Одно слово — одна история

Фантасмагория

Фантасмагория — нечто нереальное, призрачное, создание мечты, воображения.

Ему начинало казаться, что все это — какой-то радужный сон, фантасмагория, бред наяву.

Мамин-Сибиряк. Хлеб.

Сколько дней он здесь находится? Одному Господу богу известно. Да и тот уже сбился считать. Деревья кривыми линиями ползут ввысь, чтобы там плотной паутиной опутать ярко-голубое небо. Так ему кажется. Что небо ярко-голубое. Днем и ночью. На рассвете и на закате.

«Вань, ты послушай, Вань. В этот раз все будет по-другому. Я тебе обещаю, ну! Вот тебе крест, Вань». Обещаю, клянусь, вот тебе крест… А в итоге что? В итоге он застрял в этом черном лесу. И ни луна со звездами, ни солнце не могут пробиться сквозь голые кроны незнакомых деревьев. И сколько бы он ни шел по широкой тропе, выхода не видать.

Бывает, из-за могучих корней выглядывают странные твари. Бывает, ветер поет Ване песни. Бывает, Ваня угадывает в песнях слова.

Кажется, два или три дня назад к Ване вышел попутчик. Не то человек, не то лис. На ногах-лапах у лиса болтались старые потертые треники с тремя полосами по бокам, пушистый хвост беспокойно бил по земле. Лис был ростом с Ваню. Говорил он с трудом, с прикрякиванием и покашливаниями.

— Ты же знал, что так будет, чел. Посмотри, куда тебя затащил твой брат. Это все, — лис обвел рукой-лапой окружающие их голые кривые деревья, черную землю под ногами, едва видневшийся кусочек неба над головой, — Не твоего ума дело. Как теперь будешь выбираться?

— Да как, как? Вот дорога, — Ваня уверенно ткнул длинным, чуть кривым, пальцем в тропинку под ногами, — Буду идти и когда-нибудь куда-нибудь приду.

Ваня чувствовал, что то, что он говорит совсем неправильно. Что никуда он не придет. А если и придет куда-то, там ему вряд ли понравится. Вот только остановиться Ваня уже не мог.

Он не помнит, когда лис ушел обратно лес. О чем еще говорил человекообразный зверь, тоже стерлось из памяти Вани.

Иван шел и шел по бесконечной тропе, проникая все глубже в черную чащу. Наблюдая странных тварей, больших и маленьких, он слушал песни ветров и даже подпевал некоторым из них.

Спустя неделю беспрерывного путешествия, Ваня понял, что пейзаж стал менять очертания. Небо в просветах над головой приобрело розовый оттенок. Деревья стали светлее, твари скрылись в своих норах.

Но просвет длился недолго. Земля под ногами заходила ходуном, кривые стволы деревьев качнулись все разом и ноги-корни вылезли из черной земли.

— Ты зашел слишком далеко, гость. Здесь нет того, что ты ищешь. Тебе пора назад! — зашептал ветер.

— Уходи! — подхватили деревья, стуча ветвями-руками.

— Да ничего я не ищу! Выпустите! — Ваня упал на колени и заколотил по холодной земле. Сверху по спине захлестали ветви-руки деревьев-людей.

***

— Ну ты и мудак! Имбицил! — Лана хлестала мужа по незащищенной спине обеими руками, — Я тебе говорила, чтобы ты ничего с ним не жрал!

— Лана-а-а, не трогай его-о-о…. Только хуже сделаешь… — на лавочке в парке развалилась точная копия мужчины, скорчившегося на холодной земле. Брат-близнец Вани и головная боль Ланы.

— Заткнись, придурок! Я тебя сдам тете Вале, а потом в наркологичку! Ты что за дрянь ему подсунул, а?!

— Выпустите-е-е! — провыл Ваня, отбиваясь от, видимых одному ему, деревьев-людей. В тишине ночи тихо играла музыка из беспроводной колонки. Наступающее утро окрашивало все вокруг розовым цветом.

Химера

Изначально, Химера — это огнедышащее чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом в виде змеи. В переносном же смысле, химера — неосуществимая, несбыточная и странная мечта, фантазия.

Прошлое погибло, будущее уничтожено, счастья нет: все химера — а живи! Гончаров. Обыкновенная история.

— Профессор! Взгляните! — молодой аспирант, Василий Прокопов, резко выпрыгнул из старого компьютерного кресла, в котором неподвижно сидел последние несколько часов. Стул пришел в движение, а после остановился, соприкоснувшись с книжным шкафом. Второй закон Ньютона работал стабильно.

— Что там, голобучик? Что же вы так кричите?! — древний маленький старичок в громадных очках на цепочке, седовласый и взъерошенный, как воробышек, поднял голову от каких-то своих бумажек, опустил неверную дрожащую руку на заваленную канцелярскими принадлежностями столешницу и вперил пучеглазые бледно-голубые глаза во взволнованного аспиранта.

— Валентин Игоревич, вам нужно это видеть! — Василий подбежал к столу профессора. В руках он бережно держал чашку Петри с непонятным содержимым.

— Батюшки! — воскликнул коротенький Валентин Игоревич, всем своим туловищем облокотившийся на высокий стол. Ноги его смешно болтались над полом, но кого это сейчас могло заботить? — Прорыв! Это прорыв, Василий!

***

— Пишите. Химера 2.0. Образец 1801 показывает стабильные показатели. Прирост массы 0,8 грамма в час и продолжает расти. Активное развитие единой лобной доли.

— Профессор, думаете в этот раз оно не погибнет?

— Молчать! Не наговаривать! Что вы такое мелете, Прокопов! Пишите… Активное развитие единой лобной доли, клетки всех трех организмов симбиотировались, схема ДНК значительно видоизменилась. Продолжаем наблюдение.

***

— Профессор! Профессор! Валентин Игоревич! Вы живы? — Прокопов истерически тряс старого ученого. Что произошло он не знал, но уже имел подозрения. Не стоило ему уходить домой!

— А-а-а… — Валентин Игоревич приоткрыл один глаз, второй не открывался из-за адской боли — вся правая сторона лица была сильно обожжена, — Вася, Васенька! Мы сделали это!

— Вы шутите! — аспирант ликующе улыбнулся профессору. В его голове уже возник образ: Стокгольмский концертный зал забит до отказа, проходит вручение Нобелевской премии, награждаются Хруль Валентин Игоревич и его молодой амбициозный аспирант Прокопов Василий Семенович. Сразу в двух областях: физиология и особые достижения перед человечеством.

***

«А-а-а-а-а… Что со мной? Что я такое?» Думать было тяжело, даже больно. Голос в голове двойным эхом повторял каждое слово. «Как больно думать! Как больно думать! Как больно думать! Отвратительно! Отвратительно! Отвратительно! Ты! Ты! Ты!»

Профессор проснулся от грохота. На столе аспиранта Прокопова стояло что-то большое. Свет из окна за этим чем-то мешал рассмотреть получше.

Что-то зарычало, заблеяло и зашипело одновременно. Оно спрыгнуло со стола, расшвыряв конечностями его содержимое.

Ученый воочию увидел свое творение. Глаза его загорелись, он радостно вскрикнул, но в следующую секунду уже завыл от боли. Его творение полыхнуло в своего создателя огнем и унеслось прочь, выбив хлипкую университетскую дверь.

«Кто же я? Как оказался в этом мире? Почему меня трое?»

Огромный лев с копытами, вместо задних лап, толстой змеей, вместо хвоста, и с козлиной головой на спине, крадучись проследовал через пустой холл здания. Ему было неудобно перебирать разношерстными конечностями, а мысли доставляли адскую боль. В груди клокотала непонятная ярость, требующая немедленного выхода. Химера. Так его называли те людишки. И так тому и быть.

«Я Химера. Я Химера. Я Химера. И я убью вас всех. Я убью вас всех. Я убью вас всех!»

Гомерический

Гомерический — неудержимый, громкий, раскатистый ( о смехе, подобном смеху богов из поэм Гомера «Илиада» и «Одиссея»).

Два-три раза он пытался что-то сказать мне, но в конце концов просто повернулся ко мне спиной и двинулся прочь, сотрясаясь всем телом в приступах гомерического хохота. Кастанеда. Огонь изнутри.

— Интереснейший случай, я вам скажу.

— Согласен, брат мой.

Маленький человечек поднял незрячие глаза на звук голосов. Громовыми раскатами они звучали высоко над его головой. Гомер потерял зрение будучи бедным скитальцем-сказителем. То было в далеком прошлом. Ныне этот слепой старик уважаемый поэт, приставленный к великому царю Перенею. Но это не царские пенаты и голоса незнакомцев не принадлежат никому из приближенных царя.

— Итак, Гомер, величайший из сказителей! Узри героев своих баллад!

Старик вскрикнул и пал ниц. Слепые глаза его обрели ясность. Белое бельмо растаяло, сменившись болотной зеленью. Но Гомеру некогда было радоваться свершившемуся чуду — вкруг него стояли гигантские ступни великанов. А там, в вышине на поэта смотрели две дюжины внимательных глаз. Олимпийский пантеон богов наблюдал за маленьким седовласым человечком.

— Скажи, аэд*, такими ты представлял своих богов? — громыхнул кучерявый великан в золотой тоге, гигантские ступни его смотрели прямо в лицо обретшего зрение Гомера. «Великий Зевс, повелитель громов и молний!» — понял сказитель.

— Каков умишко! Все верно, старец! Я — Зевс. А это — мои братья, сёстры и дети! Ты никого не забыл, всех помянул в своих поэмах.

Гомер окинул взглядом остальных великих: слева от владыки — морской царь Посейдон с трезубцем в мощном кулаке, справа — Гера, хранительница семьи и брака, вон красавица Афродита и грозный Арес, бог войны. Гефест, Аполлон и великая дочь Зевса, Афина.

— Ч-ч-чем заслужил я честь предстать перед богами Олимпа? — голос у Гомера дрожал и больше походил на блеянье. Видеть воочию великих бессмертных потрясающе, но какова цена? Не станется ли это подарком перед скорой кончиной? Но даже при страхе смерти, болотного цвета глаза старого поэта жадно обшаривали окружающее пространство.

Необъятных размеров колонны устремлялись ввысь, приковывая взгляд своим титаническим величием, громадные троны сверкали золотом и серебром, в чёрном небе над головами богов клубились густые звёздные скопища, одежды бессмертных струились и переливались всеми возможными цветами.

— Ах, прости нам наше любопытство. Как не захотеть посмотреть на мужа, что так проницателен и точен в представлении бессмертных богов? Вы люди, так ничтожны, так быстротечен ваш недолгий век! Но и мы скоро закончим свой жизненный цикл. Спрашиваешь, зачем ты здесь? За заслуженной наградой. Зрение — за то, что создал богам зримый облик. Бессмертие — за то, что словом увековечил весь олимпийский пантеон.

— Дар это или проклятье, решишь ты сам… Прощай аэд! — затихающим эхом пропел хор голосов.

***

— Да что же это! — старый ученый оттолкнул плотный лист бумаги и озадаченно уставился на молодого подручного.

— Что такое, Димитрий? — худой прыщавый юноша в рясе и шапочке взглянул на мастера.

— Уж в который раз наблюдаю слово гомерический в записях новых писцов. Никак не пойму, откуда оно взялось. Что-то связанное с Гомером?

— Все так, мусьё. Благодаря вам люди заговорили о Гомере и его Илиаде, — подмастерье благоговейно смотрел на старого переводчика, подарившего миру Гомера.

— Так, а гомерический здесь откуда? В поэмах этого точно нет, уж я-то знаю.

— В том смысле гомерический, что мощный, мусьё Халкокондил**. Слово вошло в моду у светских молодых людей, ну и к нам притянулось.

— Ха. Ха-ха-ха-ха! — смех у мастера вышел раскатистый и звучный, — Мощный! Чтож, в одном они были правы, Гомер увековечил богов. А боги увековечили Гомера.

— Простите, мусьё?

Седовласый старик молча взглянул на своего подмастерье веселыми болотно-зелёными глазами. В этих глазах угадывалась бесконечная мудрость сотен прожитых жизней.

*аэд — древнегреческий профессиональный поэт и певец, исполнитель эпических песен.

**Димитрий Халкокондил — первый известный переводчик и адаптатор Илиады Гомера.

Ренегат

Ренегат — человек, изменивший своим убеждениям и перешедший на сторону противников, отступник.

Коррумпированная элита — гнилая опора, это класс ренегатов, при малейшей возможности предающий государство и готовый к сговору с внешними силами. Делягин, Стратегия «Большого рывка».

— Знал ли я на что согласился тогда? Сложно сказать. Подозреваю, всем присутствующим здесь известно, как сильно я был предан короне. Приглашение на тот званный ужин я получил случайно… Или скорее, случайно для приглашающего, но не для меня.

— Что вы имеете ввиду?

— Я имею ввиду всем известный прием “втереться в доверие”. Показать, что ты с собеседником на одной волне. Легче легкого провернуть такое с юной студенткой, которая считает, что все люди просто обязаны думать также как и она. Как я понял, что она настроена против правительства? Хм-м… Интуиция? Горячая голова — от нее так и веяло огнем революции.

— Вы говорите о Регине Руд?

— Вы правы, но не это сейчас важно. Как вы понимаете, тогда ее революционные настроения не имели для меня никакого значения. Тогда я все еще целиком и полностью принадлежал короне. Я также не имел никаких ожиданий касательно ужина, на который предусмотрительно выманил приглашение. Очередное сборище студентиков-недореволюционеров. Так, разминка для заржавевших навыков гончего пса короны. И вот какой вопрос мучает меня по сей день: было ли в речах того человека что-то особенное?

— Вы о Глебе Реневе?

— Да, да. Тот мужчина… Единственная фраза, которую я запомнил в тот вечер — «Хватит кормить с руки королевских выродков». Как грубо! Какая похабщина! Но я тогда вдруг вспомнил как двадцатилетнего кронпринца кормит с ложки прислуга. Как он, развалившись на троне отца, устланного шкурой медведя, открывает и зкрывает свой королевский рот. А после, в голове мелькнула другая картина. Уставшая мать костлявой, покрытой рубцами, рукой держит ложку, зачерпывает ей пустую капустную похлебку из щербатой деревянной чашки, кормит с нее малышку-сестру.

— Тогда вы решили предать корону?

— Конечно, нет. Это была всего лишь пара воспоминаний… Когда я все-таки решился на предательство? Возможно, когда кронпринц изнасиловал служанку? Или когда король приказал мне заткнуть ее и всю ее семью? Может быть, я решился гораздо раньше? Когда видел показательные порки граждан, не сумевших оплатить налоги? А может, в тот день, когда добровольно продался на службу в королевство?.. Знаете, наверное, я предал корону в тот самый миг, когда появился на свет. Это было предопределено. Я просто ждал подходящего момента. Кодовую фразу, запустившую механизм моей собственной революции.

***

— Ну как? Запускаем в эфир?

— Неплохо. Людям должно понравиться. Ренегат, который предотвратил тиранию и встал на защиту своего народа.

— Вы как-то слишком открыто задвинули Регину и Глеба на задний план. Все-таки они символы этой революции, ее мученики.

— А я — новый правитель страны, в которой эта революция свершилась. Запускайте как есть.

— Слушаюсь, король Александр.

Вивисекция

Вивисекция — проведение хирургических операций над живым животным с целью исследования функций организма (либо для извлечения отдельных органов), изучения механизмов действия лекарственных средств, разработки методов хирургического лечения или же в образовательных целях.

Сотворенная им красота ежедневно подвергалась вивисекции. Джек Лондон, Мартин Иден.

«Ква! Как?» — раздалось хором голосов,

В канаве собралась толпа лягушек.

«Вы помните легенду про театр, в котором обитает крысолов?

Гулял я мимо и попался Рыжему на мушку…»

Над сточной ямой громыхал Нью-Йорк,

По главной улице шагали люди, кони, звери.

Но смог молчания канаву обволок

И в то, что слышалось, никак нельзя поверить.

«…Дал деру я от рыжего кота.

И волею судьбы-злодейки

Я оказался у самого окна

Того театра кукол. И ни одной лазейки!

Путь к отступленью только вверх.

Я в несколько прыжков добрался до мансардных окон.

И что я вижу? Там чердак, и в нем свершился грех!

Убили Джима! Кровь его лилась гранатным соком.

Толпа людей сгрудилась над столом.

Один из них взял острый скальпель.

Вспорол он брюхо Джима как серпом,

Крюками страшными края разреза оттянул как кальку…

Что я хочу сказать? Легенды были правдой —

Не только крысолов в театре кукол есть…

Такое люди вивисекцией назвали.

А я скажу вам по-другому — смерть.

Лягушки зашептались, запереживали.

«Ах, бедный Джим! Он был во всем хорош!

Ох, эти люди, эти твари!

Не ценят лягушачьи жизни ни на грош!»