Одним глазом

Содержание

Ледяное озеро Коцит

Завтра – пир в честь ее столетия.

И дьяволенок знает, когда ему приходить.

В комнате с подоконником

Представьте, что подоконник ожил. О чем же он расскажет?

Кровавая муза

Мадам де Арсеню ведет любимого на свидание с испанкой, что внезапно меняет ее жизнь.

Ледяное озеро Коцит

Скрипнула дверь.

Скрипнула она, конечно же, потому, что завтра мне исполняется сто лет. И люди, оккупировавшие мою свободу, уже приготовили из нее на завтра пир. Дело за малым: проследить, чтобы старуха не скончалась.

Поэтому дверь скрипела, скрипела денно и нощно, как будильник, заведенный на каждый час с небольшими погрешностями, будильник с многоголосым со-напутствием: «Не открывай окно, тебя продует», «Может, вам стоит прилечь?», «Подложи ей перо под нос», «Я не могу понять, жива она или нет!», «Прости, тетя, ты когда спишь — походишь на покойницу».

Но это еще ничего. Больше досаждает такое:

«Стук.

— Она до сих пор там?

— Не знаю, не отзывается.

Более настойчивый стук.

— Если не покажется через минуту, взламывай дверь».

И это ничего. Не можешь изменить окружение, так прежде успокойся сам. Иначе не доживешь до очередного побега. И то хорошо, и это.

А пока, заключенная, но живая, я с наслаждением курила свою трубку. Вдыхала из нее терпко-приторный дым и выдыхала пар в приоткрытое снизу подъемное окно. Курила, а слух мой слушал коридор, и глаз следил за дверью. Правый глаз, — левый с момента пробуждения капризничал, отказываясь видеть.

Но все попытки предсказать появление гостей тщетны, если решает придти ОН.

Дверь в мою опочивальню распахнулась настежь. Воздушные морозные котята, неловко спрыгивающие от подоконника в комнату, обратились в обезумевшего китайского дракона, извивающегося в крепкой хватке окна.

«Холодный январь, холодный», — сказала я про себя, как бы поощряя поведение января.

Напоследок затянувшись, паром насквозь продула дракону тело и отсекла ему голову, опуская раму окна.

— Курите? — донесся до меня звонкий голосочек.

Я взяла трубку за мундштук и потрясла ее чашей вниз.

— Думаешь, можно курить пустую трубку? — спросила я в ответ и спрятала трубку в карман халата.

Льдинкой на фоне теплых тонов интерьера передо мной предстал он: ребенок отпрыска ребенка племянника. Да, именно так.

— Я видела, как вы выдыхаете дым, — сказал он.

— Это пар, деточка. На улице холодно.

Все мы рождаемся заранее заключенными чьим-то незаурядным разумом в какое-то ёмкое словцо, описывающее корень души вдоль и поперек. Это словцо затем покрывается новым. То — еще одним. И человек ходит в слое масок, не узнавая себя. Ходит неуклюже, как матрешка, и чем больше раздувается, тем тяжелее двигается. Но основа всегда просматривается зорким глазом. Уж один у меня сегодня работает.

Я не претендую на незаурядность ума, но осмелюсь предположить, что этот бесшумный, коварный шестилетний ребенок передо мной, в голубеньком платьице с серебряным пояском и в синих туфельках, всё-таки рожден дьяволёнком.

— Я вам чай из коры ивы принесла.

Дьяволёнок обошел мою кровать и поставил поднос с чашечкой чая и парой зефирок на прикроватную тумбочку.

— Спасибо, дитя, ты очень вовремя.

На лице дьяволёнка мелькнула слабая улыбка.

— Вам нравится у нас?

Дьяволёнок бдит. Он царь сего дома, король из песка в мире праха. Скажу что-то не то — засыпит своей песочной головкой заживо.

Лучший ответ — однозначный ответ.

— Конечно.

— Вы останетесь здесь до своей смерти?

Тут я почувствовала холодок по позвоночнику.

— Дитя, я не умею предсказывать.

Ответ заставил дьяволёнка задуматься. Я сидела перед ним и наблюдала, как двигаются белесые бровки на гипсовом личике, пока их хозяин застыл балясиной.

— А где бы вы хотели умереть? — дьяволёнок таращил на меня свои круглые зенки. Как же алчно он жаждал встречи со смертью!

Никогда телу не ощутить уюта от таких вопросов. Что совершенно естественно, как проявление любой стихии.

Эта стихия похожа на зимнюю стужу. В противовес ей я завела монотонным голосом старой рассказчицы, жестикулируя руками:

— Хотела бы умереть там, где вечно светит солнышко, и от него искрятся волны морские, будто вспышки от папарацций, а может быть там где-то и сидят папарацци, где-то в тропических кустах, но мне это совсем не важно, ведь я умираю, но важно, что под ногами пляж, вечное солнышко и никого, кроме папарацци, которые держатся от меня на расстоянии, как и солнышко, как и волны, как и песок пляжа, потому что я лежу на шезлонге, разумеется.

В процессе описания я вспомнила самое лучшее место на свете. Место, где мне единственный раз в жизни захотелось умереть.

Мечеть Насир оль-Мольк. Упасть на спину, растворяя тело в свете витражей, и унестись сознанием в мозаичный купол. Идеальное место для идеальной смерти.

— Как вас зовут? — вдруг вопрос.

Никаких витражей. Только ребенок, в глазах которого детский дьявольский блеск.

— Ты знаешь, — ответила я.

А мое тело напряглось. Чуть не то движение, и отнимется какая-то его часть.

— Скажите его! — воскликнул Дьяволёнок. — Мне оно так нравится!

Разозлила же я его. Теперь, он не остановится, если только кто-то не войдет в комнату.

Сердце жалобно заныло, бухая в голове, в пальцах. Внизу живота все словно осело. Затаив дыхание, я смотрела на дьяволёнка. В одном глазу — ледяное пятно, в другом — шестилетний ребенок. С холодной душой, требующей чужого огня.

«Ничего, дорогая, — сказала я себе и улыбнулась. — Я тебя люблю».

Дьяволёнок произнес мое имя. На него отозвалось все мое тело, особенно в коленях.

Еще раз назвал. Еще раз. И после каждого раза я тут же его забывала, но оно забивалось мусором в мое тело, каким-то предельно страшным воспоминанием.

«Жива», — говорила я себе, чувствуя страх в каждой клеточке тела.

«Жива», — говорила я себе, когда пот покатился по вискам.

«Жива», — говорила я себе, потому что до сих пор не упала со стула, но скоро, скоро…

Молчание. Дьяволёнок удовлетворен. На его разрумяненных щечках от улыбки наметились козьи зрачки. Он помахал мне тоненькой ручкой и вприпрыжку поскакал к двери. Плотно закрыл дверь с другой стороны.

Резко прострелило в пояснице, и меня буквально отбросило от стула к кровати. В панике я перекатилась от одного бока на другой. Ноги. Где мои ноги?!

Нащупав кровать, я неосознанно подтянулась к ней. Оперлась руками на ребро кровати. Закусила матрас. И завыла.

Короткий вдох. Вой. Короткий вдох. Влажный вой боли и отчаяния. Короткий вдох. Вой холостой злобы и попытки обвинить кого-то, кроме себя. Короткий вдох. Вой в красную пелену, вой, поглощающийся бельмом имени передо мной, словно озером, в которое я стремительно летела: «Предай себя, предай, и больше никогда не почувствуешь боли».

И лишь какая-то пылинка среди помутнения, которую больше не расслоить, не расщепить:

«Жива… Жива… Жива…»

Понадобились часы. Недели. Годы, чтобы я вновь пришла в себя. Давление отошло, боль утихла. Каким-то чудом я даже вскарабкалась на кровать. Как змея, без ног. Будто дерево, вросшее в землю, как ты не доказывай себе, что движешься.

— Ничего, ничего, — повторяла я себе, наклонившись к ногам и поглаживая их. — Ничего, это ничего… Я на твоей стороне. Ничего… Жива, жива. И это пройдет...

Молчаливое предложение до сих пор висело в воздухе. Перестань бороться. Поддайся слабости.

Голова гудела от напряжения, руки тряслись и болели. Я же, как ни в чем не бывало, потянулась к чаю, стоящему на тумбочке.

Меня заметил кто-нибудь? Сколько времени длилась эта битва? Ох, чай даже не остыл…

В комнате с подоконником

Комнату сковывала полутень. Лениво поблескивали узоры на акриловых обоях. Рассеянный солнечный свет из единственного окна утыкался в тюль, испещренную рельефными треугольниками. У оконной стены, перпендикулярно окну, друг напротив друга находились две двери. У двери справа громоздился книжный шкаф, набитый книгами.

В глубине комнаты шелестели страницы. Девочка сидела в широком кресле с книгой на коленях. Юбка желтого платьица раскинулась на все сидение. Глаза девочки горели, как фонарики, но давно уже не двигались, — их взгляд застыл слева сверху книжных страниц. Однако девочка продолжала перелистывать страницы левой рукой. Правая свисала с пределов кресла, лежа на стеклянной столешнице журнального столика. На столике стояла пепельница, и в ней дымилась одна-единственная сигарета. Рука девочки гладила стекло столешницы, но иногда касалась сигаретки и слегка ее покручивала.

Пыль серебрилась в лучах, ранее поднятая из дремы на дубовой книжной полке. И дубовый подоконник…

— Кто сказал «подоконник»? — вскрикнул подоконник, приподнялся, и из под него вышел воздух, который сбил тюль вместе с карнизом прямо под ноги девочки.

Девочка подняла глаза-фонарики.

Ярчайшим светом озарило комнату солнце. Но ярче всех блестело не солнышко, а он.

Дубовый. Веселый. Лакированный подоконник.

Девочка в удивлении раскрыла губки, и оттуда потянулась плотная чернота, а глаза-фонарики погасли. Из краев черноты образовалось множество маленьких, будто бы собачьих лапок. Они как по воде карабкались по солнечному свету, поглощая его. Из краев света сформировались маленькие человеческие ручки, отмахивающиеся от черноты круговыми жестами, как моют окна.

Узоры на обоях взбудоражились, встрепенулись и заиграли звуком гитарных струн бодрую фолк-мелодию. Двери любопытно приоткрылись, а затем захлопали в такт. Книги на книжной полке ловко упали на корешки и стали переваливаться, как домино, с бока на бок.

— Подоконник всегда был сам собой, — под окружающий аккомпанемент запел подоконник мужским голосом. — Лакированный небольшой герой!

Люстра подпевала ему женским голосом: «дубовый подоконник под пластиковым окно-ом».

Девочка вскочила на тюль, в которой треугольники заметались как заключенные в ткань мотыльки. Она схватила сигарету и дала прикурить своей собачьей черноте.

— Подоконник все сносил, но теперь-то он запел.

— Запел наш подоконник, он пыль-то с нас всех сгонит, — подпевали ему.

Псы дымки ожесточились в борьбе со светом. Девочка дергала плечами в такт музыке.

— О-о-о-о-о-о-о-о… — завел одной нотой подоконник.

Все задрожало, девочка рьяно заплясала, из-за чего чернота перестала попадать по свету и раздраженно завибрировала. Маленькие же ручки света ловко тыкали куда-то между лап, стало быть, в глаза черноте. Чернота заскулила в голос к подоконнику. Узоры на обоях завели какой-то дичайший ритм, треугольники-мотыльки яро зашуршали…

— О-о-ой-ой пел, так, что устал…

— Наш подоконник взял — устал.

— Устал.

— Наш подоконник подустал.

— Устал.

Подоконник рухнул на свое место и застыл.

Узоры отпустили гитарный звук, посмотрели друг на друга и начали медленно расходиться по своим местам.

Тьма заползла к девочке в рот. Затем она вдохнула весь свет из окна в себя. Закрыла губки, и глаза вновь засветились фонариками… Один глаз. Она маяком оглядела комнату. Поправила желтенькую юбку. Бросила догорающую сигарету на тюль. Вышла из комнаты.

Кровавая муза

Мы с месье пошли на свидание.

Точнее, это было его свидание. С испанкой, огнеокой, с залитыми расцветом губами. Но месье не знал испанский и вообще притворялся щегольски немым: за меня говорят глаза, руки... Но, даже языками жестов не всякому назначишь свидание. Поэтому свидание на нашей первой с испанкой встрече (у обокраденного нами ларька) назначила я (и затем мы поспешно бежали, так и не узнав ответа). Кажется, испанка решила, что я сестра этого месье. Месье, кажется, тоже так считал. Но он слишком много считал — к нему в мозг что в леса уходи выживать.

Свидание я назначила в баре. Это был единственный бар в городе, который я знала, и то по нелепой случайности: там моей сестре изменил ее мужик. Там она его и убила — сидит уже пятый год, но скоро обещают переслушать ее дело. Говорят, что она «девушка исключительно примерного поведения», занимается целительством и духовным просвещением.

Ну а где мне надо было назначить свидание? В парке? У дома молочника? За углом цветочного магазина? У бутиков Rue des Femmes Fraîches (улица свежих женщин)?

Маникюр, прическа, макияж — выгляжу на «если вы в меня вглядитесь, то запомните» (точно не я иду на свидание? Вопрос-монетка, подбрось для настроения). Юбка-карандаш — не карандаш, а бокал вина. Атласная блузка цвета лунного камня.

Ты в бар как в бюро ходишь? Его вопросы — леса, так что просто «да», пассажирским самолётом срезать кроны деревьев. Он лёгок — кроны деревьев на кисти, краски из крови погибших, не отыщет подвоха. Его способность сопереживать червится в глубинах тела и лишь иногда выглядывает через глаза. Раз-раз, личинкой сочувственный блеск на радужке, но вокруг алмазы белков: холодные, непробиваемые. Никаких бабочек на них не окуклится, зато belles(прекрасные) куколки всё насаживаются и спадают.

И вот мы в баре. Он мурлычет французским шальной блондиночке – испанка не пришла. Я села рядом, запила мартини. Tu es belle, je n'ai d'yeux que pour toi (ты такая красивая, только б и смотрел на тебя). Куколка склеилась. Они удалились в женский туалет.

Это хорошо, значит месье быстро насытится и проводит меня до дома. Одно приключение в тёмном переулке равно десять лет на тело, кому эта математика нужна. Месье, впрочем, меня и от мухи не защитит, но можно будет сказать, что он уранист или только что использовал ребенка. Возможно удастся переключить внимание на него и сбежать. Возможно такое давление таки расколет его алмазы глаз и сольет с миром. Так я и сама спасусь, и душу его спасу. В таком случае, когда сестра выйдет, обе пойдём в монашки: я буду петь в хоре (я умело пою) и хлестать плеткой молоденьких девочек, заглядывающихся на юношей, она — исцелять их попки и переводить их взгляд на Иисуса.

Небо изрыгнуло ливень. У неба свои понимания времени: мне, как мелкому человечишке, понадобилось минут пять, чтобы вырыгать в мужской уборной мартини вместе с испорченными оливками. Сколько понадобится тебе, небо? Вымой эту уборною, а?

За стеной запело восторженное эхо банальных стонов. Пи-дуу пи-дуу пи-дуу па-па-пам. Какой звук, я в уборной или церкви?! Воу па-пи-роу па-па... (щелчок пальцами) пи-дуу пи-дуу пи-дуу (щелчок) па-па-пам, (щелчок) пи-дуу пи-дуу пи-дуу (щелчок) па-па-пам,

Madame de Arceneaux!

пи-дуу пи-дуу

Здесь дождь, вонь и salaud (сволочь)

пи-дуу па-па-пам

И если ты не парфюмер —

Иди в свою постель!

пи-дуу пи-дуу пи-дуу па-па-пам

Стоны в женском туалете ритмизировались со мной (милый всегда ко мне прислушивается). Амбре пританцовывало, как бармен в дверном проёме. Бармен пригласил меня спеть на барной стойке. Пришлось отказаться: моего месье двое вышвырнули из бара как вонючую тварь. Не знаю, почему мне так подумалось, но именно из этой аналогии в меня попало мысле-каплей «мы в ответе за тех, кого приручили».

Дождь смыл ту абсурдную каплю, но в бар меня уже не пустили из-за связи с окаянным. Разве то, что я произнесла имя месье говорило как-то о том, что я с ним? Может я ошиблась, и месье откликнулся на то имя по случайности.

Укромная подворотня у помойки, хрупкий навес, ублюдский дождь. Смотри, что у меня есть. Бриллиант диаметром с ноготь мизинца. Он не настоящий, сказала я. Ну, а ты представь, ответил мне и сунул в руку. Я глянула на подарок и упрятала его под бюстгальтер.

Взглядом с поволокой месье проследил по маршруту реквизита. И как припал к моей груди, что дыхание у нас схватило! У нас... потом освободило: он чихнул раскованно и обильно, я точно так же выругалась. Он чихнул ещё раз — его слово всегда должно было быть последним. À vos souhaits (будь здоров), я этого даже не произнесла, но он снова чихнул и изошелся соплями как последняя скотина, в страсти изнасиловавшая смысл моей атласной блузки цвета лунного камня. Лунный камень превратился в пренит, блузка — в носовой платок, а я — в кинутую с платой и любовью потаскуху со своим полупрозрачным бюстгальтером. Честное слово, так и было: когда я предстала на пороге своего дома, именно такой объявил меня муж. В довесок он даровал пощечину, стянул с меня юбку и в нижнем белье, чулках и туфлях выставил за дверь: сегодня она будет вашей развратной императрицей! И пронзительный хлопок дверью припечатал сие очевидное заявление.

А тут меня осенило: я тростинка среди иголок. Эти люди двигались острием в брусчатку, строго и ровно до абсолютного стачивания. Меня сносило от их скорости, дыхания, будто никчемную, не пришитую к основе тряпичку.

Месье ещё не отрубился. На втором этаже, опершись на подоконник, он курил, и как обычно скидывал пепел в банку с краской. Я не знала, какого та была цвета. Да и он тоже не знал, он не различал цвета.

C'est génial (гениально)! Ты удивительно хорошо выглядишь, мои свидания тебе на пользу!

Диким жеребцом вырвался из оков мой крик, не приручить.

Ненавижу тебя, ненавижу! Что б ты!.. что б тебя!.. Вся моя жизнь бессмысленна из-за того, что ты есть, что я тебя люблю!

Ты меня любишь?!

Неловкий размашистый жест, и его пепельница полетела с подоконника вниз. Его пепельница — фонтан моей крови, урожай из жертвоприношений. Мои ноги в красном, у подъезда теперь место преступления.

Точно плесень образовались барельефы соседей в окнах.

Ты не мог об этом не знать!

Что ты меня любишь?! Я думал ты меня презираешь!

Ах ты ублюдок! Презираю, презираю тысячу и один раз!

Перегаром пьяницы ласкали меня мысли прохожих, холодный ветер закреплял ласки на теле будто уродливое тату.

Месье закашлялся от тяги, продолжил хрипло.

Помнишь, когда я впервые подошёл к тебе, а? Я ведь принёс тебе мусс, сказал, что люблю, а ты мне его на голову скинула и сказала, что я дурак!

Мне было шесть!

Но я уже тогда уважал тебя и твой выбор!

Я сняла туфлю и кинула в его окно. Сняла вторую туфлю и кинула туда же. Месье не уворачивался. К сожалению даже в детстве, в пору энтузиазма я теряла предметы ещё до броска, что говорить о сейчас.

Толпа улюлюкала.

Желаю тебе сдохнуть от счастья, покрыться язвой успеха, что б твой член отпал от любви, и что б я никогда тебя больше не чувствовала в своей жизни!

Я отняла от груди подаренный бриллиант и швырнула в этого человека, озаренного каким-то заржавевшим звездным светом.

Ты делаешь в моей голове непроходимые дебри, остановись! Скажи мне лишь одно: любишь?

Да! Схватила я банку с краской, швырнула и... Кто же поскользнулся раньше: банка на моей руке или я на ладони окровавленной брусчатки?

Когда пришла в себя, то поняла, что добилась своего. Месье был рядом со мной: непрерывно, всецело. Как же я в этом нуждалась! Ооо, он любил меня до изнеможения. Снились бы мне такие сны раньше – их было бы достаточно. Сколько, должно быть, ощущений мне дарилось! Я представляла.

Впредь все его выставки были посвящены лишь мне. Исключительно мне. Его музе в коляске.

Муза в вине. Муза в крови. Муза в вербене. Муза в огне. И всегда с коляской.

Я говорила ему, что его красный хорош, на что его правый глаз ласково блестел. Левый косил в сторону, и его склера парализовывала меня – как тот бриллиант меж шейными позвонками.

Месье всё искал идеальную меня. А мне говорил, что нашел. Но нашёл он только по приезду из тюрьмы моей сестры. Вот она, вот! Сказал он после того, как сестра в честь моей инвалидной жизни убила об его голову три картинных холста, а самый последний холст, ещё томящийся на мольберте, измазала муссом, который принесла будучи в целомудреннейшем настроении.

Тогда и оказалось, что неземной мусс стал тем красным, что он искал. Его сердце отказало от счастья.

Ты хоть любила его, на похоронах спросила меня сестра. Никогда не спрашивала его об этом. Теперь уж не узнать.

А он тебя? Одним глазом так точно.

Так мы и оказались в монастыре, где, наконец, начинается моя удивительная история!..