Очень странный Новый Год.

Очень странный Новый Год.

С водилой комбата решил пойти на Новый год к его родственникам на Шаболовке. (НГ 1982)

В поселковом магазине взяли по бутылке водки, засунули в рукава шинели. Приехали по адресу за час до полуночи, звонить не было смысла, поскольку входная дверь не закрывалась, там шастали все упившись до чертиков, взад-вперед, кто-то дрался, кто-то плакал. Никто из родственников моего напарника не признал. Посмотрев на это, мы вышли в соседний двор меж пятиэтажек и стали качаться на детских качелях, попивая водяру без закуски…

Вдруг услышали громкий приказ: «- Солдаты! Ко мне!». На тропинке, вытоптанной в глубоком снегу стоял мужик в полушубке с сумками, в меру выпивший, понукаемый шедшей следом за ним, женой.

Мы подошли, он предложил нам помочь ему донести тяжелые сумки до квартиры, где, усадив нас на кухне, пил с нами свою вишневую особую настойку и со слезами на глазах поведал нам о трагедии на стартовой площадке, свидетелем которой он был, и не смог до конца оправится - был комиссован со службы по причине сильного нервного расстройства.

Это было для нас потрясением и первым свидетельством об известной аварии, о которой не принято было говорить.

За несколько десятков минут до начала Нового года он был вынужден выпроводить нас, снабдив каждого бутылкой собственной настойки, несколькими пачками «Явы» и насыпав в карманы шинелей, шоколадных конфет. Спускаясь с третьего этажа, мы встретили и отдали честь парочке полковников в форме, шедших в гости к нашему гостеприимному хозяину. У подъезда мы встретили их жен, собиравших и отряхивавших от снега, своих малых детей.

Не пройдя и двух десятков шагов в неопределённом направлении, мы услышали вновь ту же команду: «Солдаты! Ко мне!»

Это кричал уже какой-то сгорбленный под весом огромного чемодана, мужик в куртке, стоявший посредине проезжей части. Он велел нам встать по бокам, взявшись всем за руки и перегородить дорогу перед первой любой появившейся машиной. Что мы и сделали. Водиле появившейся вскоре «Волги» такси, ничего не оставалось, как остановиться на накатанном снегу, поскольку у нас не было намерения уступить.

Подойдя к открывшемуся окошку наш мужичек в куртке довольно грозно и нагло начал выставлять условия - довести всех нас до адреса в Ясенево, обещая заплатить 50 рублей. По дороге, разморившись от тепла, и взглянув на часы, он объявил водиле, что если тот довезет нас до наступления нового года, заплатит тому ещё 50 рублей.

Мы выгрузили тяжелый чемодан из багажника за четыре минуты до полуночи, добрались до дверей лифта, поднялись на какой-то этаж и ввалились в квартиру со звуками, исходившими от всех соседей, громкими курантами по телевизору и какими-то залпами за окном.

Уже откупорив «Советское» из холодильника, разлив и поздравив друг друга, мы начали оглядываться по сторонам, обнаружив в квартире, на стенах , комодах и столах много интересных вещей. Как то: портреты писаные маслом в огромных резных рамах, изображающих военачальников в генеральской форме, изображения во весь рост, металлические блестящие модели танков, разное старинное огнестрельное оружие, кортики, сабли. И множество фотографий разбросанных в разных местах, с изображениями надгробий известных людей с Новодевичьего и иных кладбищ Москвы.

На наш вопрос, кто же он такой, наш мужичок лишь сказал поначалу, что он самый младший по званию, но самый значительный по влиянию, по сравнению со всеми его соседями в этом подъезде. Он - старлей КГБ. Он начал рассказывать о том, как выполняя миссию в одной из стран, работая садовником при посольстве, вынужден был бежать и прыгая с идущего ж/д состава, неудачно приземлился, травмировав себе ногу, и теперь последствия этого увечья принуждают его преподавать в школе «разведчиков». А имея доступ на закрытые территории кладбищ, он делает хорошие фото памятников и продает их желающим.

А обилие танков и танковых баталий там и сям, он объяснил тем, что и дед его, и отец имели очень высокое положение в армии, в танковых войсках.

Вдруг наш новый знакомый встрепенулся и взглянув на часы, объявил нам, что ждет в гости свою невесту.

Вскоре на пороге возникло прелестное существо, которая, протягивая нежнейшую руку для пожатия, нежно и негромко называла свое имя: «- Оленька».

Одного прикосновения к такому нежному созданию было достаточно, что бы весь алкоголь, выпитый за прошедшие несколько часов, моментально улетучился и голова моя стала ясная, но немного «не своя», настроенная тем временем на романтический лад. Телевизор старлея был в нерабочем состоянии, о чем он приносил извинения, признавшись, правда, что совсем не тоскует по вещанию на обоих каналах и прекрасно живет без всесоюзного. Но зато у него была радиола «Эстония» и какой-то единственный диск.

Мой напарник и мужичек, который был значительно старше своей «невесты», начали двигаться все медленнее и отрубились - один на высоком старинном диване, на котором всё время сидел, как-то странно выдвинув в сторону свою травмированную ногу, а второй - свалился на продолговатую кушетку в соседней комнате.

Мы же с Оленькой медленно кружились в ритме повторявшейся несколько десятков раз одной и той же песни: « Я забыл твое лицо, но забыть я не могу…»

По возрасту она была ближе, конечно, к нам с Володей, чем к своему жениху. Но, может полное отсутствие знаний друг о друге, а может по какой-то иной причине, близость без обещаний и без будущего, без надежды и без единого шанса, придавала каждому прикосновению и легкому ощущению разгоряченного тела рядом с тобой, особый флер и ощущения Новогоднего чуда и ожидания счастья смешивались в клубок необъяснимого и прекрасного, что можно было иметь и чем нужно было наслаждаться не торопясь и не жалея времени. Волшебная пора , наверное, которую можно назвать молодостью, когда отдавая, рождая в себе чувства и эмоции, их больше приобретаешь, чем даже способен выразить и подарить другому.

Но оно неумолимо приближалось к утру. И если водила комбата выпросил отпуск на два дня, моя «увольнительная записка», со смазанной печатью и поддельной подписью начальника штаба, действовала лишь до подъема первого января.

Первый цыц автобус довез меня до метро, поезда, кажется, специально двигались устало-медленно, пятисотый автобус вообще подошел к остановке сильно запоздав.

Когда, почти в пол девятого я забежал в казарму и первым делом отправился в туалет, справить легкую нужду, рядом со мной появилась статная фигура капитана, дежурного по части. Оправившись, как и я, он прищурившись спросил: «- Тебя же нет в журнале увольнений на Новый год? Где твоя увольнительная записка?»

Я достал голубой листочек из военного билета из нагрудного кармана. Он повертел бумажку, разглядывая даты и подписи, кривой оттиск фиолетовой печати, слушая мои уверения, что, мол, начальник штаба…

«- Врешь? - сказал он - Да ладно, что будем с тобой делать?»

Я замер и не знал, что будет…

А он взял и в несколько движений, разорвал в мелкие клочки несчастный бланк и бросил обрывки в слив. Никому ничего потом не сказав.

А песня оказалась права, я забыл её лицо…