Огненный разговор

Глава 1

Женщины – эмоциональные существа, умеют закрутить пространство, до звона. Вокруг соседки, Альбины, крутились вихри мощные. Причём постоянно. Муж у неё пил. Рядом с нею любой бы запил.

Как все созависимые люди, она чутко просчитывала, сканировала людей вокруг. Работала в торговле, и сумела, благодаря дефициту, собрать вокруг себя определённый круг людей. Это было похоже на кружок заговорщиков. Едва в магазин привозили редкий товар, как по цепочке передавалось «своим», чтобы срочно подтягивались к торговой точке. Альбину, конечно, благодарили, ей льстили, её одаривали, она чувствовала свою нужность, имела непререкаемый авторитет.

А тут перестройка нагрянула. С прилавков продукты – словно корова языком слизнула. Тяжело пришлось Альбине, сникла она. Но едва поставки оживились, пошёл поток продукции, непонятно какого качества и откуда, она ожила. Для своих был товар самый лучший, как всегда припрятанный в укромных уголках.

Я никогда не входила в её заветный круг. Хотя, думаю, негласно в нём числилась, как новая соседка. Мне было без разницы, в каком магазине отовариваться. А с какого-то времени эта обязанность легла на плечи мужа. Я ему выдавала деньги и вручала список продуктов. И – что купит, то и ладно.

Желание Альбины всем руководить, всех учить, всё держать под контролем разбивалось о мою безалаберность. Её бесило во мне очень многое. Во-первых, то, что я вечно с головой уходила в творчество. Что-то писала, сочиняла или рисовала, или мастерила. Во время творческого «запоя» дома был беспорядок, я заботилась только о том, чтобы было тепло, и дети с мужем были накормлены.

Сама Альбина была необыкновенно чистоплотной и нередко брала поселковые призы в конкурсе на лучшую хозяйку. Дома у неё всё сверкало, на участке не было ни травинки, грядки образцово цвели и кудрявились. Не в пример мне. Самое досадное, что я не чувствовала никакой вины за разруху и непорядок. А когда заболела, то и вовсе стало не до примерного хозяйства.

Во-вторых, её злили моё нежелание лечиться всеми прописанными таблетками, и склонность к разным народным методам, будь то голодовки, травы, примочки и прочее, прочее.

В-третьих, было самое не принимаемое ею, это моя любовь к Церкви, а, следовательно, молитвам и постам.

- Я тут булочки напекла, - кричала она сквозь щелястый забор, - вкуусные, на! Но только не ешь, а собачке отдай. Тебе же нельзя, у тебя пост!

Вот же язва! Булочки я брала, крайне аппетитные, и отдавала их мужу, который не постился.

О заборе надо отдельно рассказывать. Однажды соседи его разобрали. Я обрадовалась, думала – наконец-то поставят нормальный, без щелей, и мы отдохнём от соседских назойливых взглядов. Куда там! Натянули на столбы сетку-рабицу, и мы вообще стали жить, как на ладони.

…Дело было в январе, в самые трескучие забайкальские морозы. Чего она ко мне пришла, прихватив литровую банку молока, я не знаю. Накопилось, видимо, электричество. Словно электрический угорь или скат, искала она периодически, на кого бы сбросить разряд.

Встретила я её обреченно. Она спросила о муже.

- На дежурстве, на кордоне в заказнике, - говорю, - одни мы с детьми.

Не помню уже, о чём шёл разговор. Если честно, вспоминать не хочется. Знаю только, что я слушала её речи, внутренне не соглашаясь, и не спорила особо, просто не открывалась ей. Терпеливо ждала, когда уйдёт наконец. И вихри энергетические вились над нами, потрескивали вокруг. Напряжение было – жуть.

Когда она ушла, у меня было такое настроение – вот бы под душ сейчас, смыть всё с себя, что она выплеснула в ненависти своей. Да откуда у нас душ… Надо было молиться, но я тогда не понимала этого.

И вот вечером улеглись дети спать. Мальчишкам было лет по одиннадцать, дочке восемь.

Лежу, не спится. И чувствую – дымком тянет. Встала. На часах двенадцатый час ночи. Печи протоплены, трубы закрыты без угольков. Не чувствую гари, если дверцы открыть. А дымом пахнет.

И слышу вдруг приглушенный гул, и потрескивание. Прошла по дому. Тишина. Захожу в прихожку. Что-то наверху шумит, где шкаф для одежды, но мы им не пользуемся, отсыревает всегда. Наверху, под потолком, ещё антресоль с дверцами. Открываю и столбенею. Там тихо-мирно топится печь. Горит верхний угол дома, весь дым выходит на улицу, через дыру. Деревянный брус превратился в раскалённые угли.

Что-то накидываю на себя, вылетаю на улицу, начинаю кричать через забор соседям. Муж Альбины – пожарный. Вроде услышали, свет зажёгся, зашевелились. Кто-то вышел на соседнее крыльцо. Кричу – «пожар у нас!». Возвращаюсь домой, бужу детей. Они одеваются, а я дозваниваюсь по домашнему телефону. Дозвонилась в пожарку. Приехали они через полчаса.

Сыновья и дочка оделись, вышли на улицу. Небо сине-чёрное, ясное, звёзды мигают-переливаются. Дети стоят, мёрзнут. Альбина к себе не зовёт. Ладно, сосед их увидел, крикнул жене, чтобы завела их в дом. Послушалась.

А мы с соседом пожар тушим. Он хотел вёдрами из бочки огонь заливать, я кричу – есть же насос! Сейчас, пока свет не погас, размотаем шланг, будем заливать.

Успели самый сильный огонь залить, и проводка замкнула. Сосед провода как-то по-другому соединил, свет зажёгся. Пролили водой всё, что могли, и в сенях до весны вместо пола сверкал каток.

Дом выстыл из-за того, что долго дверь была нараспашку, пахло гарью. Пришла Альбина, погасшая какая-то. Мы с ней сидели несколько часов, караулили – не вспыхнет ли ещё огонь. Он мог пойти по пазам между бревнами, и тлеть до времени. Сидели, пока не рассветало. Детки мои проснулись и пришли домой.

Не знаю, дошло ли до Альбины, но я очень даже связала эти два события – невыносимо напряженный разговор, и пожар из-за замкнувшей проводки. А вы что об этом думаете?