Окончательное решение

Глава 1

Друзьям и коллегам, ушедшим в 2018-м

Дату собственной смерти Язон узнал солнечным весенним днем.

Открыл почтовый ящик на двери, без удивления обнаружил внутри синий конверт с гербом имперской медицинской службы: прошел обследование неделю назад, и вот результаты. Хрустнула надорванная бумага, и пальцы, только что бывшие сильными и послушными, похолодели и задрожали.

Крохотный алый плюсик стоял в графе «результат онкологического теста».

- Ну, что там? – спросила Алька, заглядывая через плечо. – Но как же так... нет... Ошибка!

Голос ее, звучный и глубокий, исказился, стал тонким, плаксивым.

«Ошибка, - даже не подумал, а заставил себя подумать Язон. – Это точно ошибка. Мне всего двадцать пять...».

Но он знал, что имперская медицинская служба не ошибается.

Имперская медицинская служба работает на благо граждан, избавляет их от страданий... разными способами.

Комментарий к крестику гласил: «Выведение назначено на 25.01.1007 ГВС».

Они дали ему почти год.

- Не может быть! Нет! – продолжала рыдать Алька. – Но почему? За что?

Язон молчал, но холодное онемение, что поначалу захватило все тело, понемногу отступало. Как все, он знал наизусть слова неукоснительно исполнявшегося закона: «Каждый гражданин империи обязан раз в год проходить полное обследование в медицинской службе... в случае обнаружения признаков ракового заболевания гражданину дается срок на устройство своих дел от одного месяца до двух лет, в зависимости от тяжести заболевания, после чего он выводится из общества почетным и достойным образом...».

Ему назначили половину максимального срока, и это немало.

- Смотри, - сказал он, поворачиваясь к Альке и беря ее маленькие ладони в свои. – Десять месяцев, четыреста восемь дней! Это же огромное богатство! Куча времени!

Она вырвала руки, отступила на шаг: слезы струились из черных глаз, оставляли мокрые дорожки на щеках, и выглядела Алька не столько расстроенной, сколько удивленной, словно не могла поверить тому, что он говорит, не могла поверить вообще всему, что с ней и вокруг нее происходит.

- Ты сошел с ума?

- Смотри, - повторил он. – За это время мы успеем многое... Я смогу закончить...

Язон работал над огромной и сложной картиной «Восхождение Света» почти год, отвлекаясь только на денежную халтуру, и верил, что уложится в пять, ну может быть шесть месяцев.

- Ты гений! – выпалила Алька, сжав кулачки. – Они не понимают! Как это можно?! Взять тебя и убить?!

- Быстро и безболезненно, - сказал он. – Не дав болезни съесть меня живьем.

- Почему не лечить? – вопросила она. – Ведь в других странах так делают! Да! Помнишь, мы читали статью?

- Выбрасывают кучу денег на бессмысленные исследования и поддержание жизни умирающих, - Язон вздохнул и покачал головой, зашуршал сунутый в карман конверт. – Принуждая их проводить месяцы в тяжелых мучениях, под воздействием наркотиков, подвергая болезненным процедурам с ничтожным эффектом. Этого ты хочешь для меня?

- Я хочу, чтобы ты жил и творил! – и Алька бросилась ему на грудь, прижалась, обняла крепко-крепко.

- Рак всегда убивает, - он обнял ее в ответ.

- Но может быть, они все же ошиблись? Я буду бороться, - в словах ее звенело упрямство, и Язон знал: Алька не отступит, и вправду пойдет в медицинскую службу, поднимет всех на уши, дойдет до трона, если понадобится, у нее троюродная тетя вроде бы во дворце работает.

- Конечно, борись, заяц, - он нежно поцеловал ее в русую макушку, потом еще раз. – А я буду... писать...

Десять месяцев, четыреста восемь дней.

Прорва времени!

Когда работа спорилась, Язон обычно забывал о времени.

Ему было все равно, что на дворе – день или ночь, зима или лето, мастерскую всегда заливал яркий свет, запах красок щекотал ноздри, и он ловил на кончик кисти оттенки тени, полутона, переходы цвета, выражения глаз, скрюченные пальцы, искаженные лица, фигуры людей, сотни элементов того, что должно стать его лебединой песней, шедевром, тем «Восхождением Света», которое затмит прочие картины, написанные на эту тему. Он работал как в тумане, слегка выныривая из него, когда заходила Алька, напоминала, что надо бы поесть и в душ сходить, и он повиновался, но душой и разумом оставался в мастерской, на полотне, уже начавшем обретать жизнь.

Она знала об этом, и не отвлекала дурацкими вопросами и разговорами.

Наброски, десятки, сотни – лица, фигуры, элементы пейзажа, облака – шуршали под ногами, как опавшие листья, но Язон вспоминал о них только тогда, когда вдохновение уходило, когда кисть в руке теряла проворство. Тогда он нагибался и искал, искал то, над чем мучительно размышлял месяцы назад, пробовал разные позы, формы носов и ушей, цвет волос, яркость лучей, что исходят от того, кто тысячу лет назад принес Восхождение в империю, кто изменил весь мир.

В очередной раз Алька заглянула, когда он рылся в бумажных залежах.

- Привет, - сказала она, и прозвучало это так безжизненно, не похоже на нее, что он вынырнул из творческого тумана.

- А? – выдавил Язон, пытаясь вспомнить, как это – шевелить языком.

- Пришли результаты анализов, - сообщила Алька, и он не сразу понял, о чем речь: пришлось напрячься до хруста в затылке, чтобы забыть о стражнике, чья рука никак не желала получаться.

- И? – этот звук получился более осмысленным.

- Ошибки нет, - она шмыгнула носом, и по покрасневшим глазам Язон понял, что Алька плакала. – Но я подала апелляцию, чтобы тебе дали еще год. Потому-что это мало! Мало!

Она не выдержала, отвернулась, чтобы он не видел ее слез, задрала судорожно задрожавший подбородок.

- А какой сегодня день? – спросил Язон. – И месяц?

- Пятый день четвертого месяца.

- Смотри... – он насупился, пытаясь вспомнить, когда именно получил результаты. – Еще шесть с половиной месяцев... это же прорва времени...

- Нет! – закричала Алька. – Это очень мало! Особенно когда ты все время тут! Торчишь в мастерской, как сомнамбула, с кистью в руке, а я тебя не вижу! Совсем! Только скоро тебя не будет! Совсем!

- Но я не могу, заяц... – Язон бросил взгляд на громадное полотно: он успеет, он должен успеть, но работы еще много, не на один месяц.

- Оставь эту дурацкую картину! Вспомни обо мне! – слезы на ее лице высохли, отчаяние укрылось в глубине темных глаз, место на первом плане заняли горе и ярость. – Сколько дней мы проведем вместе? Если ты будешь все время сидеть тут?

- Смотри, я закончу ее и освобожусь... еще месяц-два... – Язон невольно залюбовался ей: такой бы он ее нарисовал, на отдельном полотне, как воительницу с развевающимися волосами... на черном коне, с копьем в руке, под алыми злыми тучами.

- Я тебе не верю! – Алька развернулась и бросилась к двери мастерской.

Он вскинул руку, открыл рот, но тут пришла боль – острый укус внутри груди, словно там поселился грызун, хищный и голодный, и начал трапезу с одного из легких. Это оказалось так неожиданно, так остро и страшно, что он задохнулся и застыл на месте, будучи не в силах произнести ни звука.

Исчезла Алька, боль ушла, и он впервые подумал, что времени у него на самом деле не так уж и много.

Время очередного «укуса» Язон не мог предугадать.

Иногда грызун начинал терзать тело с утра, потом затихал до вечера, иногда ворочался всю ночь, причиняя даже не столько боль, сколько беспокойство, иногда не давал о себе знать несколько дней. Да, ему выдавали обезболивающее, но приняв таблетки, Язон не мог работать, он тупел и часами сидел на табурете в мастерской, глядя на собственное творение, и картина рассыпалась на бессмысленные фрагменты, из нее уходили красота, гармония, связность.

Боль писать не мешала, но из-за нее порой начинали дрожать руки, и он вынужден был делать перерывы. Из-за этого Язон бесился, он понимал - темп работы падает, и то, что он раньше делал за день-два, теперь занимает пять-шесть. Кроме того, что-то творилось с восприятием цвета, оно менялось, и он не мог понять, как именно.

Теперь он следил за календарем, считал месяцы и дни, оставшиеся до выведения, и с одной стороны, боялся, что не успеет закончить «Восхождение Света», а с другой – все чаще думал, что смерть избавит его и от боли, и от дрожи, и от творческих мучений. Ужасаясь, представлял, как люди в других странах проводят в таком состоянии годы, решаются на операции, облучение, принимают яды в надежде убить раковые клетки... и все ради того, чтобы оттянуть неизбежное.

Совсем победить рак нельзя, рано или поздно он возьмет свое.

В голове у Язона неумолимо, мертвенно тикало: 3 месяца 9 дней 9 часов 5 минут.... 3 месяца 9 дней 9 часов 4 минуты...

- Привет, - на этот раз Алька вошла в мастерскую без привычной легкости.

За последние месяцы она похудела, глаза ее стали еще глубже, под ними залегли тени, подбородок заострился, но так она стала еще более красивой: не просто женщина, а великолепное чудо, нарисовать которое у него просто не будет времени.

- Привет, - сказал он. – Что-то случилось?

- Апелляцию отклонили, - сообщила Алька, прислонившись к спине. – Вот так.

Из руки ее выпала бумажка, украшенная завитушкой росписи, потерялась среди набросков на полу.

- Ничего, - Язон ощутил только облегчение: к чему вся эта суета, беготня, ведь смерть освободит его от страданий лучше всякого лекарства, быстрая и безболезненная. – Может быть, оно и к лучшему.

- Но я дойду до самого императора! – Алька нахмурилась, ноздри ее раздулись. – Посмотрим! Мы еще повоюем!

- Конечно, заяц, - он подошел, обнял ее, молясь лишь об одном: чтобы «грызун» боли не пришел сейчас, не испортил момент, когда он держит ее в руках, маленькую, теплую, дышащую, живую, ощущает ее запах, ее движение, всю ее целиком.

Сердце Альки стучало часто, как нож по разделочной доске, отрезая куски времени: 3 месяца 9 дней 8 часов 59 минут... 3 месяца 9 дней 8 часов 58 минут...

«Доверься времени» - гласила надпись над воротами, через которые проехало их такси.

Увидев ее, Алька прикусила губу, чтобы не заплакать.

- Смотри, неужели меня ждут, - сказал Язон слабым голосом, и поднял руку, тонкую, дрожащую: у крыльца Центра выведения толпились люди с камерами и микрофонами, жадно тянули шеи, как грифы при виде дохлой коровы.

- Ну не меня же, - Альке удалось перевести сжимающий горло плач в смех. – Вспомни, кто у нас гений?

Он улыбнулся: тень прежней яркой улыбки, тень человека рядом с ней.

Тень Язона, которого не станет через полчаса...

«Нет! – хотелось закричать ей. – Нет! Остановитесь! Еще не пришел ответ! Император может подписать отсрочку!».

Она подала документы давно, но бюрократов не под силу победить и величайшим владыкам: ей не отказали, просто медлили с ответом, поскольку укладывались в отведенный законом срок.

Такси остановилось, Язон улыбнулся еще раз, и открыл дверцу.

Тележурналисты ринулись к нему, спотыкаясь и отпихивая друг друга, голоса их зазвучали нестройным хором:

- Господин Язон!..

- Расскажите нам...

- Что вы чувствуете?

- Ваши мысли! Пожалуйста!

Алька заплатила, велела таксисту подождать и выбралась из машины, никем не замеченная. Язон как-то сумел прорваться на ступеньки крыльца, и теперь стоял под табличкой с гербом и надписью «Имперская медицинская служба. Столичный отдел. Центр выведения из общества №7».

Она выбрала этот, поскольку он находился в отдаленном тихом районе.

Но журналисты нашли Язона и здесь: еще бы, лауреат дюжины премий, имперский стипендиат, в возрасте двадцати лет создавший полотно «Рождение смерти», самый дорогой лот на самом престижном аукционе, фурор и скандал, сделка века и все такое.

И он отвечал на вопросы, обстоятельно и с улыбкой, хотя она знала, насколько ему сейчас тяжело: наверняка вернулась боль, да и слабость, одолевавшая в последние дни, не могла исчезнуть, сколько ни принимай стимуляторов.

- Больше всего я жалею... что не закончил «Восхождение Света»... – говорил Язон. – Эпическую работу... хотя нет... – он повернул голову, и посмотрел прямо на Альку, прежним, ясным и синим взглядом. – Больше всего я жалею, что провел так мало времени с моей прекрасной женой... так мало времени.

Тут она не выдержала, заплакала и отвернулась.

Журналисты, судя по топоту и возгласам, ринулись к ней, но тут вмешались сотрудники центра. Алька обнаружила, что ее вежливо, но твердо куда-то ведут, а когда вытерла слезы платком, то поняла, что они внутри, в круглой, совершенно черной комнате без окон и с единственной лампочкой под потолком.

Палата Расставания.

- Прощай, - сказал Язон. – Я буду помнить о тебе там... куда бы я ни попал...

Он поцеловал палец и коснулся им ее губ: сухое, шершавое прикосновение.

Алька ничего не смогла сказать, лишь тяжело сглотнула, горе затопило ее, словно холодный, но жидкий свинец, лишило способности думать, говорить, двигаться, чувствовать.

Язон исчез за черной дверью, та с мягким стуком захлопнулась.

- Присядьте, - сказал появившийся рядом сотрудник Центра. – Вот, в кресло. Процедура займет пятнадцать минут. Затем кремация... и вы получите останки мужа. Сочувствуем вашему горю.

Алька услышала, но не поняла, каким-то образом перешла в сидячее положение. Сморгнула, механически уставилась на часы на собственной руке: пять минут, десять, пятнадцать, все.

Где-то там, за черной дверью, ее Язон перестал существовать.

Никто больше не обнимет ее, не прошепчет в ухо «заяц», не улыбнется как он...

Распахнулась другая дверь, та, через которую они сюда попали, и через порог ступил курьер имперской канцелярии в синей с золотом форме. Качнулась сумка на боку, взлетела в салюте рука, и неуместный в Палате Расставания бодрый голос возвестил:

- Отсрочка для господина Язона! Император удовлетворил прошение!

Алька сначала не поняла, что он сказал, а потом засмеялась, спрятав горячее и сухое лицо в ладонях.

- Отсрочка? – сказала она, когда смех умер в горле, рассеялся щекотным першением. – Тому, кто только что умер? Пятнадцать минут, каких-то пятнадцать минут.

Перед глазами всплыла надпись «Доверься времени» над воротами Центра: наверняка тот, кто выбирал девиз, не думал, что он может показаться издевкой.