Оды краткости

Встреча (рассказ в 55 слов)

А говорили, что умирать страшно…

Он выглядел привлекательно, но висящие в мочках ушей крысиные хвосты вводили меня в ступор. Его огромный рот растянулся на все восемьдесят четыре зуба, а небольшая бородавка на носу зашевелилась.

- Погуляем, детка? – спросил он, поправляя свои белоснежные крылья.

Я, улыбнувшись, кивнула. Погулять я уже давно хочу!

Тем более, с ангелом.

Версия номер пять

Курт всегда был Благородным Убийцей: идеальные черты лица, идеальное тело, идеальная репутация.

Идеальная работа…

- За мир! За идеалы! За великий порядок Коалиции! - пафосно провозгласил он, занося над головой огромный кинжал.

Марк, Презренный Изменник, жалко всхлипнул и зажмурился. Из глаз его потекли предательские слезы, и Курту пришлось откинуться немного назад, чтобы оператору было удобней взять искаженное лицо Изменника крупным планом.

Вдоволь налюбовавшись жалким видом плачущего мужика, камера отодвинулась, и оператор начал съемку развевающихся знамен Коалиции, разноцветных огней уличных фонарей (красных, синих, белых, желтых и зеленых) и массовки, призванной изображать восторженную толпу освобожденных от гнета бандитов деревенских жителей.

- Умри! - дождавшись, когда камера вновь повернется в его сторону, Курт взмахнул ножом и резко опустил руку.

- Стоп! Снято! Меняем декорации! Марк, какого черта у ног Изменника оказался плюшевый мишка из детской версии? - Жорж, режиссер пропагандистских роликов, нервно курил одну сигарету за другой. Перед ним поставили цель снять пять роликов на одну и ту же тему, а до срока сдачи материала оставалось всего три дня. - Выбросить этого мишку, быстро!

- Может, ты с меня слезешь, наконец? - Марк повел плечами и поморгал. - И в следующий раз так не пугай. Я думал, что ты мне эту бутафорию в глаз засадишь.

Курт ухмыльнулся и слез с поверженного «вечного Изменника». Типаж у Марка был однозначный: за пять лет работы в отделе Визуальной Пропаганды, он ни разу не сыграл положительную роль. Впрочем, друг Курта не жаловался: платили ему за работу так же, как и всем.

- Порнография, какая-то, - проворчал Курт, глядя, как Марк, кряхтя, поднимается на ноги. - Ладно еще этот антураж, но в постапе эта тема выглядит бредом.

Марк согласно кивнул, а Курт понадеялся что друг не донесет на него партии. Иначе его идеальной репутации наступит конец.

- Курить будешь? - Марк вытащил из кармана запачканных пылью брюк мятую пачку и протянул другу.

Курт покачал головой. Взгляд его наткнулся на папку с бумагами. По сюжету, именно содержимое этой папки приводило Благородного Убийцу на порог Презренного Изменника. Интересно, а те, кто будет это смотреть, поймут, о чем речь? Бумага давно уже не используется, в школах давным давно учат быстропечатанию, а не чистописанию. Но режиссер решил, что папка с бумагами будет выглядеть более символично, чем компьютер-планшет.

Возможно, он прав. Вот только в детской версии, уже отснятой, не стоило это использовать: если поколение постарше еще помнит, какого это: писать, то тем, кто родился не так давно, символизм папки с бумагами явно будет непонятен.

- Переодеваемся! Эркин! Ты иди на крышу, я хочу, чтобы в антураже постапа ты был Великим Наблюдателем! Курт, Марк, хватит болтать! Брысь с площадки! Через полчаса вы должны быть в новых костюмах. И выкиньте вы этого мишку!

… В гримерке тошнотворно пахло грязными носками и соленьями. Курт, пытаясь не вдыхать глубоко, достал из шкафа последний костюм: маскхалат, призванный изображать костюм химзащиты, и старый самоспасатель. Надев маску, он понял, что сыграть Благородного Убийцу в таком костюме у него не получится: самоспасатель был старый, давно просроченный, в фильтры забилась пыль, и Курту казалось, что кроме пыли он не дышит больше ничем. Так и задохнуться недолго!

- Ду и форба, - пробубукал Марк, чей костюм отличался от костюма Марка только цветом. - Задохдудься и де жидь.

Курту стало смешно. Переодевшись, Марк зачем-то опять схватил плюшевого мишку, который явно выбивался из антуража постапокалипсиса. Странный выбор сделал режиссер: детская версия, историческая, где они бегали по площадке в средневековых костюмах, стимпанк, современность и постапокалипсис. Конечно, пропаганда должна быть интересной и разнообразной, но в этот раз был явный перебор.

Пока они переодевались, съемочная площадка преобразилась: теперь дома выглядели нежилыми, а фонари - разбитыми. Никакой толпы: вдалеке стояла троица в таких же защитных костюмах, что и Курт с Марком, а на крыше одного из домов расположился Эркин, репетируя роль Великого Наблюдателя. Бумаги валялись на прежнем месте. Приготовления еще не закончились, поэтому чтобы убить время, Курт поднял папку и открыл ее.

«- Это прекрасно — уничтожать слова. Главный мусор скопился, конечно, в глаголах и прилагательных, но и среди существительных — сотни и сотни лишних.»*

Странные слова. От них веет Протестом. Откуда эти бумаги? Кажется… кажется, их принес Марк. Да, точно! Он сказал, что эта папка давно хранилась у него на чердаке!

Курт лихорадочно перевернул страницу.

«Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — сила.»*

Курт похолодел. Он знал, откуда эти слова.

Запрещено. Это запрещено. Отдел пропаганды давно уже убрал данный текст из списка разрешенных. Все экземпляры этой книги были давно уже изъяты у населения и сожжены!

Вот только текст на бумагах в папке был рукописным. И почерк Курту был знаком: он не раз списывал домашнее задание у своего лучшего друга.

- По местам! На исходные! - послышался голос режиссера. Вокруг него бегали многочисленные помощники и помощницы: одна из них, одетая в ярко-красную короткую юбку и желтую полупрозрачную блузу протягивала Жоржу картонный стаканчик с кофе.

Курт медленно закрыл папку и прижал к груди. Сквозь мутную поверхность своей маски он видел, что Марк нервничает: друг опять забыл про мишку.

- Сначала сцена убийства. Курт, брось папку на исходную, чего ты в нее вцепился?

Марка трясло, Курт видел это очень ясно. Проклиная идиотизм друга, он непринужденно бросил папку на место.

- На исходную позицию, оба! Чего застыли? - надрывался Жорж. Он схватил у помощницы стакан и разом опорожнил его. - Партии нужны эти ролики, и мы их сделаем! На исходную, оба!

… пробежать несколько метров, «настичь» Презренного Изменника и взмахнуть кинжалом… где камера? Ах, вот она… отклониться… съемка разрухи и Великого Наблюдателя на крыше. Опустить руку с кинжалом. И все молча.

… Марк дергается, вскидывает руку и мишка, которого он держал в руках, летит по широкой дуге.

- Какого черта здесь делает плюшевый мишка? - орет режиссер.

Курт снимает маску и склоняется к уху друга.

- Я никому не скажу… - шепчет он. - Если ты дашь прочитать мне эту книгу с начала до конца.

Несомненное доказательство

Шиван ежилась от холодного пронизывающего ветра, с тоской глядя на зеленый узор бесконечного леса внизу.

К сожалению, более активные движения были ей недоступны. Воздушный корабль, на котором они бежали с земли, доживал последние часы: амортизирующая подушка сдохла, и корзина раскачивалась от любого неосторожного движения.

Фэтан спал, чутко приподняв свои длинные ушки и подергивая крысиным хвостиком с пушистой кисточкой на конце. Шиван ему завидовала: пусть шерстка у зверька была не очень густой, но от холода и сырости — вечных спутников высоты — спасала чуть лучше, чем шелковое платье для прогулок, пусть и многослойное.

Они летели уже почти двенадцать часов, и если Патруль в скором времени не появится, у них есть шанс выполнить главное условие: умереть правильно.

«Убить себя нельзя. Умолять убить — нельзя. Смерть должна быть правильной. Она сама должна прийти к вам, безо всякого зова».

Шиван передернула плечами от озноба, с радостью отметила, что у нее, кажется, начинается лихорадка, и повернула голову к западу, там, где расцветал оранжево-фиолетовый закат.

- Вот черт!

Их все-таки догнали. И Шиван, прислушавшись к себе, поняла, что чувствует облегчение (у них с Фэтаном есть еще один шанс!) и раздражение (как же надоело ходить кругами!) одновременно.

Странный зверек, больше всего напоминающий толстого тушканчика с огромными ушами, открыл свои ярко-красные глаза и посмотрел на Шиван.

- Патруль, - виновато сказала она. - Пора вставать.

Фэтан на миг взъерошил серо-зеленую шерстку и, прыгнув на подол ее платья, быстро взобрался к ней на плечо. Издав звук, похожий на мурлыканье, он ласково боднул своей маленькой головкой ее щеку в утешающем жесте.

Шиван погладила его и вновь уставилась на пару летунов, быстро приближающихся к ним. Летуны очень напоминали воздушных змеев ее родного мира, за ними даже хвосты волочились, напоминая разноцветный новогодний серпантин.

- Как ты думаешь, кто из нас в следующем измерении будет человеком? - отстраненно наблюдая за приближением Пограничных Стражей — Патруля, отлавливающего путешественников между мирами - спросила Шиван. - А может, мы уже доказали, что достойны называться людьми, оба?

Фэтан сунул мокрый нос ей в ухо и оглушительно чихнул.

- Ты прав, - передернув плечами, согласилась Шиван. - Я тоже в это уже не верю. Но бороться мы не перестанем, ведь так?

Фэтан медленно закрыл свои красные глаза и кивнул.

Они никогда не перестанут бороться.

Шиван обвязала вокруг себя страховочный трос, а конец его положила рядом с крепежным кольцом, внушая себе и высшей силе, что она хорошенько его закрепила. Подобное внушение никогда не срабатывало: тот, кто обрек их на это вечное путешествие, всегда внимательно следил за их очередным исходом. Следил, чтобы они умирали «правильно».

Но попытаться никогда лишним не будет.

Откинув люк аварийного выхода, Шиван склонилась над ним, во все глаза рассматривая зеленый лес внизу.

Умирать будет больно, чего уж там. Наверняка она вся переломается, ухнув с высоты на вековые деревья. А уж сколько поломает веток…

Фэтан спрыгнул с ее плеча и тоже сунул мордочку в открытый люк. Потом вопросительно посмотрел на Шиван, будто предлагая ей сыграть в «камень-ножницы-бумага» чтобы выяснить, кто же будет прыгать первым.

- До встречи в следующем мире? - несмотря на все попытки сдержать эмоции, Шиван почувствовала, что по ее щекам текут слезы. - Пусть там нам повезет больше, - выдавливая из себя улыбку, прошептала она.

Фэтан вновь чихнул и, больше не раздумывая, прыгнул в люк.

- Э-ге-гей! - поддержав себя залихватским криком, Шиван прыгнула следом. Раскинув руки, она пыталась представить себя птицей, которая вот-вот взмахнет крыльями и полетит. Но она ведь и так летит, правда? Да, она летит вниз, но все равно, это ли не свобода? Это ли не вечность? Краем глаза она видела летящего рядом Фэтана.

У них еще будет шанс, главное в это верить.

… умирать действительно было опять очень больно.

***

- Знаешь, я думаю, эта цыганка просто над нами издевается! Потому что, в общей сложности, мы с тобой отбываем свой срок уже около сотни лет. Мы сменили больше сорока обличий каждый, а это значит - прожили, как минимум, сорок жизней. Мы все еще вместе, Ши, и все еще хотим быть рядом. По-моему, мы уже давно доказали друг другу истинность нашей любви. Тогда почему мы до сих не можем быть просто счастливы?

Шиван открыла глаза и встряхнулась. Подняв голову, она обнаружила Фэтана — мужчину, которого она любила, и с которым когда-то захотела прожить всю жизнь.

- Из тебя получилась прелестная пантера! - Фэтан улыбался, но в его глазах застыло отчаяние. Застарелое чувство безнадежности: они обречены вечность скитаться по мирам и жизням, сохраняя верность друг другу и не имея возможности быть вместе как мужчина и женщина.

И все потому, что в день своей свадьбы, изрядно выпив и отправившись на прогулку, обидели старую цыганку. На самом деле, Шиван уже толком и не помнила, что они сделали. Кажется, толкнули ее в лужу или типа того. Кажется, они смеялись над тем, как она барахтается в грязи, кажется, кричали, что сегодня - в день, когда они стали единым целым - им можно все.

Обиженная старуха поднялась, толкнула их обоих в ответ и сказала: «Да будете вы будете обречены на скитания. Вам не удастся более насладиться объятиями друг друга. Пока вы не докажете себе самим, что ваша любовь — истинна. Через смерть вы найдете выход. Но есть одно условие: убить себя нельзя. Умолять убить — нельзя. Смерть должна быть правильной. Она сама должна прийти к вам, безо всякого зова. И может быть тогда вам удастся обрести свое счастье вновь.»

Шиван почесала ухо задней лапой, повела ушами и шутливо цапнула Фэтана за бежевую штанину.

Было жарко.

- Пошли, посмотрим на новый мир? Надеюсь, здесь принято заводить себе домашних пантер, иначе придется хорошенько встряхнуть это общество! А с Патрулем я в этот раз разберусь. Обещаю, Ши. Мы должны умереть правильно.

Шиван взмахнула хвостом и согласно мурлыкнула.

Она любила Фэтана, а он любил ее.

И то, что они все еще хотят бороться, является этому несомненным доказательством.

Приходи завтра

Сжимая в одной руке бластер, а в другой — самодельное подобие штыка, Женька с любопытством разглядывал нечто, вылезающее… нет, выползающее из пещеры.

Интересно, демиурги чем руководствовались, когда создавали это? Зубастая ящерица на тонких ножках с перепончатыми пальцами вид имела совершенно дурацкий. Именно дурацкий, а не страшный, потому что страшно — это когда пули свистят на головой, страшно — это когда умирает мир, страшно — это когда мальчишка с полного одобрения взрослых изо всех сил бьет котенка. А это — дурацкая какая-то хреновина.

Демиурги там совсем с ума посходили, что ли?

Забавно думать, что именно они курят…

Девчонка, скрючившаяся у валуна по правую руку от него, всхлипывала все жалостливей, но Женька был равнодушен к ее стенаниям. Здесь, в цифре, под маской беззащитного создания мог скрываться безжалостный маньяк, а огромная страшная (теоретически) зубастая ящерица оказаться…

«Женька?»

Мыслеобраз был практически невесомым, Женька даже не сразу сообразил, что это не дуновение цифрового ветра. Пока что мир на стадии тестирования, а подобные мелочи всегда оставляют на потом: за три дня нахождения здесь Женька ощутил движение воздуха раз пять, не больше.

«Женька!»

Он поморгал. А потом недоверчиво уставился на ящерицу. Всхлипывания девчушки становились совсем уж истеричными.

- Гошка? Это ты?

Ящерица кивнула, отчего ее тело содрогнулось, а тоненькие ножки подогнулись. Женька даже испугался, что она сейчас шмякнется на брюхо.

- Проштрафился, все-таки, дружище? Говорил я тебе: из этого проекта просто так не отпускают. Срок хоть назначили?

«До конца тестирования»

Мыслеобраз Гошки был полон негодования, и Женька понимал, почему. Тестирование мира только начиналось, а это значит, другу еще не меньше месяца в этом образе разгуливать.

Стало интересно, кого запихнули в ту плаксу.

Ведь по-любому это не часть цифры, иначе девчонка не была бы такой четкой: Женька уже довольно долго бродил по болотистой местности, а характерного запаха до сих пор не дождался — издержки периода тестирования. Демиурги сейчас там, снаружи, на ушах стоят, самый авральный период, в конце-концов.

«Сохранись лучше», - посоветовал Гошка. - «Сейчас сообразят, что к чему и отключат мою волю к чертям».

Возможно. С другой стороны, тестеры типа Женьки — на вес золота. Опыт дело такое. Кто еще, кроме тестеров сможет пройти эту игру до конца и не потеряться в цифре? Кто еще найдет все недочеты программы, пройдя уровень за уровнем в режиме «игрок»? Именно «игрок», а не «читер» - коды Женька и ему подобные не использовали. Принципиально.

Гошка тоже из тестеров, вот только молодой еще, глупый. Все еще надеется изменить мир. Не этот конечно, а реальный. Мир, в котором скоро не останется нормальных людей.

Только демиурги и пользователи. Те, кто создает миры, и те, кто гуляет по ним, проходя уровень за уровнем, пробираясь сквозь дебри цифры, чтобы добраться до финала.

Вот только финал всегда один — выход из игры. Выход из очередного мира. В мир реальный, где глобальный катаклизм давно уже убил надежду.

Женщин в этом мире нет, их уничтожил неизвестный вирус еще восемьдесят лет назад. Теперь население планеты составляло около пятисот миллионов мужчин — пятидесяти разных типов. Пятисот миллионов клонированых клонов.

«Женька? Знаешь, что… приходи завтра. Должны будут включить запахи».

- А девчонка?

«А что девчонка? Девчонка — это ключ к выходу на следующий уровень. Это цифра, Жень».

Цифра? Надо же. А совсем как настоящая. Ну да. Откуда бы взяться настоящей?

Женька улыбнулся другу, сохранился и двинулся вперед.

Он вполне может побродить по этому уровню до завтра.

Тапок

Он идет по улице и глотает дым. Смог. Гарь. Ледяной воздух. Темнота наступила давно, но вечер еще даже не начинал быть поздним. А это значит, окна горят. Много. Россыпь желтых огоньков во тьме. Сверкают. Манят. Дразнят. Ведь там, за каждым из этих огоньков скрывается целая жизнь.

Тепло горящих газовых конфорок, на которых кипит аппетитное рагу из овощей и мяса. Теплый плед и горячий глинтвейн, обязательно белый, с яблоком и виски. Нежность материнских рук, обнимающих малютку-сына, уткнувшегося в экран новомодной игрушки. Приятная усталость и запах мятного чая. Любовь. И стылый холод безумной ненависти, запертых в бетонной коробке людей. Он идет по улице и глотает дым. Снежную порошу. Выхлопные газы. Он смотрит на огоньки. На службе он слывет жестким и принципиальным козлом, с которым нельзя договориться. Он привык к шепоткам за спиной. Привык к льстивым улыбкам, кривым от фальши и отвращения. Но вчера все изменилось. Он идет по улице и глотает дым. Пар. Запах помоек. И засовывает в рот очередную горсть мармеладных мишек. Он и не знал, что они такие вкусные! Он идет туда, где за дверью его не будет ждать аромат мясного рагу или жареной картошки. Вместо глинтвейна будет коньяк. Вместо мятного чая – эспрессо макиато из капсульной кофемашины. Он похож на кофе «три в одном», но от него пахнет робустой. Вместо материнских рук - теплый комочек шерсти, забравшийся к нему накануне под машину. Сегодня он впервые за долгие годы идет пешком, наслаждаясь каждым запахом, достигающим замерзшего носа. Надо бы наоборот, но жажда ощутить забытый вкус жизни оказалась сильней. Он идет по улице. Заходит в подъезд. Поднимается по лестнице на третий этаж и открывает дверь. Смешно перебирая маленькими лапками, к нему навстречу выходит тот, кто теперь будет его ждать. Он еще не решил, как назвать своего нового друга. Хотя, нет. Решил. Судя по тому, во что превратилась его домашняя обувь, щенка будут звать Тапок. И это - хорошее имя. Он абсолютно точно в этом уверен.

А пришельцы пьют вино?

Батарейки в раритетном дисковом плеере закончились еще три часа назад, и ехать приходилось в полной тишине, а точнее – грохоте неумолимо приближающегося Эпицентра. «Высшей форме цивилизации» в лице кота Васьки давно надоело болтаться в рюкзаке, и если сначала он просто устраивался поудобнее, делая Никсе бесплатный массаж спины, то теперь и вовсе высунул наружу свою усатую морду.

Никса очень надеялась, что этот лохматый придурок не вздумает добираться до Эпицентра самостоятельно, поскольку в противном случае ей придется слезть с неудобного по всем параметрам велика и ловить эту усатую свободолюбивую тварь до конца времен.

Но пока Васька удовлетворился условно свежим воздухом.

Смешно.

Ближе к завершению вылазки нос Никсы привык к зловонию мира за Эпицентром, но даже сейчас свежим воздух можно было назвать, лишь имея недюжинную фантазию. Хорошо еще, что они с Васькой под дождь не попали, не то пришлось бы доставать респиратор.

Никса с тревогой посмотрела на темнеющее небо. Дело шло к вечеру. Черный треугольник Эпицентра пока еще висел спокойно, но судя по вспыхнувшей на его поверхности иллюминации и лучам прожекторов, до закрытия дверей осталось совсем недолго. Гравилестница, издалека напоминающая классический смерч, уже истончилась, и это было очень плохим знаком.

Из прикрепленного на руль приемника раздалось кваканье помех, протяжный сигнал вызова, а затем и голос Юнги:

- Никса! Где тебя носит! Остальные охотники уже на базе!

- И как улов? – саркастически поинтересовалась Никса, работая ногами еще усерднее. Велик был старым, его седло – узким, а педали скрипели так громко, что их стоны было слышно даже в той вакханалии звуков, которые производил собой Эпицентр.

- У большинства голяк, — не стал отрицать Юнга. – Но Жук нашел пачку благовоний, а у Цапли ящик гвоздей.

- Пустым нужны образцы, а он притащил весь ящик? – хмыкнула Никса. – Тупость Цапли неизмерима никакими приборами, а?

Небо над Эпицентром стало темней, а облака превратились в идеальный круговорот, создаваемый двигателями базы. Никса закрутила педали еще интенсивнее. Гравилестница будет активна еще несколько минут.

Она успеет.

Она обязана успеть!

Юнга на том конце приемника тоже так считал.

- Никса, ты же помнишь, что, как бы я ни любил твою бабочку на заднице, через десять минут проход будет закрыт.

Да. Никса помнит. Первое правило Эпицентра: отставшие умирают.

Точнее, превращаются в Гуляк.

Гуляки. Бездушные тела, единственное желание которых – пожирать и разрушать. В детстве Никса любила фильмы про зомби. И мечтала о настоящем зомби-апокалипсисе.

Мечты опасны.

- Я успею, — коротко ответила Никса. Икры горели от напряжения, юбка задралась, а бутылка вина, заплесневелый до степени благородной зелени багет и старый пистолет запрыгали в багажной корзине.

Васька внезапно зашевелился и протяжно замяукал.

Плохо. Кот Никсы – тот еще придурок, но Гуляк чует за версту.

Отставшие умирают. И если у Васьки еще есть шанс остаться самим собой, то у Никсы нет никаких способов не превратиться в Гуляку.

А значит, она должна успеть.

- Между прочим, ты многое пропустила, — как бы между прочим, бросил Юнга. – У Пустых сегодня какой-то религиозный праздник. Довольно занимательно выглядит.

- Ничего, в следующем году схожу, — огрызнулась Никса, кое-как продравшись сквозь сбившееся дыхание.

- А мы доживем? – философски спросил Юнга.

Никса не ответила. Потому что ответ на этот вопрос знали только Пустые, предпочитающие не распространяться о своих мотивах.

В детстве Никса ненавидела фильмы про инопланетян. И уж точно никогда не хотела бы оказаться среди них.

Но кто ее спрашивал?

Когда человечество поразила чума, которую окрестили «синдромом Гуляки», оставшихся в живых людей спасли именно пришельцы. Но они не были зелеными человечками, да и тестикул, а также прочих странных щупалец при них не наблюдалось. Прозрачная кожа не скрывала того, что происходит внутри этих удивительных существ, больше всего похожих на ходячее пособие по кровеносной системе человеческого мутанта с четырьмя руками и вытянутой головой. В Эпицентре, куда попала Никса, спасителей назвали Пустые.

Иномирцы не возражали. Кажется, они вообще не умели спорить. Но те, кто, так или иначе, вставал против них, скоро переставали существовать.

Пустые укрыли выживших людей на своих кораблях, которые люди назвали Эпицентрами, дали им одежду и кров. И даже смысл.

Но заставили выучить два правила.

Первое правило Эпицентра: отставшие умирают. За теми, кто не успел вернуться на базу до темноты, никто не возвращается.

Второе правило Эпицентра: важен любой образец. Пустые считали, что стоит сохранить то, что потеряло израненное чумой Гуляк человечество.

Именно так появились охотники. Раз в несколько дней все десять Эпицентров спускались с орбиты Земли в один из населенных пунктов. Каждый раз – в разный. Задачей охотников было собрать то, что осталось от цивилизации.

Судя по табличке «Dead Zone» и невыносимой жаре, сохранившейся даже после наступления сумерек, в этот раз Никса пошла на охоту где-то в районе Северной Америки. Но это не точно.

- Никса, скорей! – голос Юнги становился все выше. Парень здорово паниковал. Заунывное мяуканье Васьки за плечами тоже не добавляло спокойствия.

До Эпицентра еще почти километр. А сколько осталось до полного истончения гравилестницы?

- Юнга. Дай мне отсчет, — судя по Васькиной сирене, Гуляки не отставали, но Никса боялась оборачиваться.

Пока кот не завизжит, словно ему наступили на хвост, все нормально.

- Десять. Девять.

А ведь под табличкой «Dead Zone» явно торчала расческа-гребень, рукоять ятагана и какая-то штучка, сильно похожая на приклад. Эх… расческу еще точно никто не приносил!

- Восемь. Семь.

Надо не забыть забрать вино после того, как Пустые его изучат.

- Шесть. Пять.

В конце концов, пришельцы не пьют вино! Или пьют?

- Четыре. Три.

Васька заворчал и перестал выть. Гуляки отцепились?

- Два.

До гравилестницы осталось несколько метров. Поднатужившись, Никса влетела в нее ровно в тот момент, когда Юнга паническим голосом произнес: «Один. Все».

Никсу завертело, закружило, послышался грохот, мяуканье Васьки и жуткий протяжный звук…

***

…перфоратора.

Грудь сдавило, стало трудно дышать. Так бывает, когда на спящую тебя ложится наглый котяра, который очень проголодался.

- Васька! – Вероника открыла глаза и сердито спихнула пушистую задницу прочь. – Такой сон из-за тебя не досмотрела! И как мне теперь узнать, пьют ли вино пришельцы?

Васька невозмутимо выровнялся, потоптался по взбитому, будто в центрифуге, одеялу, и спрыгнул с кровати, подняв хвост трубой.

- Голодом заморю! – неуверенно пригрозила Вероника, стряхивая с себя остатки сна.

На экране телевизора, висящего на противоположной стене, Малдер и Скалли искали очередных зеленых человечков. Молча. Надо же, получается перед тем, как заснуть окончательно, она выключила звук?

Представив, какая дичь бы ей приснилась, будь у нее еще и звуковое сопровождение, Вероника весело хмыкнула.

Спустив ноги с кровати, девушка с удовольствием потянулась и подошла к окну. Снаружи пестрела осень.

Пожалуй, Веронике нравилось то, что ее сон был всего лишь сном.

Потому что жить в мире, где твоей профессией является охота на заплесневелые французские багеты, она уж точно не хотела.

А еще – кажется, визит в тату-салон, где она собиралась набить махаона на правой ягодице, лучше отменить.

От греха подальше.

Мало ли что.

В конце концов, кто знает, с чего именно начинается зомби-апокалипсис?

Дзынь

Витька уже начал булькать, но еще не сопротивлялся. Видимо, надеялся, что его жертву во имя искусства оценят по достоинству, и однажды он сможет сыграть кого-то большего. Безымянные трупы играть ему надело уже давно, но пока судьба была не на его стороне. Машка раздраженно сжала зубами черную палочку, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выплюнуть эту пластиковую гадость, и поудобнее перехватила несчастного, приподнимая его над водой. - Что, снято? – с надеждой прохрипел Витька, отплевываясь. - Не начали еще. «Их звезданутость» никак не настроит свою гребаную гитару, — тихонько, чтобы третий участник сцены не услышал, прошептала Машка, провожая взглядом бумажный кораблик. Судя по всему, кто-то из участников съемочного процесса уже понял, что начнут они нескоро. Станислав Егорьевич, видимо, тоже, потому что наличие лишнего реквизита, проплывающего у него перед глазами, даже не заметил. Дзынь… Витька сел в воде и поднял голову. На специальных крепежах над ними висел транспорт будущего, в котором хозяйничал великолепный Михаил Наумов, известный музыкант и бабник. Его пригласили ради нескольких эпизодических сцен, где он должен был сыграть шизанутого барда, не обращающего внимания на безумие мира и продолжающего верить в силу музыки. Участие подобной знаменитости в средненьком фантастическом боевике должно было поднять рейтинги, и всем остальным актерам, а также декораторам, гримерам и художникам по костюмам было приказано терпеть. Но уже на этапе репетиций стало понятно, что играть Михаилу не нужно. Он и так шизанутый на всю голову. Он жаловался на тесный костюм, на вонь в «воздушном каре», на отсутствие в аппарате его любимого сорта кофе, на неправильный график съемок, а особенно – на Станислава Егорьевича, который, по его мнению, совершенно не умел организовывать процесс. А еще этому дебилу десять раз сказали, что звук гитары будут накладывать на финальном монтаже, поэтому нет никакой разницы, что он будет играть во время съемки, но музыкант будто бы не слышал. К сожалению, Машка появлялась в четырех сценах из пяти запланированных, и ее терпение подвергалось особенному испытанию. - Что, ты больше не его фанатка? – Витька усмехнулся. Машка поморщилась и поудобнее перехватила бутафорский кинжал. Палочка во рту все больше раздражала, но вынуть изо рта эту гадость не было никакой возможности: в ее костюме, состоящем из простенькой футболки, кроссовок и брюк, не было ни одного кармана. - Играет он хорошо, — скрепя сердце, признала она. – И будет играть хорошо, несмотря на то, что теперь я знаю, какой он придурок. - Но плакат с его мордой теперь исчезнет с нашей кухни? – с надеждой спросил Витька. Дзынь… Машка вздохнула, пожевала палочку и с грустью признала, что «морда» Михаила Наумова ей больше не нравится. - Я подумаю над этим, — пообещала она младшему брату и тоже подняла голову вверх. «Их звезданутость» настраивал гитару с таким видом, что создавалось впечатление, будто он держит в руках не музыкальный инструмент, а сейф причудливой формы. Он то касался струн, по мнению Машки, звучащих идеально, то подкручивал колки на пару миллиметров. Сзади что-то грохнуло и света стало меньше. - Что еще за фокусы! – возмутился Станислав Егорьевич. Режиссер, до этого медитировавший на мусорки из папье-маше, подскочил и гневно зашипел в рацию. Витька и Машка обернулись и обнаружили, что экран за колоннами, где до этого горело изображение мегаполиса, погас, превратившись в черную дыру. Ну или просто в черноту. - Напряжение снова скачет, — с умным видом произнес Витька, непроизвольно почесывая «мелкопузырчатую пену» под носом. Наумов даже не дрогнул, продолжив свое таинство в полумраке. Пожалуй, подобная невозмутимость внушала уважение. Машка даже почти передумала снимать плакат с кухни. - Идиоты! Вы срываете процесс! – гневно шипел Станислав Егорьевич в рацию. Машка поняла, что это надолго и со вздохом сунула бутафорский кинжал под пояс брюк, а затем вытащила изо рта «сигарету». Витька неуверенно встал на ноги, глядя на разъяренного режиссера с опасением. А вдруг ему не понравится, что «труп» разгуливает по площадке? Станислав Егорьевич Орланов внушал ему трепет своим списком удачных работ, и брат Машки очень надеялся, что его талант, наконец, заметят. Машка в этом крупно сомневалась. Витька был хорошим человеком и неутомимым тружеником, но его актерский талант оставлял желать лучшего. Не всего можно добиться трудом. На площадке за пределами сцены началась суета, и стало окончательно понятно, что экран быстро не заработает. Можно выбраться из воды и идти пить кофе. Михаил Наумов тем временем закончил, издав последнее «дзынь», и с любопытством оглядел происходящее с высоты «воздушного кара». - Молодые люди, что случилось? – обратился он к Машке и Витьке. - Технические неполадки, — сквозь зубы процедила Машка, проклиная бывшего кумира. Не начни он выделываться, они бы быстренько сняли коротенькую сцену до того момента, как все сломалось. - О… — «их звезданутость» отложил гитару и поправил темные очки. - Мы кофе идем пить, — мстительно возвестила Машка. – Вам принести? Кажется, те, кто поднимал эту штуку на высоту, немного заняты. Музыкант снял очки, прищурился и склонился над краем «воздушного кара», кажется, впервые разглядев Машку. С учетом, что это была уже их третья совместная сцена, своевременно. - Мария Николаевна, я буду очень рад, если вы принесете кофе на троих, — улыбнулся он, смотря при этом на Витьку. – А потом мы с вами можем удобно устроиться в этом прекрасном каре и поговорить. - Он же неудобный. И воняет, — припомнила Машка. - Ничего, я уже привык, — успокоил ее Михаил. – К тому же, судя по всему, воды скоро будет больше, чем надо, а я не хочу промочить ноги. И раз уж я здесь надолго, почему бы не провести это время в приятной компании? Машка огляделась. Судя по всему, скачок напряжения отразился на работе насоса, и вода скоро перехлестнет через край «сцены». Посмотрев на музыканта совсем другими глазами, Машка бросилась к кофемашине. В конце концов, она всего лишь актриса, и в устранении неполадок ей участвовать не надо. Когда она вернулась к «воздушному кару», Витька уже сидел там. Михаил перегнулся через край и забрал кофе, а брат помог Машке забраться. От сидений и правда попахивало. То ли жженый пластик, то ли что-то еще. Пожалуй, Машке тоже не понравилось бы здесь сидеть. Приглядевшись к музыканту, Машка обнаружила, что костюм действительно тесноват ему в подмышках. - Неудобно, наверное? – сочувственно спросила она. - Неудобно, — кивнул Михаил. – А вы думали, я просто капризничаю? - То есть, кофе вам нравится? – уточнила Машка, решив, что плакат с кухни убирать еще рано. - Отвратный, — усмехнулся музыкант. – Но это мелочи. В приятной компании даже уксус покажется не таким уж кислым. Его глаза хитро сверкнули, а в голову Машки начали закрадываться подозрения. Если так подумать, то съемка предыдущих сцен с Наумовым тоже сопровождалась неполадками. Злой рок? Или чей-то план? Витька внезапно расхохотался. Смеющийся утопленник в полумраке, держащий в руках картонный стаканчик с кофе, вызывал странные мысли. - Я слышал, что у вас какие-то терки Орлановым, — отсмеявшись, сказал он. – Но подумал, что раз уж он пригласил вас, а вы согласились, это всего лишь слухи. Получается… вы специально тянули время, зная, что все полетит к чертям? - У нас нет конфликта, — улыбнувшись во весь рот, ответил Михаил. – Но когда мы оба были молодыми, он увел у меня девушку. Именно расставание с ней открыло во мне талант к музыке. Я стал знаменит. Но кто сказал, что я не захочу отомстить за давнее унижение? - А я-то тут причем! – возопила Машка. – Знаете, каково это — быть расходным материалом чей-то мести! Из-за вас я сначала стояла в планке почти три минуты, а во второй раз чуть не слегла с простудой, потому что сцена на свежем воздухе затянулась, а на дворе, между прочим, ни фига не лето! А сегодня у меня ноги промокли! Наумов поморщился и виновато покачал головой. - Простите, Мария. Вы действительно стали невольным участником всего этого. Могу ли я как-то загладить свою вину? - Угостите ее глинтвейном. Наша кухня подойдет, — Витька, поймав гневный взгляд сестры, срочно замолчал и уткнулся носом в стаканчик. - Кухня? – непонимающе переспросил музыкант. Машка вздохнула. Десять лет назад, когда Михаил Наумов был уже знаменит, а она только собиралась поступать в театральное, она действительно была влюблена в этого человека. Даже гадала на ромашке. Вот только одно дело мечтать о мужчине на плакате, а совсем другое знать, что он — мстительный придурок, который может часами настраивать гитару. Представив, как она будет слушать это дзиньканье вечно, Машка содрогнулась. Ну его. - Я прощаю вас, — великодушно сказала она. – Ничего не нужно. Но учтите: если в следующей сцене по вашей милости мне придется стоять на голове больше, чем это нужно, плакат с кухни я все же сниму. Михаил на миг нахмурился, а потом понимающе хмыкнул. - Кумиры должны быть далеко. Иначе они разочаровывают, — согласно кивнул он. – Но насчет следующей сцены. Как вы смотрите на десять лишних секунд? - Нет! - Девять? - Нет! - Ну хотя бы пару струн подтянуть я должен! - Нет!

…Витька с умильной улыбкой смотрел, как сестра препирается со своим идолом и пил кофе маленькими глоточками. Он-то прекрасно видел и понимал, что через некоторое время плакат с кухни исчезнет. И в уютной квартире среднестатистической актрисы и неудачника-статиста часто будет слышен назойливый «дзынь».

Бывшие

Я устало смотрю на незаконченную картину и яростно растираю глаза в попытке сфокусировать взгляд. Ничего не получается. Картина расплывается. Распадается на тысячи кусочков, растворяется клочьями тумана. И становится разбросанным по поверхности пазлом.

Но я должен продолжать.

Я верю, что однажды закончу ее.

Вера – это единственное, что мне осталось.

Дурацкая двуполая шляпа обручем сдавливает мою многострадальную голову, заставляя боль, поселившуюся во мне навсегда, ритмично пульсировать. Волны невыносимого страдания сменяются облегчением. Острым как бритва, и коротким, как любое человеческое счастье.

Моя кара – это вечное похмелье, ведь когда-то я очень любил вино.

Я сижу на коленях, всматриваясь в свою картину. Она прекрасна. Будет прекрасна, когда я соберу ее. В ней не будет изъянов. Совершенство красок, изысканность теней и глубина мечты, изображенные на ней, станут путеводным лучом, который укажет мне путь назад.

Я верю в это.

Все, кто заперт в этой необъятной клетке, верят в то, что однажды у них получится вернуться домой.

Вера – это единственное, что нам осталось.

Мы все – бывшие. И наша главная цель перестать ими быть.

Я работаю тихо. Беру в руки кусочки пазла и ищу правильную позицию. И снова. И снова. Я мечтаю о глотке вина и мягком сыре. Я как будто наяву слышу веселый смех и восторженные вздохи почитателей моего искусства.

Однажды все перестанет быть просто воспоминанием о лучших временах.

Я в это верю.

По левую руку от меня трудится другой бывший. Он скребет своими железными пальцами по свинцовой коробке, мечтая сделать из нее новый источник света. Однажды он уже подарил человечеству огонь, но у нашего тюремщика нашлась кара и для Прометея. Бедняга никогда не сможет заставить свою коробку светиться. Он вечно будет собирать и разбирать свой странный механизм, а его ржавые суставы будут продолжать скрипеть, раздражая мой измученный вечным похмельем слух.

Где-то позади слышны хрустальные перезвоны Сатурна. Его стеклянные руки без пальцев не в силах как следует ухаживать за цветком, лицо лишено глаз, но бывший бог земледелия не сдается. Пожалуй, из всех нас, он приблизился к цели ближе всего. Кажется, его цветок стал еще выше с тех пор, как я, устав от созерцания своей незаконченной картины, разглядывал сокамерников.

А вот у Амона дела идут совсем плохо. Его пирамида больше всего похожа на детскую игрушку, а еще возле него лежит здоровый гранит. Странный отросток соединяет камень с макушкой бывшего бога. Темпераментный Амон не раз уже пытался бежать, и теперь привязан к своей клетке еще крепче.

Он никогда не перестанет быть бывшим.

Чуть дальше от меня расположился Омакатль. Думаю, когда многие из нас выберутся, он составит компанию бедняге Амону. Омакатль больше всего похож на бесформенную тушу. Жирную тушу того, кто не в силах победить собственный голод.

Совсем вдалеке я вижу очертания Перуна, Ньянкупонг и Воху Маны. Я не помню сути их кар, но точно знаю, что их дела идут не хуже, чем у меня.

Они так же, как и я, Прометей, Омакатль, Сатурн и еще тысячи разных бывших богов, в которых уже никто не верит, несут свою ношу.

У нашего тюремщика неплохое чувство юмора, жаль, что шутки его злы и жестоки.

Впрочем, каждый из нас заслужил свою кару.

Ведь мы не просто бывшие боги.

Когда-то, на заре времен, мы были людьми, но посчитали себя вправе стать кем-то большим. И именно за свою гордыню мы несем наказание теперь.

Я глубоко вздыхаю, морщусь от вернувшейся головной боли и снова смотрю на картину.

Однажды я ее соберу, и меня простят.

Я вернусь в мир и проживу там целую человеческую жизнь, купаясь в вине и рисуя самые красивые картины.

Я снова стану веселым Дионисом.

Я в это верю.

Ведь вера – это единственное, что мне осталось.