Огрызок тюльпана

Глава 1

Эта история случилась со мной, когда я училась ещё в седьмом классе.

‎‎Четырнадцать лет - хороший возраст.

‎‎Только-только начались весенние каникулы, чему я, как и все школьники была безмерно рада. У всех были свои планы. У меня - свои.

‎‎Я любила зависать в библиотеке у тети Нади и проводила там чуть ли не всё своё свободное время. Это был особый мир, насквозь пропитанный историями, романами, дворцовыми интригами и войнами династий.

‎‎Мне разрешалось читать всё.

‎Вернее, мне даже спрашивать не приходилось: тётя Надя, едва завидев меня, вскакивала как пружина, будто вечно куда-то опаздывала. Оставляла мне каталоги, деревянный ящичек с формулярами, кресло с потёртым "медвежьим" мехом за большим письменным столом и книги на высоченных коричневых стеллажах.

‎‎- Аля, я вполне доверяю тебе, - говорила она, подкрашивая морковной помадой губы, и...улетучивалась до конца рабочего дня по своим делам.

‎‎Редким посетителям я выдавала книги, записывала их в журнал, а потом уютно устраивалась в кресле и читала всё, что вздумается, под хлопающий на ветру металлический звук железного карниза.

‎В тот период я особенно увлеклась зарубежной литературой.

‎Бальзак, Голсуорси, Морис Дрюон с его «Проклятыми королями» и многие другие были уже позади. Моим вниманием завладел Эмиль Золя.

‎‎Он стоял на самой верхней полке дальнего стеллажа, в зелёном щербатом переплёте. Насколько я помню, при мне никто и никогда на него не покушался и даже не спрашивал.

‎‎Я поставила стремянку, выскребла его из застывшей глыбы книг и с холодком в груди и бьющимся сердцем, словно надкусывая запретный плод, понесла к креслу - месту знакомства с ним.

‎‎И вот, что интересно.

‎‎«Жерминаль» мне совсем не зашёл.

‎Мрачный роман про рабочих и забастовки я даже не смогла дочитать.

‎«Плодовитость» показалась жизнеутверждающей, а «Нана» - вызвала брезгливость.

‎‎Зато сердце моё покорило «Дамское счастье».

‎‎«Вот это роман! - думала я тогда. - Как можно было засунуть его на верхнюю полку?»

‎‎Меня ошеломил этот парижский магазин XIX века и особенно Дениза Бодю - скромная, самостоятельная, трудолюбивая девушка, которая не пытается завоевать хозяина магазина Октава Муре. Наоборот - именно её независимость постепенно начинает его привлекать.

‎‎Дениза стала моим кумиром.

‎Я приходила в библиотеку почти каждый день, чтобы перечитать особенно чувствительные места и снова встретиться со своей Денизой.

‎‎Домой Золя брать было нельзя.

‎‎- Тебе ещё рано такое читать! - звучал вердикт.

На вопрос «Почему?» вразумительного ответа я так и не услышала.

‎‎Но я увлеклась, ведь хотела написать совсем не об этом. Вернее, не только об этом.

‎

‎Моей подруге Тоньке Кичкиной всё же удавалось вытягивать меня на улицу погулять. Наши с ней тайны крутились исключительно вокруг мальчишек. Книжная тема для неё была табу.

‎‎Скуки она не переносила. И дома с тремя братьями и сестрой сидеть ей тоже не хотелось.

‎‎Зато Тонька знала всё о женской красоте.

‎‎Она показывала какие-то неведомые мне журналы с удивительно красивыми стильными женщинами с одинаковыми фигурами, о которых я тогда - ещё угловатая, тощая, без выпуклостей - даже не подозревала.

‎‎Хотя интерес к мальчишкам уже вовсю процветал.

‎‎Я, как и все тощие девчонки того времени, подкладывала в смешные треугольники лифчика немного ваты. Совсем чуть-чуть - ума всё-таки хватало, чтобы не слишком выпирало. Надевала по двое штанов, чтобы хоть немного округлить бедра.

‎К счастью, весна в том году была не слишком тёплой, а просто солнечной, с серыми пористыми сугробами под кустами.

‎‎То ли дело фигура Кичкиной - идеальная, без изъяна. На неё засматривались старшеклассники и даже физрук. Все мы прекрасно видели, как он отводил взгляд, когда Тонька прыгала через козла, особенно когда застревала и сидела на нём верхом.

‎‎Мне, правда, природа тоже кое-что подарила - пухлые, чётко очерченные губы. Но в четырнадцать я считала их скорее недостатком и оттого часто покусывала.

‎‎Я впервые тогда влюбилась.

‎‎Тайно. Без признаний даже самой себе.

‎‎Случилось это после огонька в честь Восьмого марта. Он подошёл и подарил мне тюльпан. С шутливым поклоном и широким реверансом, сняв с головы несуществующую шляпу.

‎‎Этот тюльпан был из общей вазы с цветами, которые мы подарили учительнице. Он перегнулся ,и, не пропадать же добру, Генка оторвал его у места сгиба стебля и вручил мне на оставшейся короткой ножке.

‎‎Но это всё же был жест.

‎‎Никто ещё в классе из мальчишек не демонстрировал столь смелый, пусть и шуточный, жест признания.

‎‎Шутка шуткой, но мы на миг встретились глазами.

‎Может, ничего «такого» в них и не было. Но я, взращённая на книжных историях, вероятно, себе что-то нафантазировала.

‎‎Тогда это показалось мне серьёзным.

‎‎Я даже завела дневник.

‎Писала там ежедневно нелепые и порой нескладные четверостишия, пририсовывала рядышком сердечки, вырезала из журнала «Садоводство» цветочки и тюльпаны из маминой открытки. Получалась целая композиция для выражения чувств.

‎‎Иногда довольствовалась фразой:

‎‎«Он на меня сегодня снова посмотрел и задержал взгляд дольше обычного.»

‎‎Или:

‎‎«Почему не подошёл на перемене? Ведь я же видела, что ему хотелось. Но мальчишки будут дразнить, а этого он допустить не мог.»

‎‎Вот такие оправдания я ему писала в дневнике.

‎

‎- Кто он? - почти шёпотом спросила Тонька, прочитав мой дневник, когда мы сидели возле моего дома на качелях.

‎‎Каникулы подходили к концу. Нам было скучно и грустно, а мне вдвойне - без моих книжек и ЕГО случайных взглядов.

‎‎- Генка... Пловцов, - выдохнула я и замолчала.

‎‎Щеки пылали, сердце колокольчиком билось в груди.

‎‎- Ну да. Как же я сразу не догадалась, - засмеялась Тонька. - Тот самый рыцарь, что подарил тебе огрызок тюльпана.

‎‎- Не огрызок, а сам цветок.

‎‎Я сопротивлялась её сарказму как могла.

‎‎Она покачивалась на соседних качелях и демонстративно помахивала ногами. Её отец недавно привез ей из поездки финские голубые сапожки с белой молнией впереди. Они были уже немного не по сезону, но будь они новенькими летом - она непременно бы их надела.

‎- И давно это с тобой?

‎‎Тонька смотрела только на свои сапожки, и я не видела ее взгляда, но почувствовала в голосе нотку раздражения.

‎‎- Не со мной, а с нами, - поправила я её.

‎‎Она вдруг резко остановила качели, уткнувшись носками сапожек в землю.

‎‎- А он что, тоже...?

‎‎- Что?

‎‎- Влюбился... Он что, признался тебе?

‎‎Я не знала как ей правильно ответить и объяснить, что чувства не всегда выражают словами.

‎Но всё же рискнула рассказать один эпизод, произошедший три дня назад.

‎‎- Я выходила недавно из продуктового магазина и встретила его у входа в сквер. Мне показалось, он кого-то ждал...

‎‎Тонька хмыкнула и хохотнула:

‎‎- Наверное, тебя... Кого ж ещё?

‎‎- Вполне возможно, - продолжила я как ни в чём ни бывало. - Во всяком случае он проводил меня до дома и перед уходом так посмотрел, будто признался в любви. Вернее, признался. Без слов.

‎‎Тонька коротко рассмеялась - так по-взрослому, не по-девчачьи, что я даже поёжилась. Затем резко оборвала смех и поднялась. Качели жалобно всхлипнули.

‎‎- Врёшь ты всё, Пчёлкина. Так не бывает.

‎‎- Бывает...

‎‎- Ладно, мне пора. Сегодня гости к нам приезжают - папин начальник с семьёй. Мама просила быть пораньше.

‎‎Она ушла, не оборачиваясь и даже не помахав рукой.

‎‎«Похоже, гости ей не в радость», - подумала я тогда.

‎

‎Через два дня зазвонил телефон. Наверное, Тонька. Завтра в школу. Вспомнила, небось, о «домашке», как всегда в последний момент.

‎‎- Привет. Ты можешь минут через десять выйти в подъезд? Дело есть.

‎‎Её голос был тихим и, как мне показалось, немного расстроенным.

‎‎- Привет. Почему в подъезд? Можешь зайти ко мне.

‎‎- Нет, я на пару минут. К тому же я не одна, а с Мотиной.

‎‎- Ну и что? Заходите вместе.

‎‎- Нет.

‎‎- Хорошо, я выйду.

‎‎Ленка Мотина - наша общая подруга, дочь художника и актрисы местного театра. Миниатюрная, с большими светлыми глазами, она никак не могла определиться, кто же для неё больше подруга - Тонька или я.

‎‎То она приходила ко мне на целый день с мольбертом и красками и рисовала каждый раз кривую берёзу за моим окном, только с разными птицами. Рассказывала все новости школы, включая учителей и директора. Я всегда удивлялась - откуда такая подробная информация? Возможно, от её тёти, работавшей в столовой.

‎‎То вдруг она прилипала к Тоньке, с которой они, разодетые по последней моде, артистично прогуливались по набережной, выставкам, кафе и прочим общественным заведениям.

‎

‎Я вышла прямо в трико с оттянутыми коленками, в которых всегда делала дома уборку. Переодела только растянутую футболку, чтобы совсем уж не пугать людей, подтянула съехавший на бок хвост, образовав два «петуха» на голове, и поспешила на выход.

‎Судя по голосу, Кичкиной требовалась помощь. Уборка подождёт.

‎‎Тоньке идти до меня минут десять, но когда я выскочила к настежь открытой двери подъезда, они с Мотиной уже стояли в проёме.

‎‎- Что-то случилось? - Я реально готова была помочь.

‎‎- Нет. Что ты! - Тонька засунула пальцы в карманы джинсов, отставила в сторону ногу, слегка наклонила голову, отчего её густые длинные волосы съехали на один бок, и прищурилась. - Ты подтверждаешь, что тебе Генка признался в любви? Или ты всё придумала?

‎‎Вот это поворот!

‎‎У меня перехватило дыхание, воздух мгновенно стал сухим и грубым, как наждачка. Я закашлялась.

‎‎Кичкина терпеливо ждала, не меняя позы, и покачивала бёдрами. Мотина застыла рядом, как оловянный солдатик в почетном карауле.

‎‎Я наконец отдышалась, чуть успокоилась и собралась с мыслями.

‎Отступать было не в моих правилах.

‎‎- Да. Признался. Завидуешь?

‎‎Я уже торжествовала победу, увидев, как побледнела Мотина, а Тонька присвистнула.

‎‎И в этот же миг из-за двери подъезда вышел... Пловцов.

‎Генка.

‎С широкой насмешливой улыбкой на лице. Я никогда раньше её не видела. Он вообще редко так широко улыбался или ржал, как другие пацаны, когда дурачились.

‎‎- Наврала, Пчёлкина. Так и скажи. Это всё твои тупые фантазии.

‎‎Я вдруг заметила, что у него неровные передние зубы. Не то чтобы кривые - просто неровные. И это почему-то бросилось в глаза.

‎Такой красивый парень, а с зубами не повезло.

‎И именно этот факт вывел меня из первоначального шока.

‎Неожиданно для меня самой, то ли от обиды, то ли от злости из меня вдруг вырвался громкий, безудержный хохот. До слёз. До икоты. Мой дикий смех слышал, наверное, весь подъезд.

‎‎Насмешливая улыбка покинула Генкину физиономию, а вместо неё на его красивом лице застыла маска недоумения, грозившая остаться при нём навсегда.

‎‎Тонька выдернула пальцы из карманов, схватила под руку Мотину и с силой притянула к себе, словно опору.

‎‎- Ты, дура начитанная, проветри мозги.

‎‎Она развернулась так резко, что Мотина описала вокруг неё полукруг и едва не упала.

Куда исчез Пловцов я уже не заметила.

‎

‎Обо всём этом я рассказала только своей сестре. Ни папе, ни маме. Только ей.

‎Она старше меня на целых семь лет и тогда казалась мне очень взрослой и мудрой. А главное, она умела коротко и без тягучих нравоучений всё разложить по полочкам.

‎У мамы, с её повышенной чувствительностью, вообще мог случиться инфаркт от этой истории. Она за всё переживала, даже за то, что я читаю не "те" книги.

‎‎Сестра мне сказала:

‎‎- Пловцов, скорее всего, просто испугался. И наверняка уже проклинает тот злосчастный тюльпан - свой романтический артефакт. А Тонька твоя не виновата. Ты сама показала ей свой дневник. Знаешь, Аля, есть определенная степень доверия. Запомни это.

‎‎И я запомнила.

‎На всю жизнь.

‎‎С Тонькой и Генкой я продолжала общаться до самого окончания школы - всё-таки мы учились в одном классе. Но всё уже было не так, как прежде.

‎‎А кстати, на выпускном Кичкина должна была танцевать вальс с Пловцовым. Но он не пришёл, потому что сломал ногу.

‎‎А мы танцевали с мальчишками, которые почему-то вдруг стали взрослыми.

‎

‎

<