Одному не надо пить

Глава 1

Посвящается Ире Киян.

Эта история началась 17 февраля 2022 года. Ксения Мосина и я прилетели на неделю в Тбилиси, повидать нашу подругу Лию Барсонидзе. Я из Петербурга, Ксюха из Праги. Лия уже несколько месяцев гостила у отца, в одном из старых районов Тбилиси. «Надоела ваша Москва. Стоп. С меня достаточно» – говорила она. На вопросы о причинах отъезда Лия отвечала весьма туманно.

Поздним утром мы, привыкшие ходить в своих городах исключительно горизонтально и никак иначе, отдыхаем от длительного подъёма на промежуточной площадке, так удачно находившейся между лестниц, ведущих к величественному монументу «Мать Грузии». Закуриваю сигарету. Вокруг непривычно зелено. По весеннему ветрено. Лучи солнца касаются кожи с ощутимым теплом.

Слева гигантским замшелым китом нависает гора. «Это Мтацминда» – говорит Лия тоном, какой нередко встретишь у коренных москвичей, с неохотой объясняющим «некоренным» что то, что они видят, и есть искомая ими Спасская башня. Ниже — кажущаяся инопланетной река — бурлящий неукротимый поток, по цвету напомнивший мне жижу, которой уже больше полувека поят посетителей пышечной на Большой Конюшенной в Петербурге, безнравственно выдавая ее за кофе. Ревущий поток прорезает город и, выписывая крутые извилины, озорливо скрывается из виду. Я прошу Ксюшу почитать свои новые стихи. После некоторой паузы, тщательно проговаривая каждую букву, Ксюша вкрадчиво начинает:

«Старого города голос – гранитный бас,

мощеных дорожек расчётливый лабирит

уходит по улицам, чтобы столкнуть анфас

искуснейших нефов с анфасом пивных пинт»

Голос усиливается, почти сливается с сухим февральским воздухом. Ритм стихотворения наполняет утро, гору, реку, при этом держась обособленным туманом из звуков и слов, будто умело повешенный плакат «Парикмахерская» над овощной лавкой. Внезапно все замолчало. Только спустя несколько секунд, сообразив, что стих кончился, я сказал: «Прочти ещё раз, пожалуйста». Ксюша с понимаем дружелюбно кивнула в мою сторону. Звуки голоса тут же заняли свои места. На этот раз я с особым вниманием вслушивался в каждую строчку.

«На мостовую выходит мое окно, на эркере нежится каменный херувим,

Но вижу – метельное Красное Домино – длинный подол удаляется в серый дым.

И беспокойно вглядываясь во тьму, страшно увидеть единственный силуэт,

Замерзшей рукой ощупывающий кайму края земли, в котором меня нет»

Ксюша заканчивает читать. Закуриваю очередную сигарету. От концовки мне становится немного не по себе.

Ксюша больше полугода живет в Праге. Ее пригласили работать в одну из ведущих лабораторий, все время забываю в какую именно. Когда спрашивают меня, я говорю, что Ксюша работает биохимиком. Хотя я знаю, что это не совсем верно, но никак не могу запомнить, какой именно Ксюша учёный, так что использую не менее солидный, по-моему, вариант с биохимиком. Понимаю, что мы толком не обсудили ее отношение к переезду в другую страну. Договариваемся поговорить об этом за обедом в кафе Chebi.

Едва мы начали спускаться по лестнице, Ксюша, небрежно взмахнув подолом пальто, элегантно опустила его на перила и, серьезно посмотрев на меня и Лию, сказала: «Ну что, Мандельштама бахнем?».

Тут я хочу отвлечься и вспомнить Петербург, а точнее январь прошлого 2021 года. Ксюша, тогда ещё жившая в Петербурге, попросила меня снять на камеру, как она читает стихотворение «Ленинград» Осипа Мандельштама. В это время в Александровском саду проходил многочисленный митинг в поддержку политика Алексея Навального. То тут, то там росгвардейцы волокли протестующих в автозаки. Кричалки «Россия без Путина», не успев окрепнуть, растворялись в криках ужаса от необратимо надвигающейся колонны росгвардейцев. Участников митинга отточенными действиями скоординировано оттесняли с территории сада.

В небольшом отдалении от эпицентра событий, закутанная в длинное коричневое пальто до пят, невысокая, красивая девушка , с распущенными волосами и горделивым испугом на красном от мороза лице, слегка дрожащим голосом рождает хмурому январю острые как штыки слова поэта, пережившего Октябрьскую революцию и погибшего от кровавого топора репрессий:

«...Петербург, я еще не хочу умирать!

У меня телефонов твоих номера,

Петербург, у меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса....»

Шума становится все больше, митингующие разбегаются от вновь прибывших силовиков. Кого-то успевают схватить, — и вот уже два массивных омоновца в черных балаклавах волокут молодого парня в ярко-жёлтом пуховике по серому снегу в ближайший свободный автозак. Из громкоговорителя хрипит обезличенный голос: «Граждане, разойдитесь, акция незаконна!» и снова: «Приказываю разойтись!». Обладатель обезличенного голоса не скрывает усталость и раздражение: «Повторяю, ваши действия незаконны. Приказываю разойтись!!!»

Ксения продолжает с ещё большим напором. Голос её крепчает:

«Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок.

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных»

«Повторяю, ваши действия незаконны. Приказываю разойтись!!!» – продолжал хрипеть голос.

Точное место захоронения поэта Осипа Мандельштама неизвестно до сих пор. Удивительно, но мы в тот раз вернулись домой своим ходом.

Прошло чуть больше года. Теперь, стоя на залитой солнечным светом лестнице в Тбилиси, окруженный теплым февралем и покоем гор, услышав знакомую фамилию, я настроился на острые штыки слов, гнев, тревогу, которые сопровождают известные мне стихи поэта Мандельштама. Закуривая очередную сигарету, ненамеренно напустив на себя вместе с дымом озабоченный вид, я весьма удивился услышав совсем другой тон стихотворения. Как будто весёлый, ничем не озабоченный человек, рассказывал о своем удивительном, немного неказистом, но давно и преданно любимом друге:

«Мне Тифлис горбатый снится

Сазандарей стон звенит,

На мосту народ толпится,

Вся ковровая столица,

А внизу Кура шумит…»

«Значит река цвета кофе с молоком и есть Кура» – невпопад подумал я.

«Над Курою есть духаны,

Где вино и милый плов,

И духанщик там румяный

Подает гостям стаканы

И служить тебе готов…»

Тем временем стихотворение Мандельштама постепенно становилось явью и для нас -- вот она, выросла гора Мтацминда, вот она, река Кура, и вот он – город с духанами, распростертый внизу словно узорчатый ковер.

Сама декламация тоже впечатывалась в настоящее как случайно потерянная деталь мозаики. Потеплело. Ксюша продолжала читать с плохо скрываемой улыбкой. А я почувствовал, что крепко влюбился в Тбилиси, и сам ведь не заметил, как это произошло:

«Кахетинское густое,

Хорошо в подвале пить,

Там в прохладе, там в покое,

Пейте вдоволь, пейте двое!

Одному не надо пить!»

Ксюша закончила читать. Безмолвно согласившись с друг другом в том, что нас трое, и в данном случае мы находимся даже в более выгодном положении, мы продолжили спуск в сторону «кахетинского густого».

Нам было весело и немного волнительно от впечатлений, которыми Тбилиси так щедро одаривает туристов в первые дни пребывания. Мтацминда, Кура, город внизу уже воспринимались если не друзьями , то добрыми приятелями точно. Купив на площади бумажную карту, мы перешли Мост Метехи, преодолели очередной подъем, и Тбилиси открылся нам парадным проспектом Давида Агмашенебели, в конце которого нас ожидало абсолютно заслуженно расхваленное Лией кафе.

Следующие шесть дней прошли в перманентном восторге от увиденного в Грузии. Чарующая эклектичность старого Тбилиси, верхушки скал в Бакуриани, покрытые блестящими шапками снега, монастыри, так изящно вписанные в лесистый пейзаж в Боржоми. Добавьте к этому пару случайных встреч с добрыми приятелями как знак того, что все идет хорошо — и вот Грузия уже стала одним из самых любимых и дорогих мест.

Буквально все происходящее указывало на то, что мы проводим наш идеальный отпуск. Разве что, катаясь на лыжах, я по собственной исключительной везучести впечатался на полной скорости в ледяное ограждение лыжной трассы. Отделался относительно легко – порванные связки в районе предплечья и переломленная пополам левая лыжа. Вспоминая, что происходило на тех мирных акциях протеста в городах России, можно сказать, что мне повезло. Сотрясения мозга нет. Почка в порядке, заметьте, и левая, и правая. Работники горнолыжного проката не донесли на работу, что как лыжник я никчемен, и руководство непременно должно призадуматься, следует ли держать таких нерадивых сотрудников, которые не видят, когда их заносит не туда. Ничего такого. Напротив, работники госпиталя бесплатно вкололи мне двойную дозу обезбола. В прокате уменьшили сумму штрафа за порчу инвентаря. Объяснили так: «Ты руку повредил, лыжу повредил, отпуск повредил, зачем большой штраф». Взяли средний. Внушительно, но терпимо. Влети бы я в забор из «космонавтов», споткнувшись о мостовую, пока они бдели покой граждан на митинге, то в лучшем случае года два провел бы в СИЗО. При этом все вокруг считали бы меня везучим человеком. Из чего могу заключить, что выражение гражданских свобод в России может быть более экстремальным и опасным занятием, чем нестись с горы, будучи намертво пристегнутым ногами к двум плохо управляемым кускам пластмассы. А некоторые и к одной себя любители пристегнуть – и у них все отлично.

Сохранив неуёмный весёлый настрой, мы вскоре вернулись в Тбилиси .

А на следующее утро началась война.

Война.

Настоящая война, которой не должно было быть. Паника сменилась ужасом. Ужас – непониманием. Непонимание – жутким принятием происходящего. Принятие – болью. Как унять боль, толком никто из нас не знал. Правда, находились те, кто смог со временем превратить боль в печаль. Но таких меньшинство. Большинство так и живут со своей болью и распоряжаются ей по собственному желанию.

В русскоязычной среде все чаще можно было услышать паническим шепотом похожие разговоры: «В Тбилиси уже небезопасно» или «Сейчас русским тут несладко придется», или «Уедем в Армению, там вроде полояльнее к нам относятся» и всё в этом духе. Несмотря на это количество прибывших в Тбилиси россиян и белорусов росло в геометрической прогрессии.

Довольно часто вспоминаю мой родной город, в котором так проникновенно и безнадежно не хотел умирать Осип Мандельштам. Решение не возвращаться в Питер далось мне с пугающей до мурашек легкостью. В Петербурге остались моя семья и моя собака. В особые дни я чувствую себя предателем, но исключительно по отношению к городу. А потому надеюсь на мудрость его серейшества и желтейшества. И неподкупность и молчаливость Фонтанки и Невы.

Последние строки стихотворения «Ленинград» имеют все шансы выйти в тренды политического твиттера:

«И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных»

В 1934 году «дорогие гости» из НКВД пришли с ордером на арест к поэту домой. Спустя четыре года лагерей, промерзлых вагонов, лагерных скитаний, поэт скончался за десять тысяч километров от почти родного Петербурга, в пересыльном лагере. Причиной смерти укажут паралич сердца.

Причиной ареста, в числе прочих, выделяют такие строки :

«Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз».

***

Ксюша вернулась в Прагу. Успешно продолжает карьеру молодого ученого в одном из ведущих университетов Европы. Лия, несколько раз сменив жилье, нашла подходящую квартиру, где успешно проводит психотерапевтические сессии. И выглядит счастливым человеком.

Я остался в Тбилиси и в бесконечной кутерьме праздных шатаний, периодических заработков, постоянных походов по гостям, я постепенно начинаю ощущать это место своим домом. Иногда вспоминаю, как февральским утром моя подруга читала Мандельштама, и дружеское подтрунивание поэта над городом было нераздельно с любовью к нему. Может быть, Тбилиси в ответ на любовь давал поэту силы и мужество писать веселые стихи. Хотя бы о самом себе. Стараюсь сохранить для себя этот город таким, каким я увидел его в первый раз. Вроде, получается неплохо.

Грузия, Тбилиси, Мтацминда – Вера. Дом с чрезмерно большим балконом.

08.08.2022