Одно желание

Глава 1

Одно желание

Галюнька знает, чего хочет. Уже и новогодние пожелания записала в тетрадочку круглым неустоявшимся почерком.

Первое, заветное: чтобы фашисты умерли. Дописала «плохие фашисты». «Бывают ли хорошие фашисты?» — вдруг найдётся один, кого в Германии ждёт дочка.

Второе: пусть папа с фронта скорее придёт. Тогда и мама перестанет плакать. Бабушка поднимется с дивана, где лежит с осени. Галюнька кормит бабушку затирухой — жидкой бурдой на муке, поит хвойным настоем. Сама пьёт. Хоть и горько, но полезно, и от горячего в животе веселее. Лучше, чем ничего…

Третье желание: хлеба досыта.

На праздник мама принесёт с дежурства съестного и горький тюлений жир. Кастрюльку с собой взяла.

… В те годы жил Архангельск не сытнее блокадного Ленинграда. Особенно зимой. Те же 125 грамм отрубей с травой. Ели корни деревьев, пятнистые яйца диких птиц, водоросли, рыбёшку и тюленей. В следующей жизни, через много лет подойдёт Галина Степановна к памятнику тюленю-спасителю на набережной Северной Двины, вспомнит, как вонючий жир избавил от голодной смерти, а жёсткая шкура — от холода…

Запах тюленьего жира такой, что проветривали комнату, несмотря на мороз. Есть горький жир надо умеючи: зажмурившись и зажав пальцами нос. Зато бабушка после бурой тюри поднялась с дивана, вязала, как прежде, варежки для фронта. Потом, правда, снова слегла.

Главное, Галюнька чувствовала, что сегодня особенный день.

Подарок готов: стих, что учила для солдат в лазарете. Для первоклассницы слова не понятные, но Галюньке нравятся. С табуретки отчеканит: «…Как шли бесконечные, злые дожди, Как кринки несли нам усталые женщины, Прижав, как детей, от дождя их к груди, — а под конец тихо, — Что, в бой провожая нас, русская женщина, По-русски три раза меня обняла». Мама, конечно, всплакнёт.

Ещё вчера из остатков цветной бумаги Галюнька вырезала цифры: 1, 9, 4 и 3. Залезла ногами на диван и прицепила булавками к обоям. Криво получилось, но это если прямо смотреть. Если голову вправо наклонить, то ровно.

Рисунок тоже готов — на листке школьной тетради в клеточку — домик в одно окошко и снежная ёлочка. Ёлочка! Галюнька вспомнила из недавнего детства разлапистую, выше шкафа ёлку, пахнущую остро и пряно.

— Бабуля, где ёлочные игрушки?

Бабушка незаметна под платками, одеялами и старой шубой.

— Ась?

— Спи, спи. Под кроватью посмотрю.

В фанерном ящике с почтовым адресом на крышке среди комков ваты лежат стеклянный красноармеец, разномастные шишки, с серпом и молотом шары, бумажные звёзды, дирижабль и красная звезда. У снегурочки из дырки вместо руки торчит серый клок свалявшейся набивки.

Бидон из шкафа обмотала нитью из стекляруса. Получилась нарядная ваза.

Эх, ёлочку бы, хоть маленькую. На набережной и в парке от деревьев остались кривые пеньки и сосны, ободранные до иголочки для лечебного настоя. Хвоя осталась на макушке, не достать.

Галюнька придумала. Будет у них праздник.

Шубейка, заячья шапка с завязками под подбородком, большущие рукавицы не спасают от холода. Но Галюнька шустрая. Бегом две улицы до набережной, через трамвайные пути, повернуть налево у разрушенного бомбёжкой дома и вдоль реки во льдах, разрезанных на неровные куски ледоколом. На высоком заборе сверху колючая проволока, внизу потайная дыра. Обнаружили случайно летом с Димкой, соседом по коммунальной квартире. Дыра размером с собаку, но Галюнька невелика. Нырнула в сугроб, побарахталась в сетчатой засаде и оказалась на лесопилке. Исхудала, шубу снимать не пришлось.

Темнота в помощь. Город, считай, у Крайнего Севера — зимой дни беспросветные.

На лесопилке ровные штабеля сосновых стволов запорошены снегом. Ждут погрузки на баржи. С краю темнеют необструганные кривые стволы; не пригодные для строительства, пойдут на бумагу. Грозят низкому небу ветками с сизыми иголками.

Голоса работников далеко, у реки. Непростая задача: оторвать ближайшую ветку и уйти тихой мышкой. Галюнька упёрлась широко расставленными ногами в подшитых валенках, ухватилась двумя руками за толстую ветку. Ледяные варежки скользят по смолистой древесине. Варежки стянула, сунула за пазуху. Схватилась сильнее. Тут же вонзились иголки и щепки. Галюнька губу закусила: тянет изо всех сил. Ветка не поддаётся ни на воробьиный скок, стегнула колючками по глазам. Шершавая кора сорвала кожу с замёрзшей ладошки. «Ну, давай, пожалуйста», — на щёках замерзли слёзы. Сверху льются новые.

— Стой! Стрелять буду!

«Ой, мамочки! Зачем пришла? Пристрелят, как шпионку!»

Рядом выросла грозная тень, закрыла собой полнеба. Нависла сверху. В руках у тени топор.

—Кто тут? Чего надо? — баба, обмотанная крест-накрест платком поверх ватного тулупа.

Выслушала грозно Галюнькин лепет о бидоне в стеклярусе, о стеклянных пузатых игрушках, о ёлке на Новый год.Вдруг баба улыбнулась. Галюнька поняла: не баба вовсе, а девушка. Молоденькая, румяная на морозе. Топором чикнула по стволу, сунула Галюньке разлапистую ветку:

— Не ходи сюда больше. Режимный объект, не шутка. Вот, возьми.

Суёт крепкой рукой Галюньке сосновое полено. Вот негаданная радость! Буржуйку мама давно топит мебелью и папиными книгами. Полено расщепить на тростиночки, хватит на две топки.

Галюнька, уже на улице, через забор крикнула:

— С Новым годом!

Идёт домой, полено руки тянет, а она и не чувствует. Прохожих много, с заводов спешат. При виде девчонки с сосновой веткой выше роста останавливаются. На миг расцветают улыбки, вспоминается каждому личное, тёплое, довоенное.

Эх, вот бывает счастье: от буржуйки тепло. Тень сосновой ветки растопырилась до потолка. Смолисто пахнет хвоей. На светлой праздничной скатерти лежит письмо с фронта — папа жив, воюет, — стоит, укутанная в тёплое полотенце, кастрюля с кашей. Под льняной салфеточкой — хлеб.

Галюнька притихла, не отрывает глаз от огоньков в блестящих игрушках. Бабушка села, поправила платок на голове. Мама включила радио. Женщины ждут Москву.

Каждая из них загадает желание. Три желания, но по сути – одно. Одно для всех жителей страны: от Белого моря до Тихого океана.