Ещё шли активные разработки универсальной топливной установки, которая навсегда должна была отвязать дома от внешних энергопоставок и ограничиться лишь тем, что могла предложить Фроговке окружающая среда. Кто-то назвал бы это регрессом и возвратом к натуральному хозяйству. Но остальное прогрессивное человечество видит в этом последний гвоздь в крышке гроба культуры потребления и возврата человечества на более адекватный путь развития.

Кроме того, отсутствие фундаментальной привязки всё ещё выводит Фроговки за пределы регуляции жилого фонда. Будучи домами, наравне со своими фундаментальными собратьями (а кое-где уже их и превосходя), юридически они всё ещё остаются забавным курьёзом. Его пока никто не трогает, потому что наверху тоже стало интересно, чем закончится этот социальный эксперимент.

Но подвижки в правовом поле уже есть – люди требуют статуса полноценного жилья для подвижной недвижимости любых форм и размеров. Вплоть до присвоения им адреса. А это, в свою очередь, вызывает интересные вопросы о праве не на конкретный кусок территории на планете, а о праве на некую площадь на нём. Что резонно и перспективно, но требует кардинальной перестройки привычных взаимоотношений. И если это удастся – мир может ждать новая социальная революция. Человечество уже вошло в новую эру, пусть этого ещё и не заметило. И ещё при нашей жизни быт изменится так, что предки его и не узнают.

На этой патетической ноте Авдеев смотрел на часы, ужасался бездне потраченного делового времени и выставлял вон разомлевшего в пласкритовом кресле посетителя: всё-таки Фроговки были ещё молоды и доставляли своим разработчикам много разных и занимательных проблем, которые надо было оперативно решать.

Маленькая такая штучка - фертал

Киборгизация, расчеловечивание и киберпанк. Мыслители предупреждали человечество о разрушительности технического прогресса, предлагая сотни сценариев того, как всё может пойти не так. А в итоге наибольшее влияние на общество оказал тот прибор, который и киберизацией-то толком не назовёшь.

Фертал. Появившись как вспомогательный прибор для дистанционного ЭКО, он быстро выбрался из коротких штанишек и стал таким же стереотипно-обязательным женским аксессуаром, как косметика, юбка, каблуки, лифчик или сумочка вместо карманов. Чёткой формы у фертала нет – снаружи он мягкая капсула любого цвета радуги объёмом где-то с ластик. На месте он разворачивается и принимает необходимую форму. По классификации – гибкий инвазивный медицинский робот.

Изначально фертал предназначался для предохранения слабых яйцеклеток, а затем и зародыш от механических и (немного) от химических повреждений, стабилизируя микроклимат вокруг неё. Также в него можно вводить семенной материал для того, чтобы в подходящий момент произвести оплодотворение – там ведь не так уж много и надо.

Хватит даже одного.

Если яйцеклетке подходил срок, а зачатия не наступало, фертал перемещался по матке так, чтобы не препятствовать её естественному выходу, после чего вновь занимал положенное ему место. Особо продвинутые модели могли контролировать и выходы яичников, предотвращая внематочную беременность, некоторые виды кист и другие отклонения женского здоровья.

Если же зародыш принимался, фертал постепенно отступал ко входу в матку, опять-таки предохраняя его от повреждений и препятствуя необоснованным выкидышам. Во время родов фертал отцеплялся от стенок и выходил естественным путём вперёд младенца – деваться в этом замкнутом пространстве ему было некуда. Обычно роды мягким оболочкам фертала не вредили, и после стерилизации и перезарядки фертал вновь мог быть помещён на своё рабочее место.

Но это только в ЭКО – довольно быстро стало понятно, что гибкий робот, обволакивающий непроницаемой завесой источник неприятностей и цветов жизни – это очень удобная штука. Во-первых, он хорошо мониторил состояние матки с окрестностями, делая неприятную процедуру профилактического похода к гинекологу, если не бесполезной, то уж нужной не чаще раза в год-два-три - точно. Во-вторых, перед установкой его можно было заряжать запасом веществ для долговременной терапии без малоприятных процедур и лишнего вреда для здоровья.

Ну и наконец, он прекрасно регулировал доступ к яйцеклетке – от полного запрета до активного содействия слишком вялым белым ребятам с хвостиками. Но настоящий прорыв произошёл, когда фертал на ходу научился определять качество семенного материала, состояние женского организма и немного – генетическую совместимость двух составляющих зачатия. И уже в связи с этим содействовать или препятствовать природной процедуре.

Правила его поведения в зависимости от обстоятельств можно было задавать снаружи. И теперь любая женщина, поставившая себе фертал второго поколения, в любой момент могла приехать в специализированный центр, чтобы, манипулируя несложным ПО, настроить свой прибор по своему же желанию. И сделать это конфиденциально, не ставя в известность даже лечащего врача.

Конечно, можно было бы вынести управление ферталом и на любое носимое устройство и сделать эту процедуру ещё проще. Но тогда это бы обесценило идею. А главное - открыло бы широкие возможности к несанционированному доступу к одному из самых интимных устройств. Так что разработчики сознательно усложнили доступ к ферталу, а настроечное оборудование стояло только в сертифицированных и регулярно проверяемых учреждениях.

Ожидаемым противником ферталов стали производители и распространители традиционных противозачаточных средств. Но их давило беззаботное мужское лобби, справедливо считающее, что с ними не те ощущения и вообще – лучше один раз вставить и не беспокоиться, чем каждый раз дёргаться по тысяче поводов. А тут раз потратился и живи себе спокойно. Или просто найди себе такую сознательную, которая себе его уже поставила и веди себя естественно.

Более того, уровень общественного благодушия дошёл до того, что фертал стал вполне пристойным дорогим подарком мужчины женщине. Ведь таким образом он заботился об её здоровье и добровольно признавал серьёзность своих намерений – ведь теперь его наследник мог появиться лишь в результате совместных сознательных действий по его наиболее эффективному и удачному зачатию. Более того, он передавал ей право на инициативу – ведь фертал позволял, в числе прочего, сохранять отцовский генетический материал в ожидании наиболее благоприятных условий.

Женщинам фертал пришёлся по душе – никому не видно, ничего не болит, а польза явная. Ещё циклы сглаживает и сигналы подаёт – ты только правильно к нему прислушайся: много чего полезного о себе узнаешь. А не можешь – возьми продвинутую модель, которая явным текстом передаёт, что там у тебя не так и что надо делать, чтобы стало нормально. Так что неудивительно, что его ношение стало нормой и в чём-то даже хорошим тоном.

Конечно, были и те, кто его третировали, игнорировали и противостояли – от бездумных яжматок до отъявленных техноанархисток. Но с ними боролась (и весьма неплохо) ювенальная юстиция, усилившаяся по мере утихания остальных социальных язв и обострения обоих полюсов демографического кризиса: размножения неэффективных и неразмножения благосостоятельных.

В основе нового подхода лежала простая идея – прав у нерождённого человека вообще-то не меньше, чем у состоявшегося члена общества. Вот только спросить его, а хотел ли он, чтобы его рожали именно эти люди именно в это время и этих условиях, несколько нельзя. Из чего следовал несколько неожиданный, но вполне логичный вывод: общество должно обеспечить своему будущему участнику благоприятные условия зачатия, вынашивания и послеродового формирования.

Ну, или, по крайней мере, не допустить неподходящих. А потому в судебной практике довольно быстро появилась принудительная имплантация государственных ферталов с предустановленными суровыми настройками, изменить которые мог только допущенный специалист и только по решению соответствующих органов. А уж незамеченное несанкционированное изъятие было почти невозможным - легче было изъять матку, чем незаметно извлечь прибор. Так что не без огрехов, но система работала, и количество нежеланных и случайных детей, родившихся и растущих в неблагополучных условиях, резко пошло на убыль.

К тому же фертал блюл своеобразную гендерную справедливость – плод просто не мог развиться в нездоровой утробе, особенно если при осеменении носительница была под действием алкоголя, психотропных препаратов или находилась в травматическом стрессе. Фертал не мог определить, добровольно или насильно были осуществлены подобные воздействия на владелицу. Он лишь действовал в интересах наиболее здорового зародыша, а потому пресекал все ненадлежащие попытки.

Особую популярность получили семейные ферталы – теперь беременность могла наступить лишь от мужа. Ну а самые ревностные семейные модели ещё и сохраняли анализы поступивших к ним материалов, чтобы доказать или опровергнуть факт супружеской измены. Впрочем, в эпоху тоталитарной открытости это было несколько избыточно, что не слишком мешало находить таким ферталам спрос: на ревности не экономят.

От взрослых женщин с проблемами репродукции ферталы перешли к девушкам в расцвете сексуальности, а от них – девушкам-подросткам, не слишком озабоченных вопросами благопристойности, осторожного поведения и прогнозирования последствий. Но этим ферталы покупали и настаивали на установке чаще беспокойные родители. Чаще всего на них выставляли только одно условие - до восемнадцати ни-ни и не-не. А дальше сама пусть решает.

Уже не маленькая.

Первоначальный успех ферталов обеспечил их функционал и доступная (для развитых стран) цена. Но насытив дорогие рынки и сбросив себестоимость, ферталы выплеснулись и дальше – в страны второго и третьего мира. А затем и туда, где цивилизация до сих пор встречалась отдельными причудливыми островками.

Всё потому, что их существование более чем устраивало любые власти. Для демократических ферталы были одним из символов равноправия и личной свободы. Тоталитарным режимам он импонировал тем, что им демографические взрывы были куда опаснее взрывов тротиловых. Бедные страны производить ферталы не могли, порой даже не могли обслуживать – но вынуть и установить фертал мог любой врач-гинеколог с чистыми инструментами.

И это как нельзя более устраивало разумных феминисток – теперь женщина действительно сама и полностью решала, от кого, когда и сколько рожать (и рожать ли вообще). Радикальные же представители феминизма всё равно выступали против фертала и других производных, как очередного природопротивного изобретения вековых поработителей женщин. Но если чему общество в двадцать первом веке и научилось – так это тому, что мнению радикалов и популистов доверять… не стоит. А ещё – держать их количество под мягким контролем, чтобы их мнение ненароком не оказалось мнением большинства.

Конечно, фертал отнюдь не был панацеей ни от физических, ни от социальных болезней. Были у него и отрицательные стороны – так, например, фертал способствовал увеличению инцестных отношений – ведь блокировка близких генов стояла в нём чуть ли не на базовом уровне. С другой стороны, другие социальные причины, поощряющие подобное, делали для этого явления куда как больше и весомее.

И это был только первый пункт манифеста возражения антифертальщиков – немногочисленных, но от этого только более крепко спаянных единомышленников. Так, они говорили, что фертал откроет (если уже не открыл) дорогу неслыханной волне разврата. Но с другой стороны, человечество уже пережило не одну такую волну, наступавших и без таких высокотехнологичных штучек. И прекращались такие волны саморегулированием – ибо вседозволенность убивает интерес. И чтобы хотелось, нужно, чтобы что-то было нельзя, ограничено, аморально и осуждалось обществом. Фертал же этому не мешал и не помогал – он просто был.

Ещё антифертальщики говорили, что маточные роботы поощряют проституцию, причём самую любительскую и массовую её часть. Но фертал ставили и не продажные женщины и не только для того, чтобы случайно не залететь: он умел много чего ещё. Да и если посмотреть отстранённо – та же программа глобальной эффективной диспансеризации, в результате которой были почти полностью побеждены ЗППП, и то породила больший разгул страстей, чем фертал любой модели. К тому же индустрия быстрых знакомств продолжала обесценивать продажную любовь.

Тогда противники говорили, что фертал сведёт рождаемость вообще на нет. И да – процент рождаемости после массового внедрения ферталов действительно снизился: за счёт случайных и нежелательных беременностей. А вот количество запланированных и желанных, наоборот, выросло. Как оказалось, пропаганда рождаемости оказалась не так уж неэффективна, как выглядело со стороны. И для усиления эффекта достаточно было убрать слишком уж яркие отрицательные примеры неумеренного детопроизводства и неподготовленного родительства.

Тогда противники подняли на щит аргумент, что фертал уничтожает материнский инстинкт. Но инстинкт никуда не делся (эволюцию так просто не обманешь), а вот на выходе дети получались более крепкими и здоровыми. Ну а что для этого паре приходилось прилагать для этого специальные усилия по самооздоровлению – так здоровый образ жизни ещё никому не вредил.

Возражение, что так мужчины окончательно избалуются и превратятся в инфатильных детей-переростков, на практике не подтверждалось: противники робота как-то выпустили из виду, что если мужчина не может доставить женщине, она находит себе другого, который это может. А мужчины очень болезненно воспринимают, когда их отвергают за неумение на этом поприще.

Последним прибежищем антифертальщиков стала идея тотального контроля над человечеством самым простым и эффективным методом. Естественно, в целях массового вымирания естественным путём. А пока глупых вас одурманивают и заманивают в его обманные объятия. Чтобы потом, в час Х, взять вас железным кулаком за самое нежное место. И заставить делать то, что прикажет мировое зло и глубинное правительство.

Вот только ферталы производили десятки частных компаний по всему миру, извлечь их мог любой сертифицированный врач с необходимым оборудованием и допуском. Какой это тогда контроль, если от него можно почти в любой момент избавиться? Ну а предполагать, что в каждый фертал при производстве закладывают какие-то особые секретные протоколы – то подобным товарищам прямая дорога к психиатру за таблеткой от паранойи. А после – на курсы биоробототехники и информационной безопасности – во избежание рецидива.

Возможно, антифертальщики и смогли бы добиться если не запрета, то существенного ограничения внедрения такого рода роботов. Но чем дальше, тем слабее становилось их активное и деятельное ядро, вокруг которого собирались и радикализировались остальные недовольные.

Первым неожиданно утихли и перестали сопротивляться широкому внедрению прибору в женские массы главные полюса радикальных мнений – фанатичные борцы за чистоту расы и рьяные рационалисты.

Разговоры о том, что человечество слишком далеко выломилось из эволюции и опасно попирает природные законы, шли, наверное, со времён изобретения первых металлических орудий. Как и мысли о том, что надобно бы теперь его взнуздать, оградить, держать и не пущать – а то всем и всему плохо будет.

Но все подобные рассуждения рано или поздно сводились к необходимости сортировки и очистки общества, где к размножению допускаются лишь достойные члены общества. Предлагались всевозможные варианты различной степени уродливости, принудительности и принципов отбора. И все они упирались в справедливый гнев общества, указывающего на то, что все предыдущие попытки ничем хорошим не закончились, а строгая биология при таком отборе неизбежно заменялась сиюминутной борьбой с политическими противниками.

Так что своя логика в том, что в этом соревновании победил прибор, вовсе для участия в них не предназначенный, была. Как и тонкая ирония. Но результаты обнадёживали:

Сначала с улиц исчезли бледно-зелёные болезненные дети. Затем закрылась часть благотворительных фондов, специализирующихся на помощи особо сложнобольным новорожденным. Потом резко снизилось количество жалоб педагогического состава на негодных детей и их плохую выучку предыдущих периодов. Очередь явно была за ВУЗами, предприятиями, офисами и коворкингами, но на выработку их мнения требовалось ещё лет десять. Но уже тогда перед борцами за чистоту рядов встал вопрос «общество очистилось. Дальше что?».

Большинство с ним ожидаемо не справилось. Им только и оставалось, что вздыхать о старых добрых временах, когда институт брака ещё что-то значил, а дети в большинстве точно были от одного отца.

А времена менялись необратимо. Уже было нормально жить с одним, а ребёнка иметь от другого. Потому как отец не тот, кто родил, а кто воспитал и вообще, главное – не гены передать, а хорошее воспитание, культуру и навыки.

Ну и наследство, не будем забывать про наследство.

И чтобы соблюсти при этом приличия, в моду вошло почти естественное зачатие – с нужным материалом, но не тем мужчиной. Для этого перед актом женщина незаметно прикрепляла к мошонке партнёра маленький приборчик, содержавший десятую долю миллилитра нужного семенного материала, который вводился через микроскопический прокол в семенники, успешно перемешиваясь с материалом хозяина. Материал не успевал отторгнуться, как выходил наружу – а дальше уже в игру вступал фертал, которому вполне хватало.

Приборчик получил общее название «ракушка» – из-за специфической формы и небольших, в насекомое, размером. Разработчики здорово постарались, поэтому прикреплялась и отсоединялась ракушка почти незаметно. Оставшаяся же доля чувствительности приходилась на женское мастерство предварительной и пост-ласки, скрывающая от любимого человека ненужные технические детали любовных игр.

Простые модели ракушки только стерильно впрыскивали нужный материал, сложные же содержали ещё и добавки, стимулирующие активность сперматозоидов и другие значащие параметры. Из-за этого довольно быстро рынок ракушек утратил своё исходное предназначение и отрастил большую часть декоративных устройств, исключительно регулирующих мужское поведение. В основном – контролируя возбуждение и предохраняя от преждевременной эякуляции. Чаще всего – до синхронного оргазма, а иногда и дольше.

Были и особо сложные модели, имеющие возможность целого ряда команд. Управлять такой ракушкой требовалось вручную, очень тонко и очень точно, что при специфике процесса – очень непросто. Это накладывало определённые ограничения на набор поз и движений, позволяющих женщине держать руки в пределах досягаемости, при этом не акцентируя конечного назначения своих манипуляций. Это требовало мастерства и определённого характера – так его и использовали только те, кто это умели.

Ну или хотели научиться. Получалось не всегда, поэтому довольно быстро выражение «держать за яйца» обрело новый яркий оттенок, обогатив и без того эмоционально насыщенное понятие. Так что ракушки были отнюдь не безопасным аксессуаром, но это только делало их популярнее, ибо добавляло новый нюанс в постельный спорт: как незаметно прикрепить ракушку к мужику до и также незаметно отсоединить его после, чтобы не ранить хрупкое мужское самолюбие.

Впрочем, беззаботную мужскую половину это устроило – процесс стал более природным, а стресс от неудачи и (что куда важнее) ожидания неудачи, резко уменьшился. А главное – возросла чувственная часть процесса: теперь можно было уделить больше внимания собственным ощущениям, чем следить за синхронизацией процесса. Что, может быть, было плохо с точки зрения массового самоконтроля, зато делает жизнь проще. Хотя бы немного компенсируя остальную жизнь, которая проще точно не становилась.

Но в целом общество сделало существенный шаг к сознательному поведению и деланью себя лучше – хотя бы и с помощью роботов и не раньше, чем через поколение.

А вы говорите – расчеловечивание, цифровизация, киберпуньк… прогресс иногда бывает и полезным.

Химеры в нашей жизни (статья из популярного журнала 20*2 года)

Химеризация – модное ныне направление, которое поднимают на щит и возлагают большие надежды, часто толком не понимая ни её возможностей, ни её ограничений. Ей приписывают чудодейственные свойства и немыслимое коварство, всячески мифологизируя, как в своё время мифологизировали электричество, генетику и нейронные сети. И цель данной статьи – кратко обозначить ключевые моменты данного направления.

Концепция химеризации не нова - идея о качественном улучшении человека чужими частями тела возникала в человечестве неоднократно. С каждым крупным успехом в медицине эта идея возникала вновь, каждый раз наталкиваясь на объективные причины. В последний раз её катализатором явились запросы косметологической хирургии. Идею подхватили в других областях медицины – в особенности, страховой: для неё долгоживущий и генетически устойчивый к болезням пациент весьма выгоден.

Конечно, современная химеризация мало похожа на старые представления и никто не ловит львов и не забирает их сердца, чтобы потом вживлять их трусам. И пришивать человеческую голову к орлану тоже никто не пытается. В химеризации вообще не применяют изъятые органы – вырастить оптимальное гораздо проще, чем выбирать подходящее. Но вот подсмотреть у природы толковое решение с парой удачных генных комбинаций и приделать их пациенту - это вполне возможно.

При этом не следует путать химеризацию с претеризацией. Претеризация использует органические ткани идентичной ДНК и применяется в восстановлении утраченных конечностей, исправлении врождённых или приобретённых дефектов в конструкции организма. Химеризация же занимается внедрением в организм генетически других тканей и органов, не допуская их отторжения, сохраняя обмен веществ и управляющие взаимосвязи.

Причина смешения понятий в том, что методы претеризации часто применяются для изменения внешнего вида и наращивания аксессуаров, обычному человеку несвойственных: вроде костяных гребней, перьев или когтей. Это яркое явление и поэтому его применяют к яркому же термину, что логично, но неверно.

(О проблемах и возможностях современной претеризации см. в предыдущей статье «дай пожму тебе я третью руку»)

Химеризация разделяется на два направления: полную (замещающую) и малую (частичную). Замещающая химеризация предполагает полную и постепенную замену всех старых клеток на новые выращенные и фактически дарует личности новое тело, пусть и постепенно. Малая же ограничивается внедрением отдельных тканей и/или органов с заданными свойствами, а также сохранение в неизменности новых и старых тканей организма.

Часто замещающая химеризация включает в себя и претеризацию – если уж менять – то менять всё и сразу. Исключение, по понятным причинам, составляет мозг. По этой же причине особое внимание уделяется созданию узлов Ранвье, позволяющих управлять новым по-старому – новое тело всё же отличается от предыдущего. Это занятное дополнительное преимущество для пациентов – можно прожить новую жизнь с новыми ощущениями.

Но полная замена тела – занятие дорогое, сложное, кропотливое, а главное – долгое: среднее замещение занимает от года до двух, которые пациент проводит в искусственном сне, чтобы свести помехи с его стороны к минимуму. Затем следует год реабилитации и адаптации. И ещё 5-10 лет ограничений, пока не будут замещены все исходные клетки. Позволить себе такое могут лишь люди со средствами и с тяжёлыми генетическими заболеваниями. Остальные могут прибегнуть к частичной химеризации, занимающей обычно от недели до месяца и дающей устойчивый результат без существенных дополнительных вложений.

Лет двадцать подобную технологию сочли бы непозволительно расточительной, но современная медицина располагает достаточными ресурсами, чтобы сравнительно массово осуществлять подобные операции.

Вне зависимости от уровня химеризации, ей всегда предшествует перестройка иммунной системы организма. Это нужно, чтобы организм воспринял новые ткани, не подавляя при этом иммунную систему, что обесценило бы все получаемые преимущества. Без этого уникального механизма химеризация так бы и осталась нерождённым ребёнком трансплантологии. Эту функцию выполняет генокодер Ковалёва - биологическая надстройка, заставляющая старые и новые ткани вырабатывать урезанный, но совместимый набор антигенов. Это крайне остроумный механизм, упростивший когда-то сложную и дорогостоящую трансплантацию до уровня рутинной операции. Для замещающей химеризации это подспорье, но для частичной – основа всей технологии.

Конечно, химеризация может дать вам роскошную шевелюру вместо лысины с цветом и формой волос на выбор. Да, с её помощью могут быть уменьшены склонности к ряду заболеваний. И для этого не надо проходить предродовую геномодификацию. Но сделать человека нечувствительным к ядам или же перевести его на питание водой и углём (как утверждают отдельные неумеренные энтузиасты) пока не получается.

Своей популярностью химеризация обязана косметологии: упругую кожу и общий тонуса организма можно заполучить правильным питанием, режимом и биологическими добавками. Но зачем это всё, если есть достижения науки и медицины? Тем более, если они долговечны, живут вместе с тобой и не требуют особого ухода и лекарств.

Это служит основным доводом противников химеризации – подавляющая часть возможностей и преимуществ, предлагаемых химеризацией, вполне может быть заменена комплексом медицинских и профилактических методов. Следовательно, подозрительная химеризация (слово-то какое!) человечеству не нужна. Основной контрдовод её сторонников – человечество не обязано иметь только один способ решения проблемы и отказывать себе в технологических излишествах. Ведь существуют же для чего-то безградусная водка и нейропроцессоры для игры в твистер?

Впрочем, это отвлечённые дискуссии.

При этом нельзя не признать, что идея химеризации нашла отклик в общественно-социальных институтах ещё и как ответ на назревающий кризис поколений между сторонниками стихийной и управляемой эволюции. Ведь частичная химеризация позволяет получать преимущества генетических модификаций, при этом оставаясь самим собой. И при этом не ограничивать генетически своих потомков, а оставить их формирование на волю эволюции. Но при этом они также вправе позднее выбрать набор преимуществ на свой вкус.

И главное – химеризация позволяет модифицировать взрослых людей. Это смягчает расслоение общества на редактированных и нередактированных, размывая границы и не давая образовывать изолированные страты.

Конечно, у химеризации есть и обратные стороны. Самым очевидным является ухудшение общего иммунного ответа организма – совместимость даром не даётся. И при подборе вакцин и лекарств требуется учитывать их влияние на каждую химерированную часть тела.

Часто люди пытаются прибегнуть к химеризации для изменения формы тела и переделке конечностей. И вырастить такое тело вполне возможно. Но вот толком управлять человеческий мозг ими не способен. И даже если проблемы с передачей команд можно решить внедрением адаптивного преобразователя нервных сигналов, то вот с обратной связью возникнет непреодолимая проблема. И для более-менее надёжного контроля требуются многочисленные кибернетические имплантаты, которые могут выполнять те же функции и без этого дорогостоящего органического бремени.

Официального запрета на проведение подобных операций нет. Этим пользуются недобросовестные клиники, оставляя неразумных пациентов без денег и в беспомощном состоянии. И оспорить подобные сомнительные операции невозможно – операции проводятся строго по пунктам договора, составленного по желаниям и возможностям бюджета клиента. Принятие законодательного запрета буксует, так как это противоречит свободе действий. А к покушениям на это право общество относится весьма болезненно. Так что сейчас подобные операции регламентируют лишь разрозненные административные ограничения, оставляя пространство для манёвра недобросовестным дельцам.

Но даже в тех случаях, когда пациент не выходит за пределы человеческого тела, он не застрахован от неожиданностей. И это понятно - химеризация – направление сравнительно новое и порой при проектировании даже в авторитетных клиниках возникают коллизии, ведущие к непредсказуемым и часто неприятным эффектам. Возобновляемый раз в пять лет комплект зубов – это, конечно, хорошо, но когда они вырастают зелёными, а язык постоянно ощущает вкус портящегося китовьего жира – это уже не преимущество, а наказание.

К счастью, частичная химеризация обратима – были бы деньги, время и желание.

Ещё одной проблемой является возможность впадения в болезненные крайности, ранее недоступные по причине физических ограничений организма. Конечно, желающий может получить нужное изменение организма и пить «буравчик» без ограничений, закусывая жирно-солёной закуской. И всё это без похмельного синдрома и отравления этилом. Но за это придётся заплатить внутривенным вводом витаминов и микроэлементов, которые из такого рациона просто не извлёчешь. Чаще всего люди к подобным ограничениям не готовы и вынуждены платить двойную цену, чтобы хотя бы примерно вернуть как всё было. Впрочем, злоупотребления технологией и разочарования присущи любому модному направлению и это не их недостаток, а особенность восприятия и недостаточная разъяснительная работа.

Ещё одна проблемная особенность химеризации в том, что гипотетически полная химеризация может дать условное бессмертие, раз за разом заменяя человеку устаревшее тело. При распространении и удешевлении технологии есть риск проблемы закостенения общества и несменяемости поколений, что опять-таки может привести к преждевременному закату человечества. Но пока стоимость такой операции без медицинских показаний (а, следовательно и частичного покрытия страховкой) такова, что необходимости в введении ограничений на предельный возраст не требуется. Тем не менее, дискуссия о праве на бессмертие таким образом уже идёт и наиболее часто фигурирующий предел – 150 лет.

Ещё химеризация актуализирует старую морально-этическую проблему, когда химеризации подвергается репродуктивная система. Ребёнок, родившийся у партнёров с подобными изменениями, уже не будет иметь общей ДНК с их базовым геномом. Это порождает вопрос – является ли он действительно наследником и потомком своих родителей, или же это особая форма суррогатного родительства?

При этом возникают и более приземлённые вопросы: усложнение идентификации через установление родственных связей и установления права родства. А следующие поколения могут и вовсе столкнуться с проблемой близкородственных браков людей, не имеющих между собой явных родственных связей: схемы химеризации достаточно однообразны, поскольку соответствуют однотипным требованиям.

С другой стороны, репродуктивная химеризация – это шанс для бесплодных и генетически дефектных людей завести здоровое потомство. С учётом падения рождаемости и интереса к продолжению рода это неплохой резерв. И доля в 7% от общего числа операций подтверждает это предположение.

Перспективы развития химеризации оптимистичные. И всё чаще раздаются голоса о необходимости уходить от латания недостатков в человеческой конструкции за счёт удачных природных решений. Вместо этого предлагается расширять границы человеческих возможностей за счёт постепенного отказа от эволюционно сложившегося облика. И первым шагом многие энтузиасты полагают замену двуполой системы размножения трёхполой, чтобы окончательно порвать с зависимостью от природной эволюции.

На деле подобные призывы всего лишь медийное хулиганство: все изыскания в направлении радикального изменения человека упираются в мораторий над работами в области модификации мозга. А без них подобные эксперименты (если они будут) так и останутся биотехническим курьёзом, не пригодным для массового внедрения.

Но вполне возможно, что по мере исчерпания резервов конструкции человеческого тела, положения моратория будут пересмотрены. И тогда, поколений через десять-двадцать homo sapiens плавно и целенаправленно преобразуется в homo sine forma, способный на такое и в таких условиях, какие и не снились его далёким предкам.

Такая вот форма общества - клонорат

Обычно антиутопии существуют потому что потому – есть некоторый принцип, вокруг которого логично или не очень выстроены мрачные обстоятельства. То, что этот принцип выморочен и может существовать только в очень-очень ограниченных условиях и то недолго – это не так уж важно. Потому что задача антиутопии – показать, что фу такими быть и лучше с захлёстным перехлёстом, чтобы вдруг за образец для подражания не приняли.

Но когда антиутопия вырастает из жизненных обстоятельств, всё гораздо печальнее: она не настолько мерзкая и самопожирающая, чтобы развалиться от естественных причин, а потому без могучих социальных процессов (чаще внешних) неизменная. А ещё такие антиутопии возникают не от хорошей жизни и часто означают, что более симпатичные решения уже исчерпаны.

Либо неприменимы.

Нечто подобное постигло страны, чья демографическая ситуация к середине века выглядела особенно плачевно и находилась где-то в районе точки невозврата. С этой проблемой столкнулись все развитые страны, каждая искала свой путь, многие нашли, но до столь радикальных перемен в социальных институтах добрались единицы. Всё-таки для того, чтобы перейти на клоновое воспроизводство населения, должно было сойтись несколько факторов: рождаемость ниже статистической единицы, высокая плотность населения, низкая религиозность, высокая технологичность общества, слабые соцобязательства капитала… ну и нежелание верхов что-то серьёзно менять.

На выходе получалась технократическая антиутопия – просто потому, что это самый простой и рациональный путь к решению вопроса. Приводящий к серьёзной опасности прекращения существования тех, кто имел смысл и мог бы задать этот вопрос.

И чтобы дойти до такого, таким странам нужно было пройти извилистый и длинный путь.

Делай раз – мост должен быть сожжён.

Клоновое решение было вполне рациональным, но начни правительство воплощать его сразу, даже лояльное и прогрессивное население встретило бы его в штыки: как говорил один робот – «Твоя логика неоспорима. Только как-то всё это… бездушно». А потому сначала должны были пройти некоторые изменения, чтобы обеспечить естественный переход к неестественному положению вещей.

И первым звоночком к переходу стала десексуализация отношений. Хотя являлась ли она самостоятельным фактором или была симптомом более сложных общественных процессов – вопрос дискуссионный.

Это важно, потому как одно дело развлекаться с предохранением (прекрати предохраняться на государственном уровне и демография неохотно, но сама пойдёт на лад) и совсем другое дело – отсутствие детелоделательных процессов как таковых. И если в первом случае продажа плацебо вместо противозачаточных и автоматическая перфорация части готовых изделий №2 может подправить ситуацию, то во втором… во втором попытка приказно исправить положение будет иметь особенно противный привкус бесполезного принуждения. И какой из этих методов окажется противнее – вопрос тем более дискуссионный.

К этому обстоятельству вплотную примыкал рост имитатов:

В двадцать первом веке размножением ориентаций было уже никого не удивить. Разве что статистическим процентом тех, кто не хочет размножаться так, как это заложено природой. Так что появление значимой группы имитатосексуалов никто не придал значения, а зря – в отличие от ясных и понятных асексуалов, эти не просто отказывались от отношений, а заменяли их всевозможными симулякрами без участия других людей.

Конечно, какое-то количество таких саботажников всегда присутствовали в любом сообществе, но теперь их доля достигала опасных пятнадцати-двадцати процентов. И была особенно опасна, потому как скрадывала размеры общей проблемы. А ещё была второй ступенькой отмирания личностных отношений. Или снижением роли горизонтальных связей – кому как нравится.

Хотя их существование в угрожающем количестве вполне можно было заподозрить ещё тогда, когда сторонний наблюдатель, которому все люди этой нации на одно лицо, не мог отличить мужчину от женщины. А эти страны к тому дружно шли, попутно возведя хрупкую красоту в культ. Чем искренне удивляли окружающие страны, полагающие, что мужчина должен быть в первую очередь силён, умел и волосат, а красота – это дело наживное.

И вообще, человек должен походить на себя в старом паспорте.

Делай два – клонирование – это что-то новенькое или этим уже давно занимаются?

Кто в конце двадцатого века стал прочным тормозом над прогрессом технологии? Религии и консерваторы. И их можно понять – на фоне разгула технократии ненастоящие люди выглядели бы совсем уж неприятно. Ну и технология была ещё в зародыше, а потому препятствовать ей было несложно.

Поэтому технологии клонирования развивались либо в тех областях, где они не шли вразрез с доминирующей религией, либо… развивались в тех областях, где они не шли вразрез с доминирующей религией. Но на этот раз в географическом смысле. И поскольку предстояло сделать глобальное преобразование, с его пути убирали как можно больше препятствий и спрямляли углы везде, где только можно.

И чтобы размягчить и подготовить общество, нужно было привить ему идею – и не на уровне фантастики или элемента игровой механики, а вот конкретно в обычную общественную жизнь. Так получалось одним выстрелом двух зайцев – смягчить религии и достучаться до консерваторов, которые часто бывали воцерковлены.

И не важно под каким знаменем.

Проще всего удалось договориться с массовыми религиями с древними корнями – им было не впервой изменяться, приспосабливаться и адаптироваться, чтобы распространять своё влияние на умы и сердца. И за свою историю они уже как-то притерпелись к мысли, что первоисточники всё-таки были написаны в те времена, когда деревья были выше, трава зеленее, а проблемы – приземлённее. А потому, если в священных текстах ничего не сказано ничего о ремонте паровоза подручными инструментами, то это не потому, что паровозов не должно быть в принципе. А потому, что в те далёкие времена тепловозы были совершенно неизвестны. И совершенно незачем запутывать своих последователей лишними словами, чей смысл станет понятен только столетия спустя.

Да и вообще – инструкцию по обслуживанию подвижного состава люди и сами могут, а священные тексты – они всё-таки требуют божественного вмешательства, и потому оговаривают действительное важное.

И не сказать, что создатели клонового феномена специально подталкивали богословов и теологов-метафизиков к нужным выводам. Скорее они раз за разом инициировали дискуссии на нужную тему, вызывая тем самым накопление мыслей и обоснований, хоть сколько-то лояльных своему подходу. Всё же нетерпимость лучше категорического неприятия. Это было нужно не сколько для внутренней аудитории, сколько для внешних торговых партнёров – самообеспечением и замкнутостью развитые цивилизации не отличаются.

Конечно, за давностью лет сложно установить, было ли это сознательным действием по заранее разработанному плану или же коллективной реакцией на возникающие препятствия. Для конечного результата это неважно. И пусть критики подхода говорили, что отсутствие дискуссий было бы лучше, тогда переход совершился как бы сам собой, но слишком мало времени прошло между принципиальным открытием метода и суровой демографической ямой.

И надо вновь отметить, что воплощение идей клонирующего общества началось задолго до того, как дозрели технологии: идея-то была вполне понятная, но начни воплощать её тогда, когда уже всё было готово - то риск не успеть перестроить социум и пасть под экономическим натиском соседей становился слишком велик.

Вот поэтому дискуссии и форсировали, стремительно поляризуя отношение к процедуре.

Делай три – а кто сказал, что еда должна иметь личность?

Путь к сердцу каждого человека (а не только мужчин) лежит через его желудок. И хочешь привить человеку какую-то идею – привяжи её к вкусной еде. Даже демократию легче продвигать, когда она усилена гамбургером с большой котлетой и ледяной колой, чем идею колониального владычества с несладким чаем в маленькой чашке и безвкусным паровым пудингом на блюдце.

Конечно, это утрированный взгляд на вещи, но идеологи клонората быстро ухватились за такой простой и действенный раздражитель.

Вообще-то идея синтезированной природной пищи, без прохождения периода созревания, роста и цепочки приготовлений и преобразований, изначально никакого отношения к идее клонового общества не имела. Это было чисто утилитарное, хотя и с большой долей научного бахвальства коммерческое направление.

Позднее к нему присоединились экофилы, которые видели в инкубаторной и синтезированной еде кратное снижение нагрузки на отнюдь не бесконечные территории, пригодные для сельского хозяйства. Это людей можно утрамбовывать в города и мегаполисы, а вот еда растёт только на поверхности, и слоями прорастать активно отказывается.

Вначале выглядевшая как сущая блажь идея в итоге сильно изменила облик планеты – сельское хозяйство прекратило прирастать новыми территориями. А существенной частью с ворчанием перебралось в производственные зоны, накрылось цехами и лишь поглощало гекалитры реагентов, воды и биомассы.

Ещё синтезированное мясо здорово пошатнуло позиции вегетарианцев, у которых выбили из рук самых действенный козырь о страданиях убиваемых животных. А развлекательные и сельскохозяйственные стартапы, транслирующие чувства растений и грибов, подобрали упавший довод, отряхнули его от лишней чуши и развернули его против бывших хозяев.

И весьма небезуспешно – вегетарианцы практически исчезли из инфопространства как действующая сила, а из их радикального ядра - веганов вышли ультравеганы (ульвы), отказывающиеся от любой живой пищи вообще. Их идеология была нормальному человеку совершенно непонятна, ряды малочисленны и сплоченны, а методы комплектования даже не скрывали свою сектантскую составляющую.

Но даже среди них выделялись члены Общества избавления от внутричеловеческой тирании, выступающие за либерализацию в отношении отдельных клеток. Но этот феномен если и будет разобран, то явно не здесь и сейчас.

Так-то все эти социальные изменения клоноратов почти не касались. А вот то, что для производства и контроля сплошь и рядом использовались технологии клонирования – вот это было уже важно: с одной стороны, это технологическая база для будущих преобразований (как и оптимизация технологий массового производства), а с другой – демонстрация преимущества такого подхода.

Ведь оно порождает самые элитные сорта мяса (и неважно, что таким методом их проще производить, чем обычное мясо). И оптимизированная технология сопоставима по себестоимости с традиционным сельским хозяйством, но требует куда меньшей территории. К тому же она требует сложносинтезируемых веществ, что тоже плюс для технически развитых стран с высокой плотностью населения.

И по мере того, как синтезированное мясо, а затем и другие готовые блюда всё чаще появлялись на столах, притаскивая с собой невероятные вкусовые сочетания, не встречающиеся в природе, тем чаще звучали голоса, что если это хорошо для еды, то это может быть хорошо и для чего-то ещё.

А ещё ты то, что ты ешь. Ешь клонированное – сам потихоньку становишься клоном. Звучит до банальности нелепо, зато более чем доступно обычным людям. И потому к моменту появления первых массовых детей из пробирки общество уже привыкло к такой форме зарождения материи.

Хотя от такого подхода многих оппонентов клонората корёжило.

Делай четыре – а где ещё ЭКО, а где уже клонов по подписке штампуют?

Первым воробьём стирания грани между привычными мероприятиями по организации беременности и клонированием было расширение ЭКО-услуг до создания родственного клона для бесплодных пар, не имеющих возможности или желания усыновить чужого ребёнка. Обычно применялось перекрёстное исполнение – мужская версия матери или женская – отца для иллюзии наследования общих признаков. Услуга потеснила суррогатное родительство, но полностью вытеснить его так и не смогла.

В некоторых странах с сильным антропоцентрическим подходом зашли с другой стороны, постепенно внедряя клонирование безвременно почивших домашних питомцев. Хотя это скорее можно было отнести к локальному социальному феномену, чем к самостоятельной ветке развития – поскольку даже при снятии запрета на подобные мероприятия, такие услуги не снискали особого спроса за пределами.

Неплохо себя показала идея реинтродукции вымерших по вине человека диких видов. В конце концов, если их гены можно добыть из старых костей и пересобрать вымершее на основе его дальних родственников, то почему нельзя сделать то же с человеками? По возможности не занимаясь долговременной выдержкой костей перед возрождением? Впрочем, это мера была скорее просветительской, смягчая общественное мнение по отношению к клонам вообще.

Позднее от семейного клонирования отпочковалось малочисленное, но устойчивое направление – клонирование самого себя для богатых мизантропов или просто людей, в чьей карьере не нашлось места жизни, а когда время нашлось, жизнь, в общем-то, уже заканчивалась. Ну или дело всей жизни надо было передавать тем, кто или не мог с ним справиться, или их мало что с данным человеком связывало.

Почему-то многих это категорически не устраивало.

Фактически клон наследовал самому себе и являлся внеочередным наследником в случае смерти или недееспособности оригинала. Сначала, только при появлении услуги, клон и оригинал не должны были встречаться никогда. Но позднее от этой практики стали отходить, и клон часто воспитывался оригиналом – в целях передачи опыта и в попытках скомпенсировать ошибки детства. С переменным успехом – не все победы оказывались победами, не все поражения – столь горькими и критичными, да и не всем клонам нравилась перспектива дожить до состояния такой самодовольной развалины.

Но в большинстве случаев клоны находили язык с самими собой постарше - всё-таки власть, деньги и связи – это власть, деньги и связи. С их помощью можно добиться большего, чем без них.

После немногочисленных и очень тихих скандалов, заказчиков и клонов-наследников связывал нерасторжимый в обычных условиях договор о взаимоотношениях, обеспечении и совместном управлении активами в переходный период. До законодательных мер дело не дошло – сформировался наднациональный свод писаных неписаных правил хорошего тона по отношению к реплике самого себя. Даже если она тебе и не нравится и почему-то иногда не хочет продолжать уже размеченную для него жизнь.

Подавляющему большинству населения такой подход был не по карману, но у клонирования появился привкус элитарности. Затем последовал черёд клонирования преждевременно погибших, особенно тех, кто был перспективен или уже проявил свой потенциал в полной мере и их успех не основывался на удачном случае.

И дело было не только в их востребованности обществом – просто медицина ещё не дошла до возможности выпускать из капсулы свеженького ценного члена общества с уже накопленным багажом опыта, знаний и нейронных связей для их обработки. Клона нужно было растить и воспитывать как обычного ребёнка, с той лишь разницей, что его таланты и их размер уже были известны - просто добавь времени. Естественно, найти для таких клонов приёмных родителей было куда проще, чем для обычных приёмных детей.

Такая мера вполне нашла понимание среди людей – этического парадокса не возникало и при некотором расширении законов клона можно было воспринимать как того же человека, лишь откатившегося в возрасте на несколько десятков лет назад. Им даже придумали название – полутораживущие, потому как одну жизнь они прожили едва на половину и теперь могут попробовать прожить вторую полностью.

Положительно воспринимались случаи клонирования трагически погибших детей, особенно за счёт виновной стороны. В случае стечения обстоятельств, недостаточных средств у виновника или стихийного бедствия затраты на клонирования брало на себя государство. И опять-таки, только с согласия и настояния родителей – многих перспектива воспитывать неведомо кого, как две капли похожего на погибшего кровиночку, пугала.

Это новое обязательство вошло в оборот как «долг по праву рождения», чьё значение вскоре вывернут чуть ли не наизнанку.

Из категории полутораживущих исключались люди с выявленными тяжёлыми наследственными заболеваниями, душевнобольные, преступники с серьёзными статьями... ну и те, чьи случаи более чем не исключали возможность суицида: вторая жизнь слишком ценный капитал, чтобы доверять её в ненадёжные руки. Как и в случае клона-наследника, клон-посмертник обладал теми же правами, ограничениями и идентификаторами, что и оригинал. Хотя дата рождения в свидетельстве, конечно, была другая.

Метод мало применялся добровольно, но часто использовался в качестве компенсационного инструмента для судебных дел и досудебных урегулирований со стороны крупных компаний или состоятельных ответчиков. Причём для последних это было прямым способом смягчения наказания – к вменяемой статье добавляли префикс un-mortem, что не отменяло наказание, но где-то втрое уменьшало срок.

При этом даже сторонники инструмента утверждали, что он открывает не самые хорошие возможности для злоупотребления. И что теперь действительно можно откупиться деньгами за жизнь, что с точки зрения гуманизма неправильно.

Делай пять – дёрнул вправо, свернул влево.

Поскольку подспудная идея отбраковки не выдержавших испытания жизнью была принята обществом на ура, в будущих клоноратах на её основе ввели внешне вредоносную меру: обязательная проверка на генетическую совместимость половых партнёров, готовящихся к заведению ребёнка.

И чтобы избежать ненужных социальный волнений, её применение растянули на несколько лет. Вначале бесплатное обследование по факту беременности, затем обследование становилось обязательным, затем уклонение от него становилось уголовно наказуемым, а неутверждённый ребёнок подвергался социальной обструкции со стороны государства. Ну а там уже и замаячили разрешения на копуляцию и деторождение.

Но на этом ужесточение остановилось, сохранив лицо правительства как несколько оторванного и идеалистического, но всё-таки не до конца потерявшее связь с реальностью. И хоть логическая основа под анализом совместимости была, но страну из демографической ямы вытащить это точно бы не помогло.

Да это и не требовалось - при таком низком уровне рождаемости отрицательный эффект меры был малочувствителен. Зато он давал в руки сторонников клонирования аргумент – вот если у нас так плохо и дальше будет только хуже, то надо что-то делать. А вот мы теперь на национальном уровне предсказываем результат рождения и значит, остаётся сделать ещё один шаг и перестать наконец зависеть от доброты воли этих семейников, которые не горят желанием социально ответствовать и размножаться в количестве, нужном для социальной стабильности.

Конечно, рекламная кампания, а как же. Удар был суровым и массированным – и тех, кто догадывался, куда дует ветер и что будет со страной, быстро затыкали.

Делай шесть – для создания нового прекрасного мира необходим чёртеж нового прекрасного мира.

Фактически перед ратователями клонората стояла задача создать новое поколение. А про них известно только то, что каждое следующее поколение не похоже на предыдущее. И из-за конфликта отцов и детей новое поколение считает завоевания предыдущих поколений не более чем данностью и хочет большего.

С одной стороны это хорошо – побуждает социум к новым достижениям и завоеваниям. Но когда все территории давно поделены, все стиснуты соседями и систематические кризисы идут один за одним, возникает потребность в рачительном отношении к ресурсам.

Причём на всех уровнях.

А значит, нужно: а) разорвать потомственные связи – тогда новому поколению не от чего будет отсчитывать; б) обеспечить каждому циклу возможность получать преимущества в качестве жизни в течение всей жизни. И это условие как нельзя хорошо гармонировало с главным и суровым условием клонового общества про экономную экономику: ведь теперь все затраты по выращиванию своих членов ложились на государство. Помножь смету на одного на миллионы и выпади в осадок от количества нулей до запятой.

Ведь все предыдущие меры в основном перекладывали затраты на частных лиц, государство участвовало в нём более как доверенный исполнитель и иногда как долевой партнёр. Да и вообще затраты на воспитание детей есть результат усилий родителей. А тут родитель у всех коллективный и взыскивать затраты, ему, в общем-то, не с кого.

На первый взгляд.

Но сначала надо было доломать старые семейные отношения. Например, бабушко-дедушковство. Каковой институт изначально позволил человечеству получить эволюционное преимущество в воспитании подрастающего поколения за счёт передачи знаний от очень опытных членов стаи самым молодым, высвобождая наиболее действенных участников для более насущных дел – охоты, собирательства и войны за территории.

Но в клоновом обществе они были не только лишними, они ещё и откровенно ему противоречили, так как представляли собой альтернативу – раз, и хранили память о прошлом - два. Хотя если бы пожилое поколение полностью отстранили от воспитания, этого бы опять никто не понял. Поэтому было сделано хитрее:

Низкая рождаемость провоцировала снижение активности общения старшего и среднего поколений, повышение жизненных стандартов с возрастанием стоимости капитальных затрат отодвигали состояние старости с одной стороны. Ну а необходимость поддерживать уровень жизни дряхлеющими силами и успехи геронтологии подпинывали общество с другой.

То есть обстоятельства и так неплохо справлялись с демонтажом традиционных отношений. Оставалось лишь немного поднажать – популяризировать удалённое общение без личного присутствия, ну и раз за разом убеждать новые поколения в том, что в прогрессивном мире опираться на старый опыт – глупо, да ещё и опасно. А потому зачем вообще взаимодействовать с этими ходячими древностями? Открытка по почте, голосовое сообщение на праздники, абонемент в ресторан на день рождения – вполне достаточно плата за ожидание не такого уж чтобы большого наследства.

А кто упорно против, и хочет на старости лет нянькать и тетешкать – пусть нянькается на общественных началах. Ведь какое передовое общество против волонтёрства? И благородная плесень не будет себя таковой чувствовать. А чтобы делать это как можно эффективнее, произвести укрупнение воспитательного процесса. Сняв максимально социальную нагрузку с перегруженных родителей.

И это тоже не было ново под луной – коллективное выращивание и обеспечение человеческого ресурса внедряли с девятнадцатого века и едва не довели до оптимума в рамках первых пятилеток в стране победившего социализма. Подвела инфраструктура и неготовность людей жить в настолько новом мире. Но с тех пор прошло более сотни лет и накопленный опыт позволял попробовать по-серьёзному ещё раз.

Так появились и быстро набрали силу Центры Коллективного Воспитания – места, где роль родителей сводилась к наблюдению и перманентному совместному досугу и возможности покупки привилегий для своего чада. Со школой их роднила только задача воспитывать и обучать, во всём остальном ЦКВ больше смахивали на военные лагеря.

И со стороны они выглядели как что-то вроде обязательного ММОРПГ с добровольно-принудительным донатом в своего персонажа. Для людей прошлого звучало бы дико, но при повальной геймификации жизни и инфантилизации общества – вполне нормально. Главное, чтоб в основе лежал классический free-to-play, соблюдался хотя бы минимальный баланс и правила прокачки не слишком отличались от привычных.

Добавить в уравнение должность подставных родителей, чтобы сначала сироты, а после и клоны не ощущали себя такими уж обделёнными и можно понять, что переход к новому обществу начался.

Делай семь – твой друг Пробирка.

И когда клонирование уже не воспринималось как более чем сомнительная возможность укрепления диктатуры, предоставленная наукой, и уже была сертифицированная инфраструктура, государство стало проявлять инициативу.

Неизвестно, что произошло – слухи породили направление или из лабораторий просочилась информация, но явление имело место – колебание количества младенцев в домах малютки с непрослеживаемой биографией подозрительно точно коррелировало колебаниям количества желающих усыновить свежерожденных малюток.

Официально это не подтверждалось, но и не опровергалось. Конечно, были и дебаты на тему ущемления шансов естественно рождённых, на что оппоненты отвечали с мрачной статистикой на руках – о каком ущемлении сравнительно великовозрастных сирот идёт речь, если есть запрос на усыновление младенцев? Родители получают детей, дети получают родителей, страна прирастает новыми гражданами, уголовных и медицинских коллизий от них не больше обычного – так чем вы недовольны?

Примерно на этом моменте большинство стран и остановилось – минимально терпимые показатели восполнения убыли населения были достигнуты, и дальше встряхивать привычный уклад жизни не требовалось. Да, для этого был нужен целый пучок малозначительных мер, чей эффект по отдельности едва дотягивал до статистической одной десятой. Но часто этого было вполне достаточно – ну просто потому, что в основе всех таких программ лежала простая мысль: высокая рождаемость развитому государству нужна примерно так же, как и низкая. Истина, как обычно, где-то посередине – где-то чуть больше один и восемь, но меньше два и один ребёнка на женщину.

Стабильность жилплощади, предсказуемое потребление, известное число выпускников, пенсионеров, больных, нагрузка на инфраструктуру, необходимая скорость освоения неиспользуемых территорий и невосполняемых ресурсов… плюсов стабильного количества населения больше, чем минусов. А минусы… минусы вполне компенсировались рачительным использованием человеческого капитала вместе с автоматизацией рутинных операций.

Потому что (как бы это не нравилось апологетам любого строя), ключевая задача прогресса – повышение качества жизни общества в целом, а не отдельной его части любых размеров. И когда всех немного, всего хватает на большую их часть.

Вот когда и если человечество доберётся до других экзопланет… или научится терраформировать непригодные и малопригодные небесные тела… или откроет параллельные миры… или освоит подводные и воздушные толщи… или ещё что отколет в вопросах нового жизненного пространства – вот тогда да, тогда взрывной прирост населения будет весьма нужен. Потому как пока ещё не придумали другого метода долговременного удержания территории, кроме как заселение её лояльным данному государственному порядку населением.

Так что интенсивность специальных мер поддержки прироста населения ослабевала у одной целой и восьми десятых, а у двух и вовсе переходила в анабиозное состояние. Но это всё касалось тех, у кого и до того было не менее одного запятая трёх статединиц, остальные же шли на более рискованные меры для своей национальной идентичности. Кто-то импортировал мигрантов, кто-то выскребал зарубежные диаспоры, кто-то прирастал за счёт смягчения требований экзамена на гражданина. И любой желающий, проходящий по требованиям, пополнял ряды, правя статистику сейчас и руша её буквально через пару десятилетий.

Но это у других, у клонирующих подходила следующая стадия – отработав на натурпродуктах и экспериментальных партиях якобы сирот, ЦКВ по всей стране готовились принимать огромные партии человеческих детёнышей. И чтобы экономика от такого не рухнула, сговор государства и крупного капитала был просто необходим.

Делай восемь: чёрное тело с пожизненным кредитом

Во всем этом социальном разгуле присутствовал один незыблемый вопрос – а кто заплатит за банкет? Всё-таки вырастить за тридцать лет двадцать миллионов людей – это вам не парк в пустыне разбить: разовым вливанием не обойдёшься.

Новое поколение всегда берёт взаймы у прошлого и возвращает долг следующему. Но теперь предстояло сделать это на совершенно новом уровне. Совершенно исключив уклонение, и всячески приветствуя добровольное исполнение. Следовательно, это было долгосрочное капиталовложение со сроком окупаемости за гранью планирования любого капитализма. Следовательно, это ближе к инфраструктуре, а то и другое хорошо понимается большим капиталом.

И крупному капиталу всегда проще общаться с государством – во-первых, у них схожие масштабы и способы мышления, во-вторых, и те и другие понимают необходимость социальной ответственности бизнеса и системных инвестиций, а в-третьих, крупные компании могут рассчитывать на персонализированное отношение со стороны государства.

Но если бы крупные компании напрямую обратились бы к государству с предложением вырастить им молодых работников, а то и старых уже не очень-то хватает, то это бы выглядело чистым рабовладением в стиле киберпуньк. Так что шло довольно долгое взаимное прощупывание кто на что согласен и кто на что готов пойти в целях сохранения бизнеса без перенесения производства и юридического адреса в другие места. И на основании бесчисленных явных и неявных меморандумов о взаимопонимании, пояснительных записок и проектов к ним, отчётах о взаимных консультациях выкристаллизовался долговременный план действий.

Который через пять лет под лозунгом «мы не можем знать желаний ещё не родившихся», программа искусственного воспроизводства населения начала поставлять в СКВ первые партии уже официальных клонов, в чьих электронных свидетельствах о рождении стояли штампы «потомок страны» и «долг по рождению».

С потомственностью всё понятно, а вот с долгом всё было интереснее… ведь новое поколение всегда берёт взаймы у старого. И отнюдь не всегда возвращает всё, полностью и в фиксированный срок. А старое и не очень-то требует, отдавая таким образом свой долг перед своими предками.

Но теперь правила игры менялись, и в этом-то и крылась вся неутопичность подхода – долг заменялся кредитом. А уж его размер, сроки и условия возврата определяла теперь только одна сторона. И она же штамповала себе клиентов. Но когда вместо индивидуализированных родителей – миллионноглавое общное, вынужденно обезличенное, избыточным гуманизмом в этой схеме как-то не пахнет.

Циничность подхода встряхнула весь мир. Конечно, остальные тоже были не ангелочки в розовых рюшечках, но чтобы вот так прямо и беспринципно… даже папуасы далёкой Полинезии такое не одобряли.

Но попытка призвать к совести основателей клоноратов упёрлась в простой встречный вопрос – а чем вы недовольны? Права детей соблюдаются? Без обилий, но соблюдаются. Действие происходит в согласии с законодательством и сложившейся практикой? Вполне себе в русле. Инфраструктура подготовлена и конечная цель видна? Вот и не лезьте к нам. Комиссии от ООН, мы так и быть, пустим, но указывать, как нам жить, не позволим. У нас независимость, вообще-то. И мы готовы за неё бороться, не считаясь с потерями.

Конечно, будь у будущих клоноратов лишних десять-двадцать лет на плавное повышение доли клонов в общество, социальный пейзаж менялся бы постепенно. И со стороны картина всегда выглядела бы привычной, и кроме глухого ворчания им ничего бы не было. Но времени у клоноратов не было, как и лишних денег, поэтому по мере увеличения внешнего давления клонораты всё больше уходили в изоляционизм, держась своего круга и вводя всё более крутые кризисные меры.

От такого уровень завоеваний прав человека в таких странах очевидно и резко снизился: кредитуемые имеют обязательства и кредиторы имеют моральное право побуждать должников возвращать долг. И более того, даже в чём-то обязаны это делать, потому как безнаказанность порождает вседозволенность.

И одной из таких мер было удержание клона в пределах страны до погашения хотя бы половины долга – иначе он мог просто уехать в отпуск или учебную поездку, после чего сбежать и попросить политического убежища в посольстве любой страны, не одобряющих клонорат – а таких было немало. И ничем ты его не удержишь – социальных связей-то у него нет, шантажировать нечем.

Но людоедский режим в одночасье из ничего не построишь, так что клоны приходили в уже существующую модель, поддерживая и перестраивая её на свой лад. Так что если на смотреть на клоноратное общество из офисов и цехов – вполне себе обычный пост-капитализм, разве что разговоров о семье на перерывах почти нет. И досуг тоже странный, да и немного его.

Но в целом жить можно. Особенно после сорока – ведь тогда большинство клонов на две трети или полностью гасило свой долг и могли уже жить более-менее в своё удовольствие. И дело было не в раннем возрасте прихода на первое рабочее место – даже уплотнённое обучение без отрыва на семейные отношения никак не позволяло выпустить специалиста приемлемого качества раньше его шестнадцатилетия. А то и двадцатилетия, если на выходе ожидался сложный специалист.

Всё было сделано тоньше – выплата долга по рождению осуществлялась не только и не столько регулярными денежными платежами – а тщательным исполнением предначертанного конкретному клону пути. Чем точнее клон ему следовал, чем более лояльным к обществу он себя оказывал, тем больший коэффициент списания долга у него был.

А по мере достижения определённых потолков выплат клону открывались новые возможности, новые направления и доступ к более высоким карьерным достижениям. Природнорождённым с этим было проще, но клоны брали числом, обеспечивая конкуренцию. И соревнуясь за место под солнцем, натуралы и клоны всё плотнее влипали в социальную структуру клонората. Как, собственно, и было задумано – чтобы клон выплачивал свой долг до конца жизни, просто под другими соусами: прячась в налогах, неизбежных и рекомендуемых тратах и материальных подтверждениях стереотипов поведения.

Возраст гашения тоже был подобран неслучайно - к возрасту, когда юношеские метания окончательно вязнут в быте и человек уже нагрел себе место и стал жить на перспективу – вот тогда он куда более надёжный актив, который можно и за границу выпустить. Даже если его и посетит мысль сбежать в другое общество, то привычки, незнание языка и страх перед чуждым и не очень-то лояльным к клонам обществу удержит его от поспешных действий.

А ещё клоны, лишённые материальной поддержки предков, были сильно ограничены в выборе, а значит, ими можно было заполнить дефицит учебных и рабочих мест на непопулярных направлениях. Что снижало удовлетворённость жизни, зато делало общество значительно более устойчивым к дефициту кадров в любой области. Пусть и ценой снижения ценности пола и вообще гендерных ролей. Что вполне естественно, когда нет классических гетеровидных отношений – ведь если от тебя всё равно не ожидается детей, то какая разница, с кем ты спишь?

Но другой крайности, как пренебрежение людской массой и затыканием ей всевозможных дыр, тоже не случилось – это работает, когда люди тебе почти ничего не стоят. А в клоноратах они стоили, очень даже стоили.

А значит, методы старой недоброй Англии времён дикого капитализма и огораживания не прошли бы. И не в последнюю очередь из-за того, что торговые партнёры не поняли бы такого отношения к собственному населению. Ну а поскольку изолировать высокотехнологичное общество от информационных контактов невозможно, то это недоумение добралось бы и до угнетаемого социума. После чего в нём возникли бы очевидные недоумения по поводу своего образа жизни, и эти недоумения могли бы привести к социальному взрыву.

Выходила интересная ситуация – с одной стороны, всем обязанные по факту рождения можно было держать в чёрном теле. Но высокотехнологичное сообщество требует квалифицированного же потребителя. Конечно, основную часть берёт на себя экспорт, особенно в случае редких и малоконкурентных сфер производства. Но чтобы в этих сферах остаться, необходимо иметь вовлечённый в них персонал, которых их не только производит, но и пользуется – тогда и только тогда возникают стоящие идеи и решения по созданию нового и доработке старого.

А ещё нельзя слишком уж обесценивать жизнь: ведь тогда граждане начинают соблюдать куда меньше правил. А ещё совершенно незаинтересованы отдавать возложенный на них долг. А это такая несокращаемая часть уравнения, что хоть плачь.

А значит, и схема «обучил – заработал – сломал - выбросил в помойку» тоже не работала. Цена пренебрежения ТБ и научно обоснованных условий труда обходилась дороже выращивания вообще-то недешёвого клона высоких компетенций. И уж точно дороже по времени.

Так что сползание в старый недобрый анархокапитализм, перед которым поёживается даже закон джунглей, всё-таки не произошло. И многим сторонникам (особенно среди управленцев) клоноратов это весьма не нравилось – для чего нужны полномочия, если ими не злоупотреблять? И они пытались оформить их в правовые стандарты и закрепить их на государственном уровне.

Например, промеж ЛПР долго бродила идея об утрате большинства рабочих особей способности к размножению. Но тут железно против стояла физиология и обычная административная осмотрительность, требующая запасных вариантов и запаса прочности во всём. А вдруг что случится с репродуктивными центрами – и что, вся с таким трудом преобразованная самобытная цивилизация схлопнется за каких-то двадцать-тридцать лет?

А то и быстрее – более традиционные соседи нас уже не любят и в случае чего помогут распасться побыстрее.

Не менее популярной была идея подогреть экономику, наштамповав лишний миллион-другой людей и тем повысить градус конкурентности (и командного произвола). Но это вызывало две проблемы: первое – для конкурентности нужны избыточные человековые ресурсы, которые в новых условиях были более чем небесплатны. И второе – а куда девать тех, что проиграли в конкурентной борьбе? И ещё тех, которые выиграли, но не смогли вписаться в свой выигрыш? Просто под пресс и в переработку нельзя – они, знаете ли, будут сопротивляться.

Впрочем, клонам от этих политических дрязг не было ни жарко, ни холодно – им и так приходилось шустро поворачиваться, чтобы заплатить за свою жизнь. И хотя бы на старости лет почувствовать себя если не свободным, то хотя бы полноправным членом общества.

Делай девять – а теперь будь готов к непредвиденным последствиям

Самым заметным эффектом клонората стало схлопывание населения, хотя вообще-то клонорат относился к нему косвенно: просто становление новой формы общества пришлось на период массового вымирания великовозрастного населения. Так что социальные инфраструктуры пришлось трансформировать, чтобы не только приспособить их к функционированию в условиях дефицита работников, но и быть готовым к ещё большему сжатию штатов.

Да и не мог клонорат потянуть весь объём человекомассы, необходимый для восполнения уходящих по радуге. Ну а позднее, когда первые клоны уже были встроены в экономику и начали компенсировать понесённые на себя затраты, необходимости в восполнении численности… да вроде как уже и не было.

Ведь для чего люди нужны государству? Если отбросить мораль и прочие красивые слова – это человеческий капитал, который есть сырьё и энергия для функционирования экономических механизмов. Ещё сколько-то людей нужно на вооружённые силы для охраны наработанного и небольшой кадровый резерв для выдвижения лучших в области прогресса, культуры и искусства. Ну и ещё резерв на случай катастроф, катаклизмов и просто эмиграции.

Обратно, государству приходится так или иначе заботиться о создании даже не рабочих мест – занятия для своих граждан: потому как праздность порождает скуку, а там и до анархии недалеко.

Но пока остальной мир шёл по пути увеличения личных свобод (пусть и не всегда на пользу человеку и обществу), клонораты фактически существовали на казарменном положении, заставляя своих участников функционировать где-то между оптимумом и максимумом своих возможностей. И их структура была куда более жёсткой, где прослойка лишних людей и просто вольноопределяющихся сжималась до неполного процента. Что сильно било по культуре и общественной жизни, но по сравнению с другими странами, где доля незанятых в явном производстве экономической ценности колебалась от двадцати до пятидесяти процентов – экономически потрясающе эффективно.

А раз эффективно, то зачем системе лишний балласт, с которым ещё не очень понятно, что дальше делать? Всё-таки во главу угла клоноратов ставилась управляемость и предсказуемость. Ну а роль резерва для выдвижения лучших возложили на природно рождённых, а в роли стратегического запаса выступили родильные дома и ЦКВ, готовые при необходимости переобучить необходимую рабочую массу и восполнить неестественную убыль в пределах трёх месяцев.

Так что клонораты усохли от сорока до шестидесяти процентов первоначального количества населения, и пересматривать свою численность не видели никакой необходимости.

Ещё массовое клонирование повлияло на торговлю людьми, хотя и не в таком объёме: похищать, вербовать и заманивать было всё-таки проще и дешевле. А вот количество убийств и самоубийств в клоноратах подпрыгнуло резко и ощутимо – с общепринятых двух-трёх процентов и трёх случаев на сто тысяч до семи-десяти процентов и двадцати случаев на сто тысяч человек. С чётким расслоением возраста на три градации – 15-22, 40-45 и 70+. Это вполне коррелировало с общемировыми циклами, правда с поправкой на длительность жизни, подбирающуюся к ста годам, где двадцать – ещё сопляк, тридцать – молодой гражданин, пятьдесят – полноценный член общества, семьдесят – самый расцвет, а восемьдесят – старость и достойное угасание.

Но у клонов была куда более насыщенная жизнь, так что жили они меньше: всё-таки бесследно разрушение классических систем взаимовыручки, поддержки и сдерживания бесследно не проходит. Да и пожизненный кредит с самоотбраковкой неудачно генетически приспособленных статистике тоже не улыбались. Как и понимание, что жизнь и смерть одиночки в таком социуме значат ещё меньше, чем где-то ещё.

Хотя, справедливости ради, надо было вычитать из доли преждеумерших ещё и тех, кто благодаря успехам геронтологии в частности и медицине в целом просто зажился на свете: не все могли придумать, чем себя занять в ту часть жизни, до которой они и не думали дожить: всё-таки разрушение классических систем взаимовыручки и поддержки бесследно не проходит.

Конечно, сторонники этого курса тогда и после, защищая и рекламируя свой подход упирали на то, что никак по-другому и нельзя было. Что да, но нет -более простое, хотя и куда менее дешёвое принудительное расселение из человейников, насаждение культуры низкоэтажных и сонных пригородов с доступным жильём не в ипотеку, удалённой занятостью, в том числе в других странах, давало вполне неплохие результаты. А главное – не требовало серьёзных пересмотров социальных отношений.

Как и принудительное охлаждение экономики и ослабление роли слепого потребления. Но если принимать за аксиомы указанные части уравнения – да, по-другому не вытанцовывалось. Но снижать давление на рядовых граждан другим странам всё же оказалось проще. Так что кто не хотел идти на социальные реформы, пожал в итоге социальную революцию.

И как всегда, многим это не понравилось.

Ряд особенно консервативных стран даже стал требовать от въезжающих граждан документальных доказательств того, что они получены естественным способом, а не выбрались из пробирки. Что было понятно, но выглядело ещё неприятнее, чем политика клоноратов. И шквал недовольства таким поведением смягчил международное отношение к клоноратам – всё-таки народные симпатии всегда на стороне обороняющегося.

А ещё десемейные клоны начали сбиваться в очень причудливые социальные образования, основанные на взаимовыручки и поддержки, или наоборот, остракизма и социального ущемления. Но оно и понятно – образовался естественный вакуум во взаимоотношениях и их постепенно чем-то заменяли. Но на это что-то требовалось время и уродство переходного периода ещё предстоит перетерпеть.

Ну и если во всём мире клоны – это удел богатых, а естество рождения – всех остальных, то в клоноратах всё обстоит с точностью до наоборот. В дальнейшем это должно привести к образованию и закостенению двух страт, но пока система работает.

Тряхнуло и социально-экономическую сферу: в классической антиутопии ведь всегда есть кто-то, кто имеет профит от существующего положения вещей. Но в клоновом обществе нарушилась самая главная схема поддержания социальной модели – больше нет естественного отбора, где до размножения и закрепления своего материала добирались самые приспособленные к данным обстоятельствам. А значит, осталось только наследовать традиции, а их в новом обществе тоже ещё не возникло. А потому трясёт клоновые общества немилосердно. И на социальные эксперименты в них идут куда охотнее – народу много и в случае чего можно будет ещё вырастить.

Но потребление в них ощутило просело – сказывается казарменная система взращивания, где каждая вещь сверх минимума – результат нешуточных усилий и сознательного достижения цели. Ценность отдельных вещей повысилась, а объём потребления сократился. С другой стороны, экономика клоноратов оказалась защищена от перегрева и кризисов определённых типов, что немаловажно для любого государства. Хотя обеспечение высокой доли экспорта стало постоянной задачей правительства вне зависимости от политических партий и конкретных деятелей.

Не избежали клонораты и главного страха такого подхода – подпайки своих граждан в целях улучшения интересных показателей и ослабления показателей неинтересных. Ведь это очень заманчиво: делать нужное соотношение клонов, чтобы в каждом конкретном узловом моменте их соотношение как можно отвечало социальным и экономическим нуждам государства и крупных игроков бизнеса.

Но клон – всё-таки не распечатанный дрон: быстро не делается. А значит, общество должно быть либо очень традиционным (но тогда прощай первенство в технологиях), либо… либо вам нужна машина времени. И поскольку с ней упорно были проблемы - появилась Служба Долговременных Ожиданий – смесь из футурологов, пропагандистов и экономистов, определяющих, что захотят в следующем поколении и чего этому поколению хотеть надо.

Ожидаемо они несколько раз ошиблись, но кризис перепроизводства людского ресурса удалось смягчить его универсальностью. Большинство вынужденно незанятых удалось переобучить и не допустить безработных бунтов – явления очень кровавого и неприятного. Особенно когда точно знаешь, кто действительно за него ответственен.

Это не плановая экономика в общепринятом смысле, но необходимость сделала клонораты более однообразными и потому монолитными, а культура массового производства населения по заданным лекалам эту тенденцию подпёрла.

А вот семейственность полностью искоренить так и не удалось: полноценная семья с ребёнком, да ещё и с обучением в частном ЦКВ – о, это стало важным мерилом жизненного успеха. К этому стремятся, но далеко не у всех получается. Так что существенная часть клонов хочет размножиться естественным образом. К тому же существенная доля семейных настаивает на удалённом обучении без перемещения детей в ЦКВ, привнося в довольно унылый общественный вакуум необходимую перчинку общественного напряжения.

Ну и на сдачу в клоноратах кратно изменилось сложившееся распределение преступников и гениев, лидеров и авантюристов, любопытствующих и любителей рутины: сказывается переход от множественного кустарного производства к монопольному фабричному производству главного товара. Сказать, хорошо это или плохо, затруднительно – прошло слишком мало времени с начала эксперимента.

Делай конец. И выводы

Конечно, для каких-то стратегических выводов прошло слишком мало времени: ещё живо и даже активно первое поколение клонов, ещё не оформились и не закрепились традиции нового общества и мировое сообщество с ними так до конца и не сжилось. Вот лет через так сто-двести – да, тогда будет что обобщать и систематизировать, не теряя за деревьями леса.

Но уже понятно, что клонораты – это не хорошо и не плохо. Они просто есть. Это реальность, в которой некоторые страны добровольно поставили на себе столь масштабный социальный эксперимент. И он доказал – такое общество имеет возможности к существованию. И если что-то вдруг случится с естественным размножением, человечество отнюдь не обречено и сможет ещё долго размножаться делением, побегами и отростками.

У такого подхода к организации общества имеет свои достоинства и свои недостатки, не каждое общество способно его воспринять, организовать и поддерживать. И хотя такой подход весьма перспективен, очень рационален и удобен для стабильного существования государства, большинство стран на него так и не пошло.

Возможно, потому, что как говорил один робот - «как-то это всё… бездушно».