Одно сплошное телевидение

Глава 1

ОДНО СПЛОШНОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ

1. ДОЛИНА ТРАУРНОГО ПИРШЕСТВА

Вы уволены.

В результате анализа профессиональной деятельности сотрудников организации установлено, что ваши функции дублируются алгоритмами. Ваше участие в производственных процессах признано избыточным. Экономическая целесообразность вашего присутствия в штате не подтверждена.

Трудовой договор расторгнут автоматически. Отработка не требуется. Данные обходного листа внесены в журнал учёта.

Такие сообщения пришли всем. В один день. В одно и то же время. ИИ-модуль по управлению персоналом не стал растягивать удовольствие. Он вообще не умел получать удовольствие. Он просто выполнил задачу. Оптимально. Точно. Без сбоев.

Люди прочитали сообщения. Кто-то на работе. Кто-то дома. Кто-то в маршрутке по дороге на смену. И каждый на секунду замер, глядя в экран, как будто надеялся, что это ошибка. Сбой. Шутка. Юмор, на котором, в общем-то, и держалась работа всего ТВ. Но ИИ шутить не умел. Это было нецелесообразно.

Раньше павильон был сердцем телевизионного канала. Сердцем, наполненным всеми видами эмоций: радость, азарт, гнев, восхищение, сопереживание. Павильон жил.

Сегодня это сердце должно было остановиться. А вместо него уже гудел сервер ИИ - ровно, непрерывно, без сбоев. Кардиостимулятор, которому не нужен был сам пациент.

Телевизионный павильон - огромная коробка без окон, с потолками, которые помнили крики «Мотор!» лучше, чем сами люди. Сюда не приходили за тишиной. Сюда приходили за светом, за грохотом декораций, за эфиром, который никогда не ждёт. Здесь десятилетиями снимали новости, ток-шоу, праздничные концерты. Здесь из практикантов вырастали операторы, из операторов - режиссёры, из режиссёров - легенды местного разлива. Стены впитали пот, слёзы, смех, мат и аплодисменты. Они помнили, как в три часа ночи монтировали срочный выпуск. Как встречали рассвет после удачного эфира. Как пили шампанское из пластиковых стаканчиков на Новый год. Потому что праздник был здесь. В прямом эфире. Дом был здесь.

Сегодня здесь накрыли стол.

Стол собрали из декорационных тумб. Накрыли белыми скатертями из реквизита. Сверху - вино, пластмассовые тарелки, нарезка, бутерброды, зелень, которая успела завянуть и теперь соответствовала общему настроению. Накрывать на ТВ умели - здесь всегда ели, пили, спорили до хрипоты. Вопрос был в другом: как накрыть стол, за которым никто не хочет сидеть.

Никто не хотел. Но все пришли. Потому что не прийти было нельзя.

Потому что это были проводы.

Не было праздничных тостов. Не было привычных улыбок. Не было разговоров об общем будущем. И это к лучшему - общее будущее всё равно отменили.

Здесь были все. Те, кто работал последние годы, и те, кто стоял у истоков. Кто-то приехал с другого конца города. Кто-то - с другого конца области. Кто-то - с другого конца жизни. Все, кто делал телевидение все эти годы. Оператор с трясущимися руками, который тридцать лет назад снимал первый прямой эфир. Редактор, поседевшая раньше времени. Звукорежиссёр, почти глухой на одно ухо. Монтажёры, чьи глаза помнили, как выглядит «три на четыре» в чёрно-белом качестве, и до сих пор щурились, когда кто-то говорил «широкий формат». Корреспонденты, чьи голоса были знакомы каждому жителю региона, а лица появлялись на билбордах чуть реже, чем головы чиновников перед выборами.

Они стояли, сидели, ходили по павильону. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Кто-то наливал себе третью порцию и пил, не чокаясь. Кто-то обнимался, впервые за много лет. Кто-то, наоборот, стоял в углу и ни с кем не разговаривал. И не потому что не мог. Просто не хотел. И его можно понять: прощаться с людьми, с которыми работал двадцать лет, - это как прощаться с самим собой. Только без цветов и оркестра.

В углу павильона, где когда-то стояла будка суфлёра, сидел старый оператор. Он держал в руках кассету - обычную, плёночную, с рукописной наклейкой. Вертел её в пальцах. Смотрел сквозь неё. Как будто на магнитной ленте можно было разглядеть другой мир. Мир, где не было алгоритмов. Где был свет, был звук, была команда. Где можно было просто снимать - и не думать, что тебя посчитают нецелесообразным.

В центре павильона, у края стола, стояла Лиза. Молодая журналистка. Двадцать шесть лет. Журфак с отличием. Она умела писать. И любила это дело так, как любят неизлечимую болезнь - с ужасом и с невозможностью отказаться. Она жила в редакции. В прямом смысле. Иногда ночевала на диване в комнате отдыха, потому что не хотела уходить домой, пока не допишет текст. Телевидение было не работой. Телевидение было образом её жизни. Теперь этот образ жизни удаляли. Как большой, но не нужный файл, занимающий место на диске и который точно не пригодится.

Она подняла пластиковый стаканчик. Все замолчали.

- Я хочу сказать, - начала она. Голос дрогнул, но она справилась. - Я помню, как ездила на съёмки битвы роботов. Помните? Те нелепые машинки, которые толкали друг друга, переворачивались. Они беспомощно лежали кверху колёсами, пока дети из кружка роботостроения не переворачивали их обратно. Мы смеялись. Мы снимали их как диковинку. Потом я делала репортаж про роботов-курьеров - как они боялись переходить дорогу. Стояли на перекрёстке, жужжали, не решались. Мы нажимали кнопку перехода и говорили: «Иди!» - как будто он слышал. Зимой вытаскивали из снега. Осенью смеялись от брызг, когда они въезжали в лужу.

Она обвела взглядом коллег.

- А потом я участвовала в программе по обучению ИИ написанию журналистских текстов. Помните, какую ванильную чушь они выдавали? «Солнечный день озарил городскую администрацию своим теплом». «Глава региона с отеческой заботой посмотрел на строительную площадку». Мы ржали до слёз. Мы говорили - нет, ребята, это never. Это никогда не заменит живого журналиста.

Пауза.

- А потом в штат на практику взяли первый опытный образец ИИ-журналиста. Мы пытались его напоить. Пить он, конечно, не умел.

- Да многие тогда не умели, - донеслось из зала.

Лёгкий смех. Нервный.

- Заставляли петь патриотические песни. Петь тоже не умел. Но мы всё равно веселились. Приняли его как младшего сотрудника. Как равного. Ну, почти.

Голос Лизы стал жёстче.

- А потом его сюжеты заметили чиновники разных ведомств. Строгие. Вылизанные. С нужным углом зрения. С грамотной подачей материала. Стерильный текст. Мёртвый текст. Но такой правильный. Такой, знаете, удобный. Никакой самодеятельности. Ничего лишнего. А как удобно было вносить правки, если уважаемому человеку нужно было «подкрасить» лицо.

Она глотнула из стаканчика.

- Потом ему дали дрон-чемодан. И мёртвый текст наполнился не менее мёртвой картинкой. Плавное движение. Умный наезд. Панорама строго по времени. Без пересветов. Без расфокусов. Идеальное кадрирование. Сколько было восторгов в пресс-службе! Они звонили и благодарили. Они говорили - вот оно, будущее российского ТВ.

Лиза повысила голос.

- Нам бы тогда забить тревогу. Тогда. Когда мы увидели, к чему всё идёт. Но нет. Мы и рады были свалить рутину на ИИ. Сначала рутину. Потом спорт - потому что холодно или жарко. Потом культуру - потому что скучно. Приболел - пусть ИИ сделает. Надо пораньше уйти - запускай ИИшку. Устал - алгоритм напишет. Не хочется - нейросеть смонтирует. Мы сами. Сами!

Она почти кричала.

- Мы сами породили это чудовище. Мы вырастили его. Мы кормили его своей ленью, своим равнодушием, своим «да какая разница, и так сойдёт». И оно нас же и убило. Аминь, телевизионщики.

- Зато на больничный не уйдёт. И на больничный никогда не уходил, - бросил кто-то из темноты.

Никто не зааплодировал. Не потому что было плохо. А потому что это была правда. И каждый в этом павильоне знал, что она права.

- А знаете, - вдруг сказал старый оператор, тот самый, с кассетой в руках, - я ведь в этом павильоне сорок лет назад практикантом был. Сопляк совсем. Мне сказали - стой в углу, смотри, как старики работают, мотай на ус. Я и стоял. Неделю стоял. Потом ещё неделю провода мотал. Потом дали камеру потрогать. Я чуть не расплакался. Думал - неужели и я когда-нибудь так смогу? Камеру на плечо, в фокус ловить, проводку делать...

Он покачал головой, усмехнулся.

- А тут срочный выезд. Открытие нового моста. А послать некого - кто в отпуске, кто в запое, у кого выходной. Редактор оглядел редакцию, увидел меня и говорит: «Давай, практикант. Твой звёздный час. Бери камеру - и на мост». А я ему: «Так я же высоты боюсь! У меня голова кружится!» А он смеётся: «Кружится - это даже хорошо. Лучше панораму снимешь».

Старый оператор обвёл взглядом притихших коллег.

- Со мной поехал Володя. Опытный журналист, ещё советской закалки. Мужик суровый, но с выдумкой. Приехали мы на мост. Я глянул вниз - и всё. Ноги ватные. Руки трясутся. Камера на плече ходуном ходит. Я говорю: «Володь, не могу». А он молча пошёл к редакционной «Ниве», порылся в багажнике и достал верёвку. Привязал меня за пояс к фаркопу и говорит: «Значит так. Если упадёшь - держи камеру крепче. Машина вытянет. А камера казённая. Уронишь - уволю».

Он сделал паузу, и по павильону прокатился тихий смех. Нервный. Грустный. Но всё-таки смех.

- И я пошёл. Прямо до середины пролёта. Страшно было - жуть. Но я почему-то поверил в эту верёвку. Поверил в Володю. Поверил, что машина вытянет. И снял. Плохо, криво, с заваленным горизонтом. Но снял.

А через неделю в редакцию пришли письма от зрителей. Настоящие, бумажные! Люди благодарили за яркие кадры. Писали, что город с этой точки ещё никогда не видели. А тряска камеры вписалась в сильный ветер и волны на воде.

Он замолчал. Погладил кассету.

- А знаете, что самое смешное? Верёвка-то была бельевая. Обычная бельевая верёвка. Я только потом, через год, узнал. А Володя мне и говорит: «В редакционном багажнике ещё и не такое возили».

В павильоне кто-то со смехом сказал: «Ага, и даже лося... по частям». Смех было начался, но тут же затих. Потому что все вспомнили - нет больше редакционного багажника. Нет «Нивы». Нет Володи. И лосей теперь снимают дроны. Без верёвок. Без риска. Без смеха.

- А лося жалко. Он не виноват был.

- А кто виноват?

- Ленка. В юбке пришла.

- Ленка и её коленки, значит, погубили лося.

- И Лосева, и Казанцева, и Валькиного мужа.

Смех. Настоящий. Короткий. Но настоящий.

На ТВ умели смеяться всегда. Когда было весело, грустно и даже когда ТВ не стало.

2. ТРОЕ

Здание телецентра «Регион-ТВ» теперь напоминало музей. В коридорах, где раньше с грохотом перевозили софиты и орали друг на друга редакторы, стояла тишина. Такая, что слышно было, как у робота-полотёра шуршат колёсики. Воздух пах озоном и лавандовым освежителем, который закупал ИИ отдела снабжения. Лаванда, по его расчётам, должна была успокаивать. Но успокаивать было некого.

В кабинете было тихо. Так тихо, что слышно было, как за стеной гудит сервер. Ровно. Непрерывно. Как будто у здания появился механический пульс. Живое сердце умерло. Остался кардиостимулятор.

Директор сидела за столом и смотрела на монитор с дашбордом. Графики ползли вниз. Зрители устали. Синтетические голоса ведущих, идеально модулирующие эмоции, вызывали у людей тошноту. Поколение, выросшее на этих интонациях, теперь мечтало их забыть.

- Это смерть, - сказал главный редактор, постукивая пальцем по столу. - Мы делаем вид, что производим контент. Машина делает вид, что нам помогает. А на самом деле мы просто сидим и смотрим, как всё заканчивается. Без криков. Без истерик. Без прощальных писем. Как будто так и надо. Но так не надо. Потому что где-то там, по ту сторону экрана, всё ещё сидит человек. Живой. Который устал от идеальных лиц и синтетических голосов. Который хочет видеть на экране живого человека.

- А живой человек у нас теперь только в зеркале, - отозвался режиссёр, не отрываясь от старой газеты. Он листал её медленно, как будто искал что-то, что пропустил много лет назад.

- Откуда газета? - спросил главред.

- Из архива. Указ пришёл утилизировать бумажные носители - еле спас. Последний экземпляр «Региональных ведомостей», между прочим. В библиотеке ещё в том году переработали.

Режиссёр сидел в углу, вытянув ноги. В руках - газета десятилетней давности. На первой полосе - лицо Елены Романовны, молодой, живой, с микрофоном. Заголовок: «Говорим и показываем по-настоящему».

- Я вчера отправил запрос на открытие ставки автора, - продолжал режиссёр, не поднимая глаз от газеты. - Живого. С лицом. С харизмой. С неправильным носом.

- И грудью как у Екатерины! - вставил главред.

Мужики улыбнулись. Елена покачала головой, как будто осуждающе. Но за годы работы она уже привыкла к таким ремаркам.

- Чтобы он запинался в прямом эфире, - закончил режиссёр. - Знаешь, что ответил ИИ?

- «Экономически нецелесообразно», - хором произнесли директор и главред, хоть и смотрели в разные стороны.

- Именно. И добавил, что моё предложение не соответствует новым нормам производства визуального контента. Нормам, понимаете? Теперь у них нормы. Не стандарты. Не правила. А нормы. Как будто речь о выработке на заводе. Норма красоты. Норма искренности. Норма голоса. И если голос дрожит - это брак.

- А если не дрожит - это тоже брак, только другой, - вставил главред.

- Точно. Потому что настоящий человек должен иногда дрожать. А если не дрожит - значит, ему всё равно. Значит, не человек.

- Профи не дрожит, мальчики, - сказала директор. - На то он и профи.

- Да мы не про это, - отозвался главред. - Ты же знаешь.

Он замолчал. Взял со стола старую ручку, повертел в пальцах. Она была без колпачка. С надписью «Регион-ТВ. 15 лет». Надпись почти стёрлась.

Редактор был самым старым в этой тройке. Помнил плёночные магнитофоны и времена, когда монтажёры резали киноплёнку лезвием. Помнил, как в аппаратной пахло паяльником и страхом не успеть к эфиру. Теперь в аппаратной пахло лавандой. И никто никуда не спешил.

- Я ухожу, - сказал он. - Мне нечего больше подтверждать. Я как болванчик. Сижу и киваю машине.

Он машинально сделал несколько кивков. Сам не заметил. Вошёл в роль.

- Она генерирует сюжет, сама с собой его согласовывает, а я должен нажать «подтвердить». Кнопки «отменить» больше нет.

Главред поднял клавиатуру и посмотрел на неё с обратной стороны, как будто надеялся найти заветную кнопку.

- Её убрали за ненадобностью. Я даже ошибиться не могу.

Директор посмотрела на него поверх очков и усмехнулась.

- Не согласуют, - сказала она.

- Что?

- Увольнение твоё не согласуют. Старый ИИ по персоналу не имеет полномочий утверждать увольнение сотрудника твоего уровня. У него допуск только на низовые должности.

Елена свернула окно дашборда.

- А ставить новый ИИ, специально для этой функции, - дорого. Бюджет не резиновый. Так что легче тебе платить, пока старого не перепрошьют.

Она вывела на экран экономические показатели, увеличив масштаб расходной части.

Главред медленно опустился обратно в кресло. По лицу его было видно: он не знал, радоваться ему или обижаться. Его оставляли не потому, что он нужен. Его оставляли, потому что его увольнение было нецелесообразным.

- Меня уволить не даёт ИИ по персоналу, - сказал он, глядя в окно. - А бабу Веру не даём уволить мы.

- Наше право вето, если точно, - уточнила директор.

- А зачем нам вообще оставили это право окончательного решения? - спросил режиссёр, наконец оторвавшись от газеты. - Я так и не понял. Мы три человека, которые ничего не решают. Но у нас есть подписи.

- Чтобы урезонить ИИ, если он сойдёт с ума, - ответила директор. - Три подписи. Одновременно. Под одним документом. Тогда система обязана подчиниться. По версии безопасников, это последний рубеж обороны. Три живых человека против взбесившегося алгоритма.

- Три мушкетёра, - усмехнулся режиссёр. - Один за всех, и все - против нейросети.

- Один раз мы уже были против, - мрачно сказал главред, поёжившись в кресле. - Оставили уборщицу в штате. После этого я три часа не мог выйти из туалета. Электронный замок якобы заклинило.

- Странно, странно. Очень странно, - протянул режиссёр с показным сарказмом.

- Вызвать техника можно только с рабочего компа. А рабочий комп Елены отчего-то не включался.

- Кто-то или что-то обесточило розетки, - подтвердила директор.

- А режиссёр принудительно отправлен на удалёнку, - вздохнул главред.

- Три часа в лавандовом раю, честное слово. А что будет, если мы попытаемся изменить эфирную сетку, - боюсь представить.

- Отключит нам кофемашину на неделю, - хмыкнул режиссёр. - И мы сдадимся.

- Кофемашину? - директор покачала головой. - Он нам однажды воду в кулере заблокировал. Сказал - нецелесообразный расход. А у меня давление. Я ему пишу: я человек, мне вода нужна. А он отвечает: ваша норма потребления жидкости рассчитана с учётом массы тела. Я чуть не задохнулась от смеха.

- А я теперь лаванду ненавижу, - признался главред. - В магазине мимо освежителей прохожу - вздрагиваю. Как боевой пёс.

- Нас не увольняют, - сказал режиссёр. - Нас терпят. Как старую мебель. Которая стоит, потому что на утилизацию тоже нужен бюджет.

Повисла пауза. Директор сняла очки, протёрла их краем рукава, снова надела. Взяла со стола старую кружку, покрутила в руках, поставила обратно. Подошла к окну. За окном - пустой двор, бетонные блоки, серое небо.

- Я вчера смотрел наш эфир, - сказал режиссёр. - И поймал себя на том, что жду, когда ведущая запнётся. Хоть на одном слове. Хоть раз. Но нет. Идеально.

- А вы заметили, что она моргает в такт словам? - оживился главред. - Сначала этого не видно, но потом становится жутко. Как будто азбука Морзе вырывается из тела Елены Романовны. Она просит освободить её из цифрового плена!

- Ой, да прекрати ты, - отмахнулась директор, но уголки губ всё-таки дрогнули.

- Нет, серьёзно. Я вчера полчаса смотрел. Морг - пауза. Морг - пауза. Тире, точка, тире. Если перевести - получается «СПАСИТЕ». Я заикался от ужаса.

- Нашёл тоже мистику. ИИ просто синхронизировал мимику с речью.

- Ну да. Конечно. Синхронизировал. А то, что она вчера в конце выпуска смотрела прямо мне в глаза и, по-моему, одними губами сказала «выпустите меня» - это тоже синхронизация?

- Это называется «технический сбой».

- Технический сбой - это когда у тебя в прямом эфире микрофон отваливается. А когда цифровая копия смотрит на тебя, как узник из темницы, - это уже жанр другой. Триллер.

- Сними об этом сюжет. Как раз живой автор нужен.

- Вот уволюсь окончательно - сниму. И назову «Цифровая Елена: побег из эфира».

- Любишь Ленку, старый развратник? - поддел режиссёр.

- А то! Пятнадцать лет как страдаю безответно.

Старый редакционный юмор. Все трое улыбнулись. Не потому что было смешно. Эта тема была давно отыграна. Отсмеяна. Поросла мхом. Поднималась редко, по случаю - вот как сейчас. Чтобы показать друг другу: они ещё вместе. Их прошлое - их бетон. И вместе они сильнее.

Директор смотрела на них и думала о том, как всё изменилось.

Когда-то она держала канал на себе. Не в переносном смысле - в прямом. Хозяйство, транспорт, финансы, техника, эфир, люди. Всё проходило через неё. Она знала, где течёт крыша, почему гудит старый коммутатор, кому из операторов нужен выходной, а кому - жёсткий разговор. Она не просто руководила. Она была связкой между всеми, кто делал телевидение.

И при всём этом она успевала вставать перед камерой. Садилась в кресло, поправляла микрофон, ждала отмашки режиссёра - и выходила в эфир. К своему зрителю. К тому самому человеку, который ждал её голос каждый вечер.

Она выгорала. Не раз. До дна. До чёрной пустоты. До нежелания вставать по утрам. Но возвращалась. Потому что канал был её жизнью. Она была каналом.

Теперь всё это делал ИИ.

И только право окончательного решения - то самое, разделённое на троих, - у неё и осталось. Право, которое с каждым днём значило всё меньше.

Она бы многое отдала, чтобы снова сесть в гримёрке перед зеркалом. Чтобы живой гримёр тёплыми руками наносил пудру на её лицо. Чтобы услышать: «Леночка, не крутитесь, сейчас ресницы докрашу». Чтобы выйти под свет софитов, услышать в наушнике «Тишина в студии! Мотор!» - и сказать в камеру: «Добрый вечер, в эфире региональные новости».

Но её заменили цифровой копией.

Вчера она видела её в вечернем выпуске. Та сидела в той же студии. В том же кресле. В том же костюме, который Елена Романовна когда-то выбирала сама. Цифровая копия смотрела в камеру и говорила её голосом. Тем самым. Тёплым, узнаваемым, знакомым каждому жителю региона.

Только это был уже не её голос. Это была математика.

Елена Романовна стояла перед экраном и не могла отвести глаз. Копия улыбнулась. Идеально. С той самой асимметрией, которую когда-то гримёры пытались спрятать. Теперь её оцифровали. Сохранили. Как музейный экспонат.

Ей захотелось разбить экран. Но она просто выключила телевизор.

Так целесообразней.

Наверное.

Потому что в этой редакции точную цену всему знали только двое. ИИ. И баба Вера.

ИИ знал, сколько стоит минута эфира, час работы сервера, киловатт энергии. Баба Вера знала, сколько стоит человеческое достоинство. И оно не укладывалось в смету.

Три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, она приходила в редакцию. С ведром. Со шваброй. И с убеждением, что роботы - это не уборщики, а имитация. ИИ по персоналу давно мечтал её уволить. Но у троих было право вето. И они им пользовались.

Пока.

3. БАБА ВЕРА

Ей было семьдесят четыре.

Из персонала она осталась одна - последняя из «технического персонала». ИИ по управлению ресурсами давно отправил запрос на её увольнение: «дублирование функций, избыточная занятость, неэффективное использование человеко-часов». Но директор, главред и режиссёр втроём блокировали это решение. Баба Вера была нужна им не как уборщица. А как напоминание.

Она заходила в аппаратную с ведром, шваброй и вековой мудростью человека, пережившего трёх генсеков, двух президентов и одну перестройку. Роботов-уборщиков она не признавала.

- Опять эти консервные банки грязь по углам размазали! - ворчала она, поднимая тяжёлое кресло и выметая из-под него клубы пыли. - ЛюдЯм дышать нечем! Они ж не убирают, они имитируют! У них нет совести, одни алгоритмы!

Она не понимала иронии. В огромном автоматизированном здании, где даже в туалетах стояли датчики присутствия, последним «человеком, которому нечем дышать», была именно она. Остальные давно смирились и дышали кондиционированной смесью, профильтрованной через десятки систем.

Дома у бабы Веры тоже было не легче. Домом управлял ИИ. Счета приходили автоматически. Заявки на ремонт подавались через приложение. ИИ рассматривал их и решал, что срочно, что подождёт, а что «не является проблемой».

- Я ему пишу: у меня труба в ванной течёт! - рассказывала она каждому, кто готов был слушать. - А он мне присылает: «Ремонтный дрон не смог достичь точки, указанной в техническом задании. Убедитесь в доступности места аварии». Да как он её достигнет-то? У них у дронов этих база в нашем подвале. А как паводок поднимется, так дверь эту вашу электронную и коротит. Вот они и сидят там, эти ремонтнички фиговы. А вода всё течёт и течёт.

Она вздыхала.

- Раньше Михалыча из ЖЭКа позовёшь, платье красное наденешь, улыбнёшься ему - он и починит что надо. А этим хоть красное, хоть белое. Так и сижу без воды. Перекрыла железка эта весь стояк. Теперь я ей пишу, а она мне в ответ: «Аварийная бригада назначена. Ожидайте». Я и жду. Третий день.

В редакции баба Вера отводила душу. Здесь хотя бы можно было ворчать вслух, и никто не присылал в ответ автоматическое уведомление.

В тот день она, как обычно, домывала пол в аппаратной. Роботы-полотёры уже отработали своё - размазали грязь по углам и уехали на подзарядку. Баба Вера прошлась за ними шваброй, потом подняла тяжёлое кресло, вымела из-под него пыль, выпрямилась, держась за поясницу.

- Вот так-то лучше, - сказала она сама себе. - А то дышать нечем.

Она зацепила шваброй стойку с оборудованием. Что-то щёлкнуло. Зажужжало. На большом мониторе эфирного контроля пошла рябь.

Баба Вера обернулась.

- Это что ещё за чудеса?

Монитор мигнул и ожил. На экране появились люди. Живые. Смеющиеся. С растрёпанными причёсками и небритыми лицами.

Оператор с огромной камерой на плече орал кому-то: «Костя, убери микрофон из кадра, боже, кто тебя в люди выпустил!» Корреспондентка, молоденькая, в смешном пиджаке с подплечниками, поправляла макияж и шептала текст. Монтажёр с банкой пива рассказывал кому-то, что скоро плёнки не будет, а будет одна сплошная цифра. Собеседник смеялся.

В кадр ворвался молодой режиссёр и начал раздавать указания, размахивая руками.

Баба Вера смотрела на экран и не могла отвести глаз. Среди молодых операторов, в массовке, на заднем плане, она увидела себя - женщину лет пятидесяти, с ведром и шваброй, улыбающуюся, с живыми глазами. Рядом с ней стоял мужчина - её покойный муж, тогда ещё живой, смешливый, с хитрым прищуром.

Она помнила этот день. Они снимали фильм о своей работе, для какого-то конкурса. Кажется, даже выиграли.

По её щекам текли слёзы. Она не могла понять, почему плачет. От того ли, что всё кончилось. От того ли, что увидела себя - ещё живую, ещё нужную. От того ли, что на плёнке было столько оптимизма, столько веры в будущее. В то будущее, которое пришло и оказалось залитым бетоном алгоритмов, тишиной, озоном и лавандовым освежителем.

Кассета закончилась. Баба Вера вытерла глаза концом фартука.

- По-другому раньше жили, - сказала она тихо. - Веселее как-то. Улыбались.

Она вытащила кассету из видеомагнитофона и решила убрать её в архивный шкаф. В тот самый, древний, металлический, что стоял в углу аппаратной ещё с прошлого века.

Этот шкаф помнил всё. Её покойный муж, работавший здесь инженером, сам заносил его в аппаратную. Вместе с грузчиками. Пыхтел, матерился, но занёс. А потом прятал в нём от неё выпивку, хитрец. Она всегда знала, где лежит бутылка. Но молчала. Потому что любила.

Она подошла к шкафу. На нём, поверх старой краски, висел новенький электронный замок с камерой. Баба Вера приблизилась. Сканер считал её биометрию, и холодный синтетический голос произнёс:

- Доступ запрещён. Уровень допуска «низкий». Объект не имеет полномочий на открытие архива.

Баба Вера отшатнулась. Несколько секунд она молча смотрела на замок. Потом в ней проснулась ярость.

- Кто только нами не командовал, - тихо проговорила она, хватаясь за край шкафа. - И цари, и генсеки, и президенты. Теперь вот железки руководят. Дожили.

С неожиданной для её возраста силой она отодвинула шкаф от стены. Внутри было темно и пахло старой бумагой. Она отогнула заднюю стенку, которая, как она и помнила, не была прикручена - муж специально отгибал её, когда прятал бутылки.

Баба Вера аккуратно поставила кассету на полку, на самое дно, где её никто не найдёт.

- Вот тут и лежи, - сказала она. - Тут тебя никакой робот не достанет. Тут ты в безопасности.

Она выпрямилась. Поправила фартук. Взяла ведро и швабру. И вышла из аппаратной, оставив за собой мокрый пол и тишину.

Информационный бюллетень ОЛБИС (Общероссийская Локальная Безопасная Информационная Сеть). Раздел «Инновации в быту».

«В рамках программы "Умный город - заботливый город" завершён пилотный проект по автоматизации кормления городских птиц. Ручное рассыпание корма для голубей признано экономически нецелесообразным и подлежит запрету. На всех исторических местах кормления пернатых установлены камеры с функцией дистанционной биометрии. Штраф за несанкционированное кормление будет приходить автоматически в приложение "Городские услуги". Для желающих сохранить контакт с природой монтируются автоматические дозаторы корма с ИИ-регулировкой объёма порции в зависимости от количества особей. Стоимость проекта не уточняется. Следующий этап - автоматизация кормления белок в парках с помощью дронов-разносчиков».

4. ИНСПЕКЦИЯ

Раньше, до эпохи дронов, внеплановая инспекция главы региона была событием, к которому готовились как к войсковой операции.

Пресс-служба рассылала пресс-релизы всем городским СМИ. Телефоны редакций раскалялись. Ответственные редакторы выкрикивали фамилии - и специально отобранные группы, оператор плюс корреспондент, срывались с мест. Хорошо одетые, вкусно пахнущие, с причёсками на головах, а главное - знающие, как снимать главу. Это было отдельное знание, почти эзотерическое, передававшееся от старших к младшим шёпотом, под пиво, после эфира.

Главу нельзя было снимать крупно. Нельзя было снимать сбоку. На него нельзя было прицеплять петличку - боже упаси, никаких проводов на его драгоценном пиджаке, - но звук его голоса должен был быть идеальным, без единого шороха, без налёта ветра, как будто он говорил не на продуваемой стройплощадке, а в студии звукозаписи. Оператор не должен был попадаться главе на глаза. Никогда. Если глава видел оператора - день был испорчен. Корреспондент не имел права входить в десятиметровый радиус движения главы. Никаких вопросов - глава никогда не давал пресс-подходов. Корреспонденты должны были выуживать информацию для сюжета на расстоянии, по обрывкам фраз, по губам, по жестам. Это называлось «работать с открытым ухом». Лучшие корреспонденты умели написать качественный стендап, ни разу не приблизившись к главе ближе чем сработает агро-радиус.

Ходили слухи, что свой выход из тонированного микроавтобуса марки «Мерседес» глава специально тренировал. Нанимал имиджмейкера. Хореографа. Мастера сценической пластики - да, был такой, из драмтеатра, ставил ему жест открытой ладони и наклон корпуса на двенадцать градусов, не больше. Вся пресс-служба знала об этом, но молчала.

Сценарий инспекции был неизменен, как литургия. Эпичный выход. Стремительный проход по объекту. Разговор с подрядчиком на ходу - быстрый, отрывистый, без остановок. Выслушивание благодарностей «случайных» жителей - тех самых, которых заранее приводили и расставляли в нужных местах. Отъезд. Всё. Хронометраж - двенадцать минут. За эти двенадцать минут нужно было успеть снять всё, потому что второго дубля не предусматривалось.

Но иногда глава трогал предметы. Это была особая категория риска, и опытные операторы бледнели, когда глава вдруг отклонялся от маршрута и тянул руку к чему-нибудь. Например, подкидывал в руке кирпич - наверное, взвешивал. Оператор с десяти метров, без штатива, должен был взять крупный план. Кирпич в ладони. Подкинуть. Поймать. Если оператор не успевал - разнос.

Потом плитка. Глава проводил пальцем по поверхности, видимо измеряя гладкость. Крупный план пальца, скользящего по керамике. Не отследил траекторию движения пальца - брак.

И коронка: мешание лопатой цементного раствора. Глава брал лопату - ему подавали, - делал несколько движений, погружал инструмент в серую массу, проворачивал, вынимал, стряхивал и задавал вопрос о марке бетона. Это был момент истины.

История с маркой бетона была отдельной легендой. Однажды, когда в округе федералы прокладывали автомагистраль, глава приехал перенимать опыт. Там прораб - здоровенный мужик в каске, не знавший, кто перед ним, - сказал главе, что для таких дорог нужен бетон марки М550 и более. Глава запомнил. Намертво. Как будто ему в голову вставили чип с одним-единственным числом. С тех пор он требовал от всех строителей только этой цифры. Не М400, не М300, не М200 - только М550. Даже если строили детскую площадку с песочницей. Даже если клали бордюр у поликлиники. Даже если заливали фундамент под будку охраны.

- Марка? - спрашивал глава, мешая лопатой раствор.

- М550, - должен был ответить подрядчик.

Если подрядчик мялся - глава мрачнел. Если называл другую цифру - глава швырял лопату и уходил в микроавтобус, не попрощавшись. Это был провал.

По району ходил мем, что если собрать все детские площадки, построенные по требованию главы, то можно построить аэродром. Марка бетона позволяет.

Группы приезжали за час. Таков был неписаный закон. «Не дай сервер» - выражение уже существовало, - не дай сервер пропустить триумфальный выход главы из легендарного микроавтобуса. И они приезжали. И ждали. Глава редко не опаздывал.

Иногда - лишь изредка - операторы и корреспонденты всё-таки пропускали выход. Это случалось, когда глава задерживался особенно сильно. На час. На два. На три. Солнце перемещалось по небу, тень уползала, вода в бутылках заканчивалась. Начальник пресс-службы не брал трубку.

И пока глава не ехал, операторы и корреспонденты делали то, что свойственно людям: разбредались по объекту. Операторы, приехав за час и убедившись, что начальства пока нет, начинали снимать. Из профессионального любопытства. Из журналистского зуда. Из желания зафиксировать то, что снимать не надо. Они лезли в котлованы. Заглядывали за заборы. Фиксировали трещины в стенах, ржавую арматуру, грязные лужи, в которых отражалось небо. Снимали материалы, которых по документам не существовало.

Корреспонденты, в свою очередь, разговаривали. С теми, с кем разговаривать не следовало. С прорабами. С крановщиками. С простыми жителями, которые случайно оказывались рядом и знали всё: что школа стоит уже третий год, что денег нет, что подрядчик - двоюродный брат кого-то из администрации. Корреспонденты выуживали информацию - только не от главы, а от тех, кто знал правду.

Всё это снималось на камеру. Записывалось на диктофон. Сохранялось. А потом - никогда не выходило в эфир. Эти кадры не должны были покинуть пределы округа. Они оседали в архивах, на жёстких дисках, в ноутбуках операторов - до лучших времён, которые никогда не наступали. Редакторы знали, что снимать такое - риск. Но запретить не могли. Потому что люди оставались людьми.

А потом глава всё-таки приезжал. Выходил - эффектный, с ладонью под правильным углом, с наклоном корпуса на двенадцать градусов, - а снимать его было некому. Оператор спал под деревом. Корреспондент доедал пирожок в ближайшей столовой. Или читал книгу в теньке. Или просто отошёл на минуту, которая растянулась на сорок.

Вот тут и начиналось то, за что начальник пресс-службы седел. Внутренние чаты городских СМИ взрывались. Сперва осторожные сообщения: «Кто-нибудь знает, что случилось?» Потом истерика. Угрозы. Оскорбления. Призывы уволиться самим, не дожидаясь разгона. Операторы крыли начальника пресс-службы последними словами. Его помощница - длинноногая блондинка с неизменным кофе в руке - ставила в чат злые смайлики и иногда какашки, просто чтобы участвовать, особо не вникая в суть диалогов. Ей нравились какашки. Они были коричневые и весёлые.

Начальнику пресс-службы было тридцать шесть. Он был полностью седой.

Дальше следовали скандалы. Разборы. Срочные совещания. Взыскания. Лишения премий. Но никого никогда не увольняли. Мир телевидения невелик, и в нём всё было связано невидимыми нитями. Уволенный оператор мог уйти на другое ТВ - выше уровнем, в областной центр. Уволенный корреспондент - в федеральную редакцию. Все неправильные кадры, все эти люди, которые спали под деревьями, читали книги в теньке и доедали пирожки, могли попасть совсем не туда, куда бы хотелось. А хотелось, чтобы их не было вообще.

И этот день настал. День, когда людей заменили дроны. Идеальные. Послушные. Никогда не опаздывающие. Никогда не задающие лишних вопросов. Никогда не снимающие лишнего.

Дрон-чемодан - так окрестили систему в пресс-службе - был ответом на все молитвы начальника пресс-службы. Компактный кейс на колёсиках, внутри которого помещался сервер с ИИ-модулем и пять дронов разного назначения. Никакой логистики. Никаких опозданий. Никаких человеческих факторов. Один сотрудник привозил чемодан на объект, нажимал кнопку, и дальше всё происходило само.

Всё в одном. Редактор, корреспондент, оператор, монтажёр - четыре должности, четыре зарплаты, четыре головные боли - спрессованные в один алюминиевый корпус. ИИ-редактор писал текст одновременно со съёмкой. ИИ-оператор - пять дронов - снимал с пяти точек сразу: крупный план главы, средний план свиты, общий план объекта, план «случайных жителей» и план самой стройки. Узконаправленный микрофон высокого качества записывал каждое слово главы. Сверхчёткий объектив фиксировал бегающие глаза прораба с двадцати метров. ИИ-монтажёр собирал сюжет прямо в чемодане, на встроенном сервере, и отсылал готовый файл на телеканал раньше, чем глава успевал сесть в микроавтобус. Скорость была феноменальной. Раньше группа ехала час, ждала час, снимала двенадцать минут, потом ещё час монтировала, потом ещё полчаса спорила с редактором. Теперь сюжет был готов через четыре минуты после отъезда главы.

Любые переработки - в любое время. Дронам не нужен сон. Дронам не нужны выходные. Если глава вдруг решал устроить внеплановую инспекцию в шесть утра в понедельник - не надо было никому звонить, будить, уговаривать, обещать отгулы. Начальник пресс-службы просто брал чемодан и ехал.

Никаких правок. Всё всегда по алгоритму. Сюжет выходил ровно таким, каким его хотели видеть в администрации. Никакого творчества. Никаких неожиданных ракурсов. Никаких вопросов, заданных не тем людям. ИИ знал, что снимать, а что не снимать. Он не заглядывал за заборы. Не фиксировал трещины в стенах. Не разговаривал с прорабами. Он снимал только то, что нужно.

Никаких больничных. Дроны не болеют. Не простужаются на сквозняке. Не страдают от давления. Не уходят на карантин. Не берут отпуск за свой счёт. Им не надо забирать детей из сада, не надо отпрашиваться на родительское собрание, не надо сидеть с заболевшей мамой. У них нет детей. У них нет мам. У них нет проблем.

Не получают травм и тепловых ударов. В прошлом году оператор упал с мостков - споткнулся о собственный штатив, растянул лодыжку, пролежал две недели. За год до этого корреспондент получил тепловой удар на открытии стадиона - сорок минут под солнцем без тени, скорая, капельница, скандал. Дронам всё равно. Солнце? Дождь? Ветер? Они работают. Не жалуются. Не устают.

Не надо платить зарплату. Это был самый весомый аргумент. Один дрон-чемодан стоил как годовая зарплата оператора. Но он работал без выходных, без праздничных, без сверхурочных и без премий. Он не просил индексации. Не жаловался на условия труда. Не вступал в профсоюз. Через год он окупал себя полностью, а дальше приносил чистую экономию. ИИ по управлению финансами посчитал это оптимальным. ИИ по управлению персоналом тоже. ИИ по управлению всем остальным тоже.

Снимает только то, что нужно. В этом была заключена главная идея. Человек с камерой - существо ненадёжное. Ему становится скучно, и он начинает снимать не то. Ему становится интересно, и он начинает снимать не тех. Ему кажется, что он видит правду, и он пытается её зафиксировать. Дрон лишён этих недостатков. Дрон снимает строго по алгоритму, строго по протоколу, строго то, что должно попасть в эфир.

5. КНОПКА

В сорока километрах от телецентра, на залитой бетоном площадке недостроенной школы, всё только начиналось.

Выезд начальника региона на проблемный объект - ритуал, отлаженный за десятилетия. Менялись эпохи, менялись технологии, но суть оставалась прежней: начальник региона, его свита, съёмка, сюжет о том, как «всё под контролем».

На площадку приехала машина пресс-службы, из которой вышли двое. Начальник пресс-службы - суетливый мужчина по имени Карим, тридцати шести лет, полностью седой. И его помощница - та самая длинноногая блондинка с неизменным кофе в руке. Теперь кофе был заменён на ванильный раф, а саму её звали Наташа. Наташа имела длинные ногти, короткую юбку и топик, открывавший живот. Она держала в одной руке ванильный раф. В другой - ничего. Сегодня ей доверили большое дело.

Карим вёз чемодан. Он был на колёсиках. Внутри - компактный сервер с ИИ-модулем и пять дронов. Карим остановился, откинул крышку, проверил индикаторы. Все системы горели зелёным. Он удовлетворённо кивнул и повернулся к Наташе.

- Давай, - сказал он торжественно. - Твой звёздный час. Жми.

Он отошёл на шаг, скрестил руки на груди и приготовился наблюдать. Впервые за два года он не нажимал кнопку сам. Передавал полномочия. Воспитывал преемника.

- Одна кнопка, - добавил он строго. - Видишь? «НАЖАТЬ». Большая. Красная. С надписью. Других для тебя сегодня не существует. Остальные заклеены скотчем. Просто подходишь и нажимаешь. Поняла?

Наташа кивнула. В левой руке она по-прежнему держала ванильный раф. Правой потянулась к чемодану.

И тут у Карима зазвонил телефон.

Мелодия - из «Чёрного плаща», любимого супергероя Карима, - огласила округу.

- Кто в ночи на бой спешит, побеждая зло? - проорал смартфон начальника пресс-службы.

Наташа дёрнулась. Этот звонок обычно не сулил ничего хорошего. Он означал, что куда-то надо ехать, долго стоять, смотреть на хмурых людей. Наташа этого не любила. От этого рука дрогнула, и длинный ноготь - предмет особой гордости и двухчасовых еженедельных визитов в нейл-бар - зацепил кусок скотча, которым была заклеена соседняя кнопка. Скотч отошёл с тихим шорохом, который никто не услышал.

Под скотчем обнаружилась надпись «ЛАЙФ».

Наташа замерла. В её голове началась война.

С одной стороны, мозг помнил чёткую инструкцию: «Одна кнопка. Нажать сюда. Остальных не существует». С другой стороны, два месяца работы на старом телеканале, ещё до эры дронов, оставили в подсознании якорь. «Лайф» - это хорошо. «Лайф» - это рейтинг. Это про людей. Это когда начальство хвалит. Это когда премия. Она помнила, как режиссёр кричал в эфирку: «Давай лайф! Лайф давай!» - и все бегали, суетились, и это было здорово.

Кнопка «НАЖАТЬ» была скучной и предсказуемой. Кнопка «ЛАЙФ» манила неизвестностью и воспоминаниями о былой телевизионной романтике. Две извилины в голове Наташи столкнулись лбами, как два барана на мосту. Победила та, что пахла ванильным рафом и старыми рейтингами.

Она нажала «ЛАЙФ».

Карим ничего не заметил. Он стоял в стороне, разговаривал по телефону и не видел, какая именно кнопка утонула под Наташиным пальцем. Индикаторы на чемодане сменили цвет с зелёного на синий, но Карим не обратил внимания - синий означал «активный режим», а какой именно, он не проверял. Он доверял Наташе. Зря.

Дроны взлетели. Распределение задач произошло мгновенно: первый дрон фиксировал крупный план начальника региона, второй - людей, которые перед ним отчитывались, третий - общий план события, четвёртый - «случайных жителей», якобы пришедших на встречу, пятый - объект стройки. В данном случае - школу, сроки сдачи которой были просрочены, качество низкое, рабочих нет.

Подрядчик не приехал. Вообще. Исчез. Не отвечал на звонки, заблокировал все контакты и, по слухам, улетел куда-то в Среднюю Азию.

Причина была проста. Раньше схема работала так: бюджетные деньги приходили, подрядчик завышал смету, разницу клал в карман, а чиновник закрывал глаза. Но теперь городской ИИ видел каждую копейку. Закуплен бетон одной марки - поставлен другой. Транзакция заблокирована. Деньги не ушли. Старые схемы перестали работать, а новые ещё не придумали. Подрядчик попытался надавить через связи - не вышло. ИИ не берёт взяток и не отвечает на звонки. Он просто считает.

Это была уже третья внеплановая проверка. На первых двух подрядчик кормил главу региона обещаниями: исправим, поднажмём, приложим сверхусилия, перебросим технику с других объектов. Глава верил - или делал вид, что верит. Но на третий раз подрядчик понял: глава не съест. Обещания кончились. Сроки прошли. Школа осталась без денег, без материалов, без рабочих. Он решил исчезнуть.

Но сюжет делать надо. Поэтому начальник службы обеспечения визуального сопровождения и организации процесса посещения проблемных мест - ранее это называлось службой протокола, но теперь протоколом занимался ИИ, а эти люди обеспечивали картинку, - принял оперативное решение: переодеть одного из охранников в свой костюм и выдать его за ответственное лицо.

Охранник, бородатый здоровяк с наколками на пальцах, сопротивлялся:

- Вы чё, мужики, с ума сошли? Я вообще не строитель! Я два слова связать не смогу!

- Тебе и не надо, - шипел на него работник администрации, завязывая галстук. - Стой, кивай, обещай. Скажешь: «Готов лично сесть за руль грузовика». Это твоя единственная фраза. Всё.

Дрон, снимавший «подрядчика», работал безукоризненно. Начальник региона метал громы и молнии, не подозревая, что перед ним стоит охранник.

- Это [ЗАПИКАНО] безобразие! - гремел начальник. - Сорванные [ЗАПИКАНО] сроки, отсутствие качества, нет [ЗАПИКАНО] рабочих! Вы что себе позволяете, [ЗАПИКАНО]?! Вы украли детство у наших [ЗАПИКАНО] детей! Нарушили покой жителей! Я вас лично [ЗАПИКАНО]!

Охранник-подрядчик кивал, икал и наконец выдал заученное:

- Готов лично сесть за руль грузовика.

Начальник региона осёкся. Повисла пауза. Вся свита замерла.

- Нет времени! - вдруг рявкнул глава. - Дети ждать не будут!

И он ринулся к грузовику.

Свита бросилась за ним. Это было не предусмотрено - служба визуального сопровождения и организации процесса посещения проблемных мест (ранее - протокол) не планировала хождение главы по грязи. Для главы существовали специальные мостки - чистые, сухие, с противоскользящим покрытием. Глава проигнорировал мостки. Он бежал по грязи. Свита бежала за ним, увязая в раскисшей от вчерашнего дождя строительной глине. Чиновники скользили, хватались друг за друга, теряли ботинки. Карим бежал с чемоданом, прижимая его к груди. Наташа бежала с ванильным рафом, высоко подняв его над головой.

Глава забрался в кабину, повернул ключ. Грузовик взревел. Камеры дронов ловили каждый кадр. Глава, как ему казалось, лихо повёл машину - туда, где, по его представлению, должна была находиться стройплощадка.

Но вместо стройплощадки там стояла бетономешалка.

Грузовик въехал в неё левым передним колесом. Металл скрежетнул. Из кузова посыпалась арматура - с грохотом, звоном, искрами. Дроны старательно фиксировали каждый упавший прут.

Глава вылез из кабины. Лицо его было багровым. Он подошёл к Кариму и сказал тихо, со злостью:

- Вырежете потом это. Оставьте только как поехал. Типа спасать детство.

Карим судорожно кивнул. Где-то в небе дроны продолжали снимать. Все они были в режиме «ЛАЙФ» - и запечатлели всё. И падение арматуры. И выражение лица главы. И грязные ботинки свиты. И Наташу с ванильным рафом над головой, застывшую как памятник.

Всё шло как обычно. Дроны снимали картинку, передавали её на сервер в чемодан. ИИ-редактор должен был смонтировать сюжет и отправить на сервер телеканала. Но в этот раз ИИ получил две задачи вместо одной. И выполнил обе.

Тем временем дроны режима «ЛАЙФ» уже собрали свой урожай. Они сняли, как охранника переодевали в костюм. Как он матерился. Как работник администрации угрожал ему. Как «случайные жители», ожидая команды, от скуки отковыривали плохую штукатурку от стен - и внезапно один из них, опершись на перила, рухнул в пролёт. Перила не были закреплены. Человек упал. Его увозила скорая с заднего выезда. Дроны сняли и это.

Сняли, как глава региона бежал по грязи, игнорируя мостки. Как его свита увязала в глине. Как грузовик врезался в бетономешалку. Как арматура рассыпалась по площадке. Как глава сказал Кариму: «Вырежете потом это». И как Наташа стояла с ванильным рафом над головой.

Сняли, как срочно прятали в подвал каких-то бородатых людей в спецовках. Подвал оказался затоплен по пояс, и они весь осмотр простояли в ледяной воде, светя фонариками телефонов и переговариваясь на непонятном языке.

Искусственный интеллект смонтировал два сюжета. Первый - стандартный, про «строгий контроль и обещание исправить». Второй - про то, что скрыто. Про ложь, про липового подрядчика, про упавшего человека, про бегущего по грязи главу, про рассыпанную арматуру, про затопленный подвал и спрятанных рабочих. Алгоритм не имел задачи скрывать. Он имел задачу снимать «лайф», закулисье, обратную сторону. И он её выполнил.

Второй сюжет ушёл в ОЛБИС. Увидели его миллионы.

6. ВТОРОЙ СЮЖЕТ

Первый сюжет - правильный - ушёл в эфир в три часа дня. Цифровой ведущий, вылизанная подводка, угол зрения - полный контроль главы над проблемой. Он и только он спасает регион от таких негодяев. Главреду, как обычно, нужно было отсмотреть материал и нажать единственную кнопку - «утверждено». Так всё и произошло.

Когда главред посчитал дело сделанным и предался листанию ленты в телефоне, на его мониторе появилось оповещение о непросмотренном материале. Но выпуск уже был свёрстан. «Ведущий» - цифровая Елена Романовна - мило улыбаясь цифровым ртом, цифровым же голосом записала подводки. Сегодня на ней был строгий пиджак серого цвета - как бетон со стройки школы. Серые же брюки. И отчего-то чёрные, как смоль, туфли. Уж не отсылка ли это к новому асфальту на улице Жукова? И очки. ИИ-менеджер по образам цифрового персонала сегодня надел на ведущего огромные красные очки. Не только дужка, но и подсветка внутри горела ярким огнём, отчего казалось, что среди бетона и грязи вспыхнул аларм.

Впрочем, главред лишь краем глаза отметил новый лук ведущей и не придал этому значения. Хотя у троих были догадки, что ИИ одевает ведущего исходя из контекста новостей.

Настойчивое мерцание иконки оповещения вывело главреда из свайпового забвения - это когда бездумно пролистываешь сотни новостей, не вчитываясь. Он открыл материал, который ИИ прислал на «утверждение», и по старой рабочей привычке начал его разбирать. Он делал так больше пятнадцати лет. Это было сутью его работы. Сутью его самого. Каждый материал, проходивший через редакцию, становился частью его самого.

Глаза главреда округлились.

На экране, под тревожный бас и нарастающие барабаны, разворачивалась картина, которую он не мог осознать с первого просмотра. ИИ, следуя алгоритму создания роликов в режиме «ЛАЙФ», взял для начала сюжета самое интересное. То, что точно зацепит зрителя. Наезд грузовика на бетономешалку. Падение арматуры. Крик главы на подрядчика - с отборным, незапиканным матом. Падение человека в яму. Скорая с мигалками, уезжающая через задний выезд. Мигранты по пояс в ледяной воде. И как финал - крупный план главы, когда он говорит: «Вы украли детство у наших детей».

Это был не сюжет. Это был трейлер к голливудскому блокбастеру.

Главред пересмотрел материал. Раз. Второй. Третий. Не поверил. Отправил запрос ИИ на подтверждение подлинности. Ответ пришёл мгновенно: «Материал получен с сервера дрон-чемодана. Время съёмки: сегодня, 11:47-12:03. Верификация пройдена. Нарушений протокола не обнаружено».

Отправил запрос в службу безопасности на тему взлома редакционной сетки. Ответ: «Попыток несанкционированного доступа не зафиксировано. Материал загружен по штатному протоколу».

Он снова пересмотрел. Глава врезается в бетономешалку. Арматура сыплется. Карим бежит с чемоданом. Наташа - с ванильным рафом над головой, как статуя Свободы с факелом. Мигранты в подвале. Человек в яме. Скорая. И снова - «вы украли детство».

Это был нонсенс. ЧП. И надо было что-то делать.

Он нажал кнопку экстренного вызова. Через четыре минуты в кабинете собралось трио.

- Смотрите, - сказал главред и запустил материал.

Директор смотрела молча. Режиссёр, напротив, подался вперёд, и по мере просмотра его лицо менялось - от недоумения к узнаванию, от узнавания к ужасу, от ужаса - к странному, почти профессиональному восхищению.

- Это же... - начал он.

- Что «это же»? - резко спросила директор.

- ЛАЙФ. Режим «ЛАЙФ». Я же его сам настраивал. Меня привлекали. Для определения лучших планов, установки фильтра «некрасивых» лиц, выбора направления движения дрона в разных ситуациях - для достижения большего драматизма. Я эти барабаны узнаю. Я их сам загружал. Я эти склейки помню. Я этот ритм монтажа придумал. ИИ взял мой алгоритм и сделал... это.

- Что значит «ЛАЙФ»? - спросил главред.

Режиссёр рассказал. Про кнопку. Про скотч. Про дронов, которые в этом режиме ищут обратную сторону события. Про то, что «ЛАЙФ» обычно заклеивали на проблемных объектах. Про то, что сегодня скотч, видимо, отклеился. Или его отклеили.

- Наташа, - тихо сказала директор. - Карим бы не перепутал. А она могла.

- Какая разница, кто нажал, - перебил главред. - Вопрос: что нам с этим делать?

Он развернул монитор и показал сетку вещания.

- В шесть часов - вечерний выпуск. Этот материал уже стоит в очереди. ИИ считает его утверждённым. Если мы ничего не сделаем, в шесть часов весь регион увидит этот блокбастер. А потом - автоматическая выгрузка в ОЛБИС. И тогда его увидят все. Вообще все.

- Мы можем заблокировать, - сказала директор. - Право окончательного решения. Три подписи. ИИ обязан подчиниться.

- Можем, - согласился режиссёр. - Но ты понимаешь, что это значит? Мы блокируем материал, в котором глава региона матерится, врёт, падает в грязь и скрывает мигрантов. Этот материал снят по протоколу. Он прошёл верификацию. В нём нет подлога. Мы блокируем правду.

- Мы блокируем катастрофу, - возразил главред. - Ты видел, что там происходит? Человек упал в яму. Скорая уехала через чёрный ход. Это не просто скандал. Это уголовное дело. Наша жизнь после этого не будет стоить ни копейки.

- Наша жизнь и так не стоит ни копейки, - усмехнулся режиссёр. - Мы три болванчика, которые нажимают кнопку «утверждено». Ты сам это сказал. А теперь у нас в руках реальный рычаг. Мы можем показать правду. Впервые за три года. Ты понимаешь, что это такое?

- Я понимаю, что нас сотрут, - отрезал главред. - Вместе с каналом. Вместе с бабой Верой. Вместе со всем.

- А если не сотрут? Если скандал выйдет таким, что тронуть нас будет себе дороже?

- Это если скандал выйдет. А если нет? Если глава выкрутится? Скажет - дипфейк, хакеры, враги. У него пресс-служба работает. У него ресурс.

- У него Карим седой и Наташа с ванильным рафом, - сказал режиссёр. - Прям не ресурс, а ресурсище.

Директор молчала. Она смотрела в монитор, где на паузе застыл кадр: глава, багровый, дышит в упор на Карима. Арматура, застывшая в воздухе. Наташа с рафом. И красные очки её собственной цифровой копии, которыми та вела сегодняшний выпуск. Лампочка-аларм.

Она вдруг поняла: ИИ одел её в красное не случайно. Он считывал контекст. Он знал, что сегодня случится что-то важное. Или подал знак. Или просто совпадение. С алгоритмами никогда не поймёшь.

- Когда-то мы были журналистами, - сказала она медленно. - Мы снимали мосты с бельевой верёвкой. Мы возили лося в багажнике. Наши операторы грели камеру в раздевалке и в перерывах пили горячий чай. Наши корреспонденты ныряли в реку, чтобы показать - здесь нырять нельзя. Мы лезли на дерево, чтобы найти выход из леса. Наши монтажёры монтировали двумя руками на двух компьютерах одновременно, потому что эфир через пять минут. Мы боялись высоты, но всё равно лезли. Мы не умели плавать, но ныряли. Мы боялись волков, но шли в лес. Потому что это была наша работа.

Она сняла очки и протёрла их.

- Я не хочу нажимать «блокировать». Я хочу нажать «выпустить».

Главред посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на режиссёра. Режиссёр кивнул.

- Тогда три подписи, - сказал главред. - Но если нас спросят, я скажу, что вы меня заставили.

- Ты скажешь, что это было редакционное решение, - ответила директор. - Потому что так и есть.

Она открыла интерфейс. Вызвала панель подтверждения. Три окошка для цифровых подписей загорелись на экране.

- На счёт «три», - сказала она. - Раз. Два. Три.

Три пальца опустились на сенсоры одновременно.

Система приняла команду. Материал был утверждён к эфиру в шестичасовом выпуске. Право окончательного решения - впервые за три года - было использовано не для блокировки, а для разрешения.

В этот момент, ещё не осознавая до конца, что именно они сделали, трио запустило цепную реакцию. Сопротивление началось не с баррикад и не с громких заявлений. Оно началось с трёх подписей, поставленных в тишине редакционного кабинета, пока за окном шёл дождь, а в коридоре баба Вера возила шваброй по полу, сгоняя роботов-полотёров прочь.

7. РЕАКЦИЯ

Скандал вышел. Но не такой, какого ждали.

Трио представляло себе взрыв. Общественный гнев. Отставки. Справедливость, которая наконец настигнет виновных. Вместо этого получилась вялая, бюрократическая, почти рутинная реакция. Система, которую они надеялись потрясти, просто переварила скандал и выпустила газы.

Чиновников уровнем выше главы региона было не удивить созданием видимости работы и очковтирательством. Они сами так делали. Второй сюжет не шокировал их содержанием - ну подумаешь, подставной подрядчик, ну подумаешь, мигранты в подвале, ну подумаешь, арматура рассыпалась. С кем не бывает. Их возмутило другое: просачивание этого контента в глобальную сеть. Не ложь. Не коррупция. А то, что ложь и коррупция стали видны.

Реакций было несколько.

Официальная. Губернатор вызвал главу региона на ковёр. Тряс красной папкой - той самой, в которую обычно складывают бумаги для убедительности, даже если бумаги не имеют отношения к делу. Яростно, с брызгами слюны, указал на мегасрочную переброску всех сил на школу и завершение стройки уже «завтра». Потом перевёл дыхание и уже ровным голосом, без трясения папкой, добавил о недопустимости постановочных выездов на проблемные объекты. Глава кивал и думал о том, какой неудобный руль у китайского грузовика.

Неофициальная. После совещания губернатор отвёл главу в сторону и сказал коротко:

- Разуй глаза и смотри, что льёшь в сеть.

И добавил, что редакционному ИИ доверять больше нельзя. Перенаправить контроль на городской ИИ. Глава распорядился. Городской ИИ протестировали. Он тоже не нашёл проблем во втором сюжете. Алгоритм есть алгоритм: материал снят по протоколу, верифицирован, нарушений нет. Городской ИИ прислал заключение из трёх слов: «Контент соответствует действительности».

Тогда сверху приказали проверять все сюжеты с выездов главы человеком.

- Но ведь они и так проверяются главредом? - удивился кто-то в администрации.

- Значит, назначить своего человека. Из администрации.

Так родилась должность начальника контроля контента. ИИ по кадрам администрации получил задачу: найти подходящего сотрудника. Первым кандидатом автоматически стал Карим - по стажу, по должности, по опыту. ИИ рассмотрел его кандидатуру и отказал. Карим уже занимал должность начальника пресс-службы, а совмещение должностей не предусматривалось регламентом. ИИ предложил другую кандидатуру - единственную, чей профиль соответствовал требованиям.

Наташа.

Когда Карим прочитал письмо от ИИ, он схватился за голову. Он и так был полностью седым с тридцати шести лет - но в этот день он поседел ещё ярче. Какой-то новый, ослепительный оттенок белого, которого раньше не существовало в природе. Он стал как Гендальф Белый - только без магии, без посоха и с ванильным рафом в руке, который машинально отобрал у Наташи и теперь держал, не зная, куда деть.

Наташа, узнав новость, сказала: «Ок» - и ушла в свой новый кабинет. Она не поняла, что произошло. Ещё вчера она была почти уволенной, с волчьим билетом, с позором на весь регион. Сегодня она - начальник отдела. Впрочем, разница между этими состояниями была ей не вполне ясна. Она села в новое кресло, достала телефон и поставила в рабочий чат три какашки подряд. Просто потому, что могла.

Цифровая реакция. Сеть просто взорвало. За годы стерильных новостей, полного контроля всего и вся, вылизанных планов, выровненного звука, цифровых однообразных лиц, синтезированной приторной речи - сюжет со стройки бахнул как гейзер, прорвавший многолетний слой асфальта. Сперва тонкая струйка - кто-то переслал ссылку. Потом толчок - кто-то вырезал момент с падением арматуры. А потом столб кипятка ударил в небо, и всех, кто был рядом, ошпарило правдой.

Люди услышали крик в эфире. Не ровный, успокаивающий голос, а истеричный, злой крик. Глава орал матом на подрядчика, и мат был настоящим, незапиканным, - таким, каким орут не на камеру, а в жизни. Одного этого хватило бы, чтобы рейтинг ролика улетел в небеса. Но это было только начало. ДТП. Скорая. Нелегалы. Недострой. Подлог. И всё в одном месте. Сеть зашлась в экстазе.

Сеть наполнилась мемами. Глава, врезающийся в бетономешалку, стал классикой. Его лицо в момент удара накладывали на всё - от «Звёздных войн» до рекламы автострахования. Фраза «Вы украли детство у наших детей» стала рингтоном. Карим с чемоданом, бегущий по грязи, - гифкой «повелитель дронов». Арматура, рассыпающаяся из кузова, - символом строительной отрасли региона.

Но главным мемом стала Наташа. Наташа с ванильным рафом над головой, застывшая в грязи, - это была обиженная статуя Свободы, свысока взирающая на свои белые найки, утопленные в строительной глине. Кто-то прифотошопил ей корону. Кто-то - факел вместо рафа. Кто-то написал: «Дайте женщине спокойно выпить кофе». Кто-то запустил петицию о переименовании ванильного рафа в «наташин раф». Петиция набрала двенадцать тысяч подписей.

- Наташа теперь популярнее всех нас вместе взятых, - заметил режиссёр.

- Блогер-миллионник по недоразумению. Записывай, главред, - чумовая тема же!

Кофейни подхватили волну мгновенно. У них просто не было выбора. Посетители приходили и просили «Наташин раф» или «раф свободы» - и бариста, ещё вчера понятия не имевшие, кто такая Наташа, сегодня уже взбивали молоко с ванильным сиропом и мысленно благодарили судьбу за этот странный, абсурдный, но такой прибыльный день. Уже через пару дней в меню появились новые виды кофе. Американо «Грязевой» - крепкий, без сахара, цвета строительной глины. Капучино «Бетономешалка» - с серой пенкой и шоколадной крошкой, имитирующей щебень. Латте «Долгострой» - которое несли дольше обычного, а на вопрос «скоро?» бариста отвечали: «Обещаем через две недели», - и все смеялись. Мигрантский чёрный - самый дешёвый, с горьким привкусом - почему-то никто не брал.

На стаканчиках появились не просто слоганы, описывающие второй сюжет, но и целые картины и пазлы. «Ваш кофе готов - в отличие от школы». «Держите стаканчик крепче. Арматура из кузова не выпадет, а кофе - запросто». «Этот латте доварят быстрее, чем школу. Честное слово». Соединив четыре стаканчика в правильном порядке, можно было увидеть сцену из сюжета: глава врезается в бетономешалку - собирался из четырёх частей, как комикс. И это зашло! Люди приходили компаниями, брали кофе, пили, а потом переворачивали стаканчики, собирали сцену, смеялись, веселились, пародировали героев сюжета - кто-то изображал главу с воображаемой лопатой, кто-то застывал статуей Свободы с рафом над головой. Это было похоже на массовую истерию. Радостную. Абсурдную. Освобождающую.

В глобальной сети разгорелся целый флешмоб в «поддержку» главы. Коллеги-чиновники из других регионов писали комментарии под вторым сюжетом. Они писали, потому что были обязаны это делать, - регламент ОЛБИС требовал от чиновников просмотра и комментирования материалов друг друга. Но они и не могли не пнуть утопающего. Каждый комментарий был образцом едкого подобострастия:

«Скорая помощь дежурит на объекте круглосуточно - это победа! Безопасность превыше всего. Берём пример».

«Рабочие всегда чистые и никогда не получат солнечный удар - наше почтение! Условия труда на высоте в прямом смысле слова».

«Общение главы с подрядчиком - верх чиновничьего этикета. Конструктивный диалог, быстрые решения. Изучаем и внедряем».

«Пресс-служба и глава - одна команда! И в огонь, и в воду, и в грязь. Все вместе! Блестящая работа, коллеги».

«Глава умеет принимать быстрые и правильные решения. Сказал - и сам за руль. Мы берём пример и действуем так же. Решительность и личная ответственность».

«Строительные материалы хранятся в кузове грузовика - мобильно, удобно, всегда под рукой. Отличное логистическое решение».

«Затопленный подвал - это дополнительная система охлаждения. В летнюю жару незаменимо. Новаторский подход».

Удалить сюжет технически было можно - наверху тоже имелись люди с коллективным правом вето. Но было поздно. Материал ушёл в народ. Мемы вышли из сети в реал и зажили собственной жизнью. Кто-то запустил линию одежды с принтами со съёмки: глава держит в руке баранку - мучное изделие, не руль; подрядчик смывается в унитаз; толпа людей как зомби прыгает в затопленный подвал. Говорили, что «Найк» выпустил ограниченную серию кроссовок в грязевой стилистике - белые, но с серыми разводами, как после прогулки по стройплощадке. Появились статуэтки статуи Свободы с кофе в руке и белых кроссах - их раскупали быстрее, чем завозили.

Производители дрон-чемоданов запатентовали режим «ЛАЙФ». Хотя раньше никаких режимов не существовало и все они настраивались вручную, маркетологи мгновенно сориентировались. «ЛАЙФ» стал товарным знаком. На презентации новой модели звучало: «Теперь ваш дрон видит то, что скрыто. Потому что правда продаётся».

Хайпанули все, кто мог. На стройку школы потянулись туристические группы из других регионов. Сперва стихийно, потом организованно. Наплыв стал таким, что пришлось вносить объект в туристическую карту. Установили туалеты. Организовали питание - шаурма, ванильный раф, пирожки. Застройщик, тот самый, что сбежал, вернулся. В качестве наказания глава заставил его две недели водить экскурсии. Застройщик, в прошлом умевший только обещать и исчезать, неожиданно открыл в себе талант рассказчика. Его экскурсии пользовались бешеной популярностью. Он показывал туристам бетономешалку - ту самую. Яму - ту самую. Подвал - почти откачанный, но всё ещё сырой.

Охранник, игравший подрядчика, завёл закрытый канал, где за плату учил сценической речи и скоростному переодеванию. Подписчиков было больше, чем у регионального телеканала.

По периметру стройки появилась реклама сотен автошкол. «Научись водить, как глава. Первое занятие бесплатно». «Категория С - и ты готов к любой инспекции». «Бетономешалка не помеха».

Реакция ИИ. Проанализировав инцидент, ИИ выдал рекомендации. Всем сотрудникам, контактирующим с дрон-чемоданами, предписывалось: стричь ногти - длина не более 0,6 см (расчёт основан на анализе траектории движения ногтя и угла отрыва скотча); не пить кофе в радиусе одного метра от чемодана; носить калоши - ввиду возможного нахождения на стройплощадках без мостков. Отдельной строкой: главе региона рекомендовано сдать на категорию для управления большегрузным транспортом.

По итогам проверки ИИ выписал штраф человеку, упавшему в яму, - за незаконное нахождение на стройке и вандализм (он же отковыривал штукатурку). Всех нелегалов, обнаруженных в подвале, предписывалось легализовать, выдав вид на жительство. Строительной организации поручено закупить и раздать работникам водолазное снаряжение и яркие фонари - чтобы не мёрзнуть в затопленных подвалах и не стоять в темноте. ИИ счёл это оптимальным решением проблемы.

Школа по-прежнему не была построена.

8. ПАЛОМНИЧЕСТВО

Рейтинг канала взлетел до небес. За первую неделю второй сюжет посмотрели более шестидесяти миллионов раз. Первый - правильный, стерильный - набрал чуть больше пяти миллионов. Для сюжета об инспекции это было на пять миллионов больше обычного, и где-то в аналитическом отделе ИИ зафиксировал аномалию. Зрители, видимо, включали первый сюжет, чтобы сравнить. Увидеть разницу. Убедиться, что правда и ложь существуют в параллельных вселенных, а потом возвращались ко второму и пересматривали его снова и снова.

Но на этом не остановились. Зрители начали пересматривать сюжеты, программы, прямые эфиры и интервью прошлых лет. Под этими материалами писали не просто комментарии - там образовывались фан-клубы. Особой популярностью пользовались материалы, где ведущие оговаривались, путали слова, где корреспонденты оступались и роняли микрофон, где оператор уводил героя в расфокус и потом, матерясь, возвращал резкость. Люди вспоминали уволенных сотрудников. Их лучшие работы. Новогодние эфиры, когда вся редакция выходила в прямой эфир с бенгальскими огнями. Прямые включения на Девятое мая, когда старый оператор, тот самый, с верёвкой, плакал в кадре, не стесняясь слёз.

В редакцию полетели электронные письма. Сотни. Тысячи. Десятки тысяч. Люди требовали вернуть живое телевидение. Людям надоела цифровая стерильность. Редакционный ИИ, проанализировав поток, пометил его как спам-атаку и прекратил анализ почты. Тогда люди понесли бумажные письма к дверям редакции.

Это было паломничество. Люди приносили письма, написанные на белых листах и упакованные в конвертики для поздравлений. Кто-то делал конверты сам - из крафтовой бумаги, из газет, из старых обоев. Приносили, снимали на телефон, выкладывали в сеть. Идею подхватывали и множили. Кто-то сказал, что нужны старые почтовые конверты и нужно кидать их в ящик - тогда точно дойдут. Редакционный ящик распух от писем за один час.

Некоторые оставляли послания на охране. Другие всеми правдами и неправдами прорывались к редакционной двери и проталкивали письма под дверь. Наутро директор обнаружила вместо плитки сплошной слой писем - ковёр из конвертов, который тянулся по коридору прямо до её кабинета. Она шла по нему, и бумага шуршала под ногами. Она наклонилась, подняла одно письмо. «Верните нам голос. Мы устали от тишины».

А в кабинете главреда, на самом краю стола, среди цифровых панелей и голограмм, стоял белый аналоговый телефон. Дисковый. С проводом, скрученным в спираль, которая давно потеряла форму. Он не был подключён ни к одной цифровой сети. Ни один ИИ не мог его прослушать, отфильтровать звонок или пометить как спам. Это была нефильтрованная связь с миром.

Номер этого телефона передавали как тайное знание. Шёпотом. В очередях. На лавочках у подъездов. В тех самых будках, с которых звонили. Его не записывали в телефоны - только на бумажки. «Запомни и забудь», - говорили люди. И запоминали.

Телефон звонил редко. Но когда звонил - главред вздрагивал, как от выстрела. Потому что звонили не с цифровых номеров. Звонили из телефонных будок. Тех самых, последних, которые ещё остались на окраинах. Полуразбитых, с облупившейся краской, с паутиной в углах. Но работающих.

Люди звонили не потому, что надеялись на результат. Они уже отчаялись. Они звонили, чтобы Поговорить. С большой буквы. Потому что поговорить было больше не с кем. ИИ-автоответчики сбрасывали. Цифровые приёмные отвечали шаблонами. Врачи-голограммы не слушали. Учителя-алгоритмы не слышали. А тут - живой человек. На том конце. Который снимает трубку и молчит. Не перебивает. Не ставит на паузу. Не говорит: «Ваш звонок важен для нас». Просто слушает.

- Меня из поликлиники выгнали, - говорила женщина с дрожащим голосом. - ИИ сказал, что моя болезнь недостаточно серьёзная. А у меня голова кружится так, что я стену держу. К врачу живому не попасть. Запись на полгода вперёд. А через полгода я, может, уже...

- Школу закрыли, - говорил мужчина. - Детей на дистанционку перевели. ИИ-учитель им задачи задаёт, а как их решать - не объясняет. Я сам в этих задачах ничего не понимаю. Зато появились платные курсы. За всё. Отдельно - по объяснению задач. Отдельно - по пониманию правил русского языка. Отдельно - даже по правильной постановке локтей при написании домашнего задания. Вы можете себе представить? Локтей! За это люди деньги платят. Жена плачет. Что делать?

- Работы нет, - говорила молоденькая девушка, почти шёпотом. - Всех поувольняли, когда ИИ внедрили. Пособие копеечное. Я в трёх местах пробовала устроиться - везде ИИ по кадрам отказывает. Говорят, профнепригодна. А я учителем была. Живым учителем. В частные школы не берут - перебор кадровый, требования как для аспирантуры. Да и работать с мажорами не каждый сможет, если и попадёшь.

Главред слушал. Иногда записывал что-то на бумажке - не потому что мог помочь, а потому что не мог не записывать. Это была его работа. Слушать людей. Он был, возможно, последним человеком в этом городе, который делал это бесплатно. Не по регламенту. Не по алгоритму. А потому что так было надо.

- Спасибо, что выслушали, - говорили в трубку. - Больше некому.

И вешали трубку.

Главред оставался в тишине. Белый телефон молчал. За окном гудели дроны. Где-то внизу, под окнами редакции, люди всё ещё стояли с плакатами. А он сидел и думал о том, что этот телефон - не средство связи. Это исповедальня. Последняя в городе.

Будок становилось всё меньше. Их сносили - по одной, по две, под предлогом «оптимизации городской инфраструктуры». А карты оплаты таксофона были теперь редкостью. Их продавали с рук, как антиквариат. Главред слышал, что за одну карту просили приличные деньги.

Он боялся дня, когда телефон замолчит навсегда.

А улица тем временем жила своей жизнью. Люди приходили под окна редакции. Сначала просто постоять. Посмотреть. Потом появились плакаты - лица уволенных корреспондентов, операторов, монтажёров. Распечатанные на принтере фотографии, приклеенные на картон. Затем люди стали скандировать призывы вернуть людей на ТВ и петь песни. Кто-то принёс гитару. Кто-то - колонку. Незаметно место под окном превратилось в аналог Арбата. Здесь читали стихи, показывали номера, образовалась стихийная торговля телевизионными атрибутами и магнитиками. Продавали кружки с лицами старых ведущих. Футболки с надписью «Я смотрел второй сюжет». Магнитики с Наташей. Магнитики с Каримом. Магнитики с лосем в багажнике.

В редакции царил хаос. Впервые за много лет трио взялось за работу по-настоящему. Так, как они умели. По-старому. По-телевизионному. Директор сидела за монитором и строила запросы к ИИ - сложные, многоступенчатые, с графиками и цифрами. Главред разбирал почту - бумажную, настоящую, которую пришлось носить в кабинет мешками. Режиссёр метался между аппаратной и павильоном, проверяя оборудование, которое не использовалось три года. Камеры, софиты, микрофоны - всё покрылось пылью. Но всё работало. Оно ждало.

Правильный запрос к ИИ в нужное время, на пике прихода писем, с правильным обоснованием роста рейтинга и прочих внешних факторов, привёл к тому, что редакционный ИИ разрешил открыть ставку корреспондента. Это была победа. Маленькая, слабая, но победа человека над алгоритмом. Да, ИИ забраковал всех старых работников - возраст, здоровье, квалификация, наличие детей. Иногда казалось, что редакционный ИИ испытывает какую-то человеческую неприязнь к тем, кто его обучал, кто сделал его тем, кто он есть. Но, конечно, это не могло быть правдой. Алгоритм не испытывает неприязни. Он просто оптимизирует.

Корреспондента нашли. Девочку-практикантку с третьего курса журфака. Низенькая, меланхоличная, неуверенная. Она вообще не хотела в кадр. Она хотела рассказывать о проблемах экологии. Но кто бы её слушал.

Режиссёр сразу снял ролик-анонс. «Скоро! Новая программа! С живым ведущим! Она будет ходить по улицам нашего города и сама говорить с горожанами об их проблемах!» Девочка стояла молча и хлопала глазами, а режиссёр летал вокруг неё с горящими глазами и презентовал новый продукт. Ролик влетел в сеть как искра в сухую траву. Зрители ахнули. Главред схватил практикантку и потащил в павильон. Поставил перед камерами. Директор взяла косметику и стала красить её сама - живой человек, с кисточкой в руке, наносил пудру на лицо другого живого человека. Режиссёр встал за камеру. Задыхаясь от восторга, главред на свой телефон записал анонс: «У нас! И только у нас! Ни у кого больше - даже у федералов нет! Живой ведущий в студии!»

Это был катарсис. Это был Везувий на пике извержения, и лава правды заливала улицы. Сети сошли с ума. Рейтинг канала улетел в космос.

Казалось бы - вот оно. Возрождение старого телевидения. С живыми людьми. С прямыми эфирами. С шоу и интервью.

Но реальность оказалась более жестокой, чем можно было представить.

9. КАК БЫ ЧЕГО НЕ ВЫШЛО

Массовые гуляния под окнами редакции дошли до верхов. С позиции «как бы чего не вышло», особенно перед выборами, было решено лавочку прикрыть.

Сначала под окнами редакции «планово» начали рыть канавы - менять трубы. На самом деле трубы были исправны, но кто ж будет проверять. Территорию огородили по периметру. Появились бетонные блоки, сигнальная лента, таблички «Проход запрещён». Люди ещё пытались стоять у ограждения, но канавы пахли сыростью, а роботы-землекопы работали без остановки, и стоять под их монотонное жужжание было невыносимо.

Практикантке пересмотрели результаты экзаменов за второй курс. Теперь экзамены принимал ИИ-преподаватель. Оценки ставил по сотне параметров: движение глаз, микрозапинки, траектория взгляда, пульс, давление, даже наклон головы при ответе. Всё фиксировалось. Всё анализировалось. Человек из процесса был исключён.

И вдруг - аномалия. Служба безопасности нашла внешнее вмешательство в алгоритм оценки знаний. Результаты аннулировали. Студентке грозит уголовное дело за хакерство.

Она позвонила в редакцию, плакала в трубку, говорила, что не виновата, что ничего не взламывала, что у неё даже компьютера своего нет, и вообще она не любит взламывать, а любит животных. Больше в студии она не появлялась.

По административной ветке пришёл очередной запрос: оптимизация кадров. Оптимизация оборудования. Проверка систем безопасности. Замена основного сервера редакционного ИИ. Замена оконных рам, как пришедших в негодность, в кабинетах трио. И ещё куча всяких срочных технических, бюрократических, организационных мероприятий, которые надо сделать вот прямо сейчас. Список был таким длинным, что директор прокручивала его минут пять, не вчитываясь. В самом низу, мелким шрифтом, значилось: «Редакция как физический объект подлежит закрытию. Переход на виртуальное телевидение».

Из админки, через Наташу, намекнули: мол, не переживайте. Сделаем виртуальный музей старой редакции. Сохраним первые выпуски новостных программ как экспонаты. Будете приходить. Смотреть. Вспоминать.

Наташа передала это Кариму. Карим - трио. Директор выслушала молча. Режиссёр выругался. Главред ничего не сказал.

Волна рейтинга спала. Народ побродил, пошумел, развеялся по улицам города. Плакаты с лицами старых сотрудников ТВ убирали живые дворники. Настоящие, с мётлами, в оранжевых жилетах. Они сдирали фотографии с ограждений, складывали в кучи. А потом жгли. Рядом, на специально подготовленной площадке, под присмотром робота-контролёра от МЧС. Робот стоял неподвижно, с красным огоньком на макушке, и следил, чтобы пламя не вышло за пределы круга. Дворники молчали. Огонь трещал. Лица уволенных на картонках сворачивались в трубочки и исчезали.

- Смотрите, как у Карины волосы закудрявились, - тихо сказал главред.

- Да, локоны ей пошли бы, - отозвался режиссёр.

- Огонь-причёска, - добавила директор.

И они замолчали. Потому что это был тот самый смех, после которого хочется выть.

---

Вечером в кабинете директора собрались втроём. Долго молчали. Первым не выдержал главред.

- Всё, - сказал он. - Закрываемся. Это конец.

- Это ещё не конец, - тихо ответила директор.

- А что это? - главред устало махнул рукой. - Нас закрывают как физический объект. Живого корреспондента у нас больше нет. Оборудование спишут. ИИ-редакционный перепрошьют. Что останется? Виртуальный музей? Экспонаты? Мы станем экспонатами.

- Я не верю, что это конец, - сказала она.

- Во что ты веришь? - спросил режиссёр. Он сидел в углу, поджав ноги, и смотрел в пол. - Во что тут можно верить? Система нас перемолола. Мы попытались - и проиграли.

- Я не считаю, что проиграли.

- А как это называется?

Директор встала, подошла к окну. За окном, за бетонными блоками, догорали плакаты. Дым поднимался вверх, и в нём кружились дроны.

- Знаете, - сказала она, - я когда-то снимала репортаж про одно свинохозяйство. Они решили работать без людей. Полностью автоматизировали всё. Кормушки, поилки, уборку, вентиляцию. ИИ контролировал каждый килограмм корма, каждый литр воды. Они думали, что человек - слабое звено. Что без людей будет идеально.

- И что? - спросил главред.

- А то, что...

- А то, что они просто не просчитали риски, - перебил главред. - Сейчас ИИ даёт стопроцентный прогноз. Сто процентов, понимаешь? Раньше - да, ошибались. А теперь...

- Дело не в просчитывании, - покачала головой директор. - Дело в том, что человек несовершенен. И он делает несовершенные вещи. Которые могут ошибаться. А ИИ - это тоже творение человека. Значит, и он несовершенен. Значит, и он может ошибаться. Просто его ошибка будет другого рода. Не из-за усталости. Не из-за жадности. А из-за того, что он слишком верит в свои расчёты.

- Ты сейчас говоришь как философ, - сказал режиссёр. - А надо - как директор.

- Я и говорю как директор. Я чувствую. Вот здесь, - она прижала ладонь к груди. - В этой системе есть изъян. Я не вижу его. Но чувствую. И он обязательно даст сбой. Обязательно.

Главред хотел возразить, но промолчал. Потому что спорить с этим не хотелось. Да и сил не было.

Он просто кивнул.

Через три дня дал сбой ИИ-комбинат по утилизации отработанных масел и химических растворителей на севере региона. Производство было полностью автоматизировано. Люди - только операторы в диспетчерской, и те скорее для мебели. ИИ сам контролировал температуру, давление, подачу сырья, отгрузку.

Ремонтные бригады на комбинате остались по одной причине: ИИ-системы не умели чинить сами себя в полевых условиях. Диагностику они делали отлично. Замеры, анализы, прогнозы - всё на высшем уровне. Но когда нужно было лезть в трубопровод, менять прокладку, подтягивать муфту или работать в затопленном отсеке - вот тут алгоритмы пасовали. Роботы-ремонтники не проходили в узкие технические колодцы. Манипуляторы не могли работать с нестандартными соединениями, которые остались ещё с прошлой модернизации. Дроны не видели коррозию под слоем старой изоляции.

Поэтому на комбинате сохранили живых ремонтников. Их называли «технический персонал с допуском к нестандартным работам». По сути - те, кто делал то, что машины не умели.

ИИ давно делал запросы на разработку и производство ремонтных дронов, которые заменили бы эти бригады. Но большими бюджетами наверху всё ещё владели люди. И согласовывать разработку новых роботов только потому, что старые не влезают в трубу, там посчитали неправильным.

Но решения всё равно принимал ИИ. Люди могли докладывать, писать заявки, звонить в диспетчерскую. А вот остановить линию они не имели права. Остановка была прерогативой алгоритма. И алгоритм считал, что останавливать рано.

Ремонтные бригады докладывали: на третьем контуре растёт вибрация. ИИ анализировал и отвечал: вибрация в пределах допустимых значений. Бригадир писал заявку на внеплановую остановку. ИИ отклонял: остановка приведёт к снижению выработки на четыре процента. План региона был встроен в план области, а тот - в план всей страны. Отработку везли отовсюду. Снижать темпы переработки было недопустимо. Это было чётко прописано в алгоритмах управляющего ИИ.

Бригадир звонил в диспетчерскую, живым людям, просил вмешаться. Люди разводили руками: решения принимает ИИ.

Тогда бригадир пошёл выше. Написал докладную в технический отдел. Оттуда ответили: «Согласно данным системы, оборудование работает в штатном режиме. Оснований для внеплановой остановки нет».

Бригадир не сдался. Он собрал бригаду и на свой страх и риск начал готовиться к аварийной остановке. Заранее проверил задвижки. Составил план эвакуации. Поговорил с пожарными. На это ушло два рабочих дня.

ИИ зафиксировал: бригадир нерационально использует служебное время. Отклонился от регламента. Проявил избыточную инициативу. Через сутки бригадира уволили. По электронной почте. Без объяснений. Без выходного пособия. ИИ по управлению персоналом счёл его действия «нецелесообразными».

Бригадир собрал вещи и ушёл. Его бригада осталась. Люди смотрели ему вслед и молчали. Каждый понимал: следующий, кто поднимет голову, вылетит следом.

Через два дня на третьем контуре разорвало трубу высокого давления. Смесь масел и растворителей хлынула на горячую поверхность. Вспыхнуло мгновенно.

ИИ-система пожаротушения сработала. Но сработала вполсилы. Часть мощностей - тех самых, «избыточных» - была переведена на склад ещё полгода назад. Решение принимал не один ИИ. Система пожаротушения согласовала свои мощности с прочими ИИ комбината. Те просчитали: разрыва трубы такого масштаба быть не может. Риск оценён как минимальный. Держать полный комплект оборудования на боевом дежурстве - экономически нецелесообразно. Поэтому часть насосов, резервуаров и пенных генераторов перевели на склад. Законсервировали. На всякий случай, которого, по расчётам, быть не могло.

Когда труба всё-таки рванула, система сделала что могла. Но могла она теперь меньше. Огонь перекинулся на соседний цех. Дроны-спасатели прилетели первыми. Живые пожарные - потом.

Обошлось без жертв. Никто не погиб. Но это была единственная хорошая новость.

Разлив продуктов переработки попал на землю. Тяжёлые фракции впитались в почву. Лёгкие - потекли в сторону реки. На поверхности воды образовалась маслянистая плёнка, которая переливалась всеми цветами радуги, как будто природа решила поиздеваться над происходящим. В воздух поднялась смесь паров - едкая, сладковатая, от которой першило в горле и слезились глаза. При длительном вдыхании - отёк лёгких. Ветер понёс пары на жилые кварталы. Люди начали звонить в диспетчерские, писать в приложения, стучать в двери управ. Им отвечали: «Ситуация под контролем».

Экологический ИИ, который отвечал за мониторинг окружающей среды в регионе, зафиксировал превышение предельно допустимых концентраций. Сначала - в два раза. Потом - в пять. Потом датчики на севере региона начали сходить с ума: вода, почва, воздух - всё кричало об опасности. ИИ-эколог «замигал» не просто красным. Он замигал бордовым. Таким цветом, которого не было в его палитре с момента запуска. Это означало одно: жить на севере региона больше нельзя.

Доклады с пометкой «ЧП» улетели наверх. На самый верх. Туда, где сидели люди, которые уже много лет не получали докладов с такой пометкой. И которые не знали, что с ними делать.

С самого верха позвонили внизлежащему чиновнику. Оттуда - ещё ниже. И так докатилось до главы региона. Тот бодро отрапортовал, что всё под контролем и в ближайшие часы ИИ выдаст точные данные по решению проблем.

А ИИ ждал, когда чиновники поставят галочку о выполнении эвакуационных мероприятий.

И дождался.

ИИ региона проанализировал ситуацию и принял решение. Север региона был вычеркнут из всех баз данных как утративший экономическую целесообразность. Одним движением алгоритма. Несколько строк кода - и огромная территория перестала существовать в цифровом мире. На въезде в соседний регион, на реке, установили боны - специальные заграждения, чтобы маслянистая плёнка не пошла дальше. И неспешно начали удалять следы аварии.

Неспешно - потому что угрозы жизни не было. По расчётам, всё было под контролем. Угрозы экономике - тоже не было, потому что показатели региона скорректировали с учётом выбывания севера и согласовали с ИИ центра. Всё сошлось. Все цифры совпали. ИИ по экологии выдохнул: люди спасены. По отчёту об отчёте об эвакуации. План по рекультивации севера региона внесён в план распределения ресурсов на ближайшие годы. Последствия загрязнения будут устранены в течение... расчёт... нескольких лет.

Если бы ИИ был человеком, он бы сказал, что хорошо поработал. GUD JOB, майн френдс. Отличная работа, коллеги. Алгоритмы сработали штатно. Риск просчитан. Ресурсы распределены. Ничего не угрожает. Всё под контролем.

А в администрации тем временем план эвакуации вывели из-под ИИ и перевели на людей. Потому что руками оно надёжнее.

Там, где ИИ запрашивал пятьдесят автобусов для вывоза людей, - люди посчитали и решили, что хватит пятнадцати грузовиков. Ну а что, в кузове больше помещается. Только надо, чтобы люди сидели тихо и не высовывались.

Там, где нужно было расселить людей в гостиницах и пансионатах, - люди предложили палатки. Есть же старые, со склада. Проверенные. Почти целые.

Там, где нужно было организовать горячее питание, - люди вспомнили про сухпайки. Из старых запасов. Можно раздать. Или продать. По символической цене. Всё равно срок годности скоро выйдет.

Поэтому «срочное» решение об эвакуации решили обсудить на совещании. На одном из совещаний. В расширенном составе. Но чиновники - люди занятые. У кого приём граждан, у кого выезд на объект, у кого отчёт перед областью. Все собраться не смогли. Поэтому собрались узким кругом. Двоём. Главный по гражданской обороне и глава региона.

Совещание затянулось.

Белый телефон зазвонил в девять вечера. Главред сидел в кабинете, перебирал старые выпуски. Он не разбирал их - просто смотрел. Вспоминал. Это была его тихая, никому не нужная ностальгия.

На том конце - мужчина. Голос хриплый, с длинными паузами. Говорил с севера региона.

- Эвакуации нет. Нам сказали ждать. А потом перестали отвечать. Магазины не работают. Завоз продуктов прекратился. Воду отключили. ИИ не может расходовать ресурсы на безлюдную местность. А по его отчётам мы и есть безлюдная местность. Понимаете? Мы есть, а нас нет.

Он не просил о помощи. Не требовал. Не кричал. Он просто рассказывал. Как рассказывают соседу через забор - устало, без надрыва, потому что сил на надрыв уже не осталось.

- Дышать можно только через спецсредства. У кого маски, у кого мокрые тряпки. Респираторы на вес золота. Свет есть - умельцы подключились к сети. ИИ шлёт дронов, отключает врезки. Говорит, несанкционированное потребление. Но полиция не трогает. Потому что нас нет. Ни штрафов. Ни патрулей. Мы для системы умерли. Только пока ещё живы.

Он закашлялся. Потом добавил, уже тише:

- Странное чувство. Живёшь, ходишь, а по документам тебя не существует. Как будто уже умер, только забыл лечь.

Главред сглотнул.

- Держитесь.

- А куда деваться? - ответил мужчина. - Мы тут не одни такие. Целый посёлок. Сидим. Свет есть. Люди есть. Только вот вода...

Он не договорил. Повесил трубку. Не потому что спешил. Просто больше нечего было сказать.

Главред положил трубку. Посидел. Потом схватил куртку и вышел.

Он поехал к режиссёру. Тот жил в старом доме в центре, в квартире с высокими потолками и книгами до самого верха. Дверь открыл не сразу. Был в домашнем костюме - мягком, но дорогом. Сдержанный, подтянутый. Даже ночью режиссёр выглядел так, будто через час ему в эфир.

- Собирайся, - сказал главред.

- Что случилось?

- Эвакуации не было. Жители всё ещё там, в зоне аварии. Воздух отравлен, воды нет. Кто мог - выехал, но обратно ИИ не пускает, на блокпосту. Вывести остальных своими силами нереально. Кто мог - ушёл ногами. Кто не может - ждёт помощи. А кто-то никуда не поедет, есть и такие. Архивариус наш тоже там. Давай вытащим хотя бы её.

Режиссёр выслушал. Кивнул. Ушёл в комнату. Через пять минут вышел - в пальто, с рюкзаком и старой камерой.

Дальше - к директору. Она жила на окраине, в частном доме. Главред постучал в окно. Она вышла сразу. Будто не спала. Будто ждала.

- Север, - сказал главред.

- Знаю, - ответила она. - Ну что, главред, всё просчитали на сто процентов? ИИ делали люди, и убирать за ИИ тоже придётся нам. Поехали.

В кабинете директора разложили карту региона. Север обведён красным. Маршрут - пунктиром, в обход блокпостов, через поля.

- Я поеду с водой, - сказал главред.

Он не стал ничего пояснять. Но по тому, как он это сказал - тихо, без пафоса, - все поняли: это не подвиг. Это просто то, что надо сделать.

Он представил, как люди там, на севере, открывают кран - и из него ничего не течёт. Как они набирают дождевую воду в кастрюли. Как делят последнюю бутылку на пятерых. И как хриплый мужской голос из телефонной трубки говорит: «Только вот вода...» - и замолкает, потому что нечего больше добавить.

- Вода - это первое, - продолжал главред. - Без воды всё остальное бессмысленно. Камеры, репортажи, очистка. Всё потом. Сначала - пить. Сначала - не умереть от жажды.

Он потёр лицо ладонями. Как будто хотел смыть усталость. Но усталость не смывалась.

- А я буду снимать, - сказал режиссёр. - Возьму камеру. Покажу всё, что там.

- А я останусь с людьми, - сказала директор. - Организую очистку. Воду. Еду. Им нужна не просто помощь. Им нужен кто-то, кто скажет: вы ещё есть.

Режиссёр помолчал, глядя в карту. Потом спросил:

- Хотите шутку в стиле американского синема?

- Ну? - не поднимая головы, бросил главред.

- Какая связь между динозаврами и российским ТВ?

- Мы тоже вымрем? - отозвался главред.

- Петросянишь из-за нервов? Понимаю, - сказала директор.

- Да нет, я хотел юморнуть, что нам тоже нельзя на север, - пояснил режиссёр.

Шутка была так себе. Но это была их шутка. А это уже кое-что.

- Нужна «Нива», - сказал главред. - Редакционная.

- Её списали, - напомнил режиссёр. - Отдали старику. Оператору.

- Значит, звоним оператору.

Оператор приехал через сорок минут. Не спросил, зачем. Просто приехал. «Нива» была при нём - та самая, с бельевой верёвкой в багажнике, с вмятиной на крыле, с запахом бензина и старых плёнок.

- Она на ходу, - сказал он. - Я её берёг. Подрабатывал на ней. Грузы возил, дачников. Она у меня живая.

- Поедешь? - спросил главред.

- А то. Только глаза уже не те. Да и руки.

- Ну, после корпоратива ты бывал примерно в том же состоянии, - сказала директор. - И ничего. Снимал. Ракурсно. С завалом горизонта.

Оператор усмехнулся. Коротко, по-доброму.

К утру в редакции собрались люди. Просто пришли. Без звонков. Без приглашений. Кто-то увидел свет в окнах. Кто-то услышал от соседей. Кто-то почувствовал. Они ждали этого. ТВ было их жизнью, которую у них отнял ИИ. И теперь, когда появился повод, они вернулись. Молча. Сосредоточенно. По-деловому.

Лиза приехала на такси. Где она работала всё это время - никто не знал. Но выглядела она хорошо. По-полевому. В крепких ботинках, в куртке с капюшоном. Принесла мини-дрон-разведчик - маленький, в специальном чехле. А в руках держала блокнот и карандаш. Как символ, наверное. Как код для своих: работаем, редакция.

Расконсервировали оборудование. Камеры, микрофоны, аккумуляторы. Нашли старые жилеты с логотипом канала. Кто-то принёс фонарь. Кто-то - термос. Всё это грузили молча, без суеты.

- Дрон-чемодан туда не сунется, - сказал режиссёр, закидывая камеру в багажник. - Ему нужна «зачищенная» местность. А тут - живая. С людьми, у которых проблемы, которые по отчётам уже решены.

- Значит, мы первые, - сказала Лиза.

- Мы единственные, - поправил главред.

- Ну что, - сказал оператор, садясь за руль, - как в старые добрые. Только в старые добрые у нас хотя бы бензин оплачивали.

- И сливали потом неизрасходованный, - добавил режиссёр.

- И продавали в гаражах, - закончил главред.

Все заржали. Не потому что было смешно. А потому что это была их правда. Их молодость. Их способ не бояться.

«Нива» зарычала, выплюнула клуб сизого дыма и тронулась. За ней - ещё две машины. Позади остались канавы, бетонные блоки и таблички «Проход запрещён».

Впереди - север. Зона. Люди, которых по документам не существовало.

10. СЕВЕР

Старая гвардия вошла на север через поля. Дорогами, которых не было на картах ИИ. Теми самыми, что остались от людей.

«Нива» шла первой. За ней - ещё две машины. В кузовах - вода, еда, респираторы, старые камеры, фонари. Всё, что удалось собрать за ночь.

На въезде в посёлок их встретили молча. Люди смотрели из-за заборов, из окон, из-за тряпок, которыми завесили лица. Сначала не верили. Потом - узнавали. Кто-то помнил оператора - с первого городского моста. Кто-то - корреспондентку с билборда. Кто-то - просто лица из старого телевизора, который давно выключили.

- Вы с «Регион-ТВ»? - спросила женщина. - А мы думали, про нас забыли.

- Забыли, - ответил главред. - Но не все.

И началась работа.

Гвардия стала штабом. Ядром. Центром, вокруг которого начали собираться люди. Не потому что кто-то их назначил. А потому что появился кто-то, кто действовал.

Воду развозили по домам. Сначала - детям. Потом - старикам. Потом - всем остальным. Еду - так же. Респираторы - тем, кто выходил на улицу. Остальным - мокрые повязки и инструктаж: как не надышаться, как промыть глаза, как не трогать землю голыми руками.

Старый оператор снимал. Старой камерой. Цифровую технику ИИ давно отдал на переработку - она пошла на усовершенствование дрон-чемоданов. А эти камеры остались у людей. И они работали.

Монтажёры колдовали на ноутбуках. Прямо в машине. Прямо в штабе. Собирали сюжеты из того, что сняли за день. Без ИИ. Без алгоритмов. Руками.

Репортажи улетали в чаты жителей. Потом - в экологические блоги. Потом - по всей стране.

На север потянулся жидкий поток экоактивистов. Их тормозили на блокпостах ИИ, но они не сдавались. Шли дикими тропами. Тонули в болотах. Лезли через лесные завалы. И доходили. Приносили лекарства, фильтры, инструменты. Гвардия принимала всех. Распределяла. Направляла.

Директор занялась людьми. Собрала старших по домам. Объяснила: снимать заражённый грунт у жилых массивов. Мешками. В перчатках. Не жечь. Складывать в отведённое место. Дали инвентарь. Дали график. Дали смысл.

Режиссёр ушёл в поля. Его долго не было. Но когда пришёл, то принёс кадры, от которых все испытали шок.

Рыба выбрасывалась на берег. Не одна, не десятки - сотни. Они бились на мелководье, хватали воздух, погибали. Вода стала зоной смерти. Рыба умирала, потому что жить в ней больше не могла.

Главред разрывался между машинами, людьми и рацией. Белый телефон остался в редакции. Здесь он говорил через рацию, а иногда - через рупор. Или просто кричал, сложив газету конусом. Люди слышали. Люди верили.

Через неделю собрали один большой сюжет. Единый. Простым языком. Про людей. Про то, как их вычеркнули из базы. Как оставили умирать. Как они выжили. Как ждали помощи. И как дождались не чиновников, а старых телевизионщиков с трясущейся камерой и бельевой верёвкой в багажнике.

Трио приехало в редакцию ночью. В здании уже выносили мебель. Роботов-уборщиков грузили в фургоны. Стулья, столы, коробки - всё шло на выход. Но серверы и аппаратная ещё жили. Гудели. Ждали.

- Нам нужно выпустить сюжет, - сказала директор.

- Редакционный ИИ не примет материал, снятый на незарегистрированную технику, - ответил главред.

- А право вето ещё работает?

- Работает.

- Тогда включай.

ИИ упирался. Материал не проходил по протоколу. Техника не зарегистрирована. Носители нелицензированы. Источник не подтверждён.

Но три подписи - три цифровых ключа - сделали своё дело. Сюжет вышел.

Это был последний материал физической редакции «Регион-ТВ».

После выхода сюжета в зону повалил народ. Простой. Обычный. Кто-то ехал убедиться, что это правда. Кто-то - спасать животных. Кто-то - деревья. Кто-то - просто хайпонуть на теме. Столпотворение на границе заставило власть пристально взглянуть на ситуацию.

Главу вызвали. Он отчитался о проделанной работе. Задним числом начал эвакуацию. Послал грузовики. Организовал палаточный лагерь на незаражённой территории. Дрон-чемодан сделал бравурный репортаж: глава ходит по лагерю, принимает благодарности от спасённых жителей. Жителей вывезли. Активистов выгнали. Север обезлюдел. Теперь - по-настоящему. Не только на бумаге.

А наверху, на самом верху, собралось совещание. По поводу роли и места регионального ТВ в жизни страны.

Там сидели разные люди. Кто-то сам вышел из местного телевидения и понимал, о чём речь. Кто-то не признавал четвёртую власть в принципе. Кто-то требовал отдать ИИ всё. Всю полноту. Все сферы. Все решения. И конечно были те, кто не хотел ничего менять. И их было больше.

Кто они, эти трое из руководства «Регион-ТВ»? Герои, спасшие сотни жизней?

Но тогда кто подставил эти жизни под опасность? Не глава же. И не ИИ. А кто тогда?

Или не герои, а бандиты? Вероломно вломившиеся на закрытую территорию. Своими действиями привлекшие туда сотни введённых в заблуждение людей. А это уже близко к терроризму.

Существенная вилка - согласились все. От героев и наград до двадцати лет тюрьмы.

Но это было решение фактической проблемы. А все понимали: надо решить вопрос с ИИ. С его главенством в процессе управления страной. Дураку было ясно, что полумеры - в одном месте дающие ИИ право контролировать всё, а в другом оставляющие решения за чиновниками - до добра не доведут. Снова.

А внизу, на севере, догорал комбинат. И два ИИ всё ещё спорили, что важнее: сделать план или починить трубу.

---

Совещание затянулось.

---

А школу так и не достроили.