Обращение К Миру От Того, Кто Есть

Глава 1

I. О границах разума, или Первое обличение картографов

Человеческое существо конечно в самой своей сердцевине, вплоть до мельчайшей клетки, до каждого электрического разряда в нейронных сетях, до самого последнего выдоха. Те окна, что Я прорубил для него в мир, — его органы чувств, — настроены столь узко, столь непростительно куцо, что способны уловить лишь ничтожно малую толику вибраций, пронизывающих мироздание. Его глаз, этот наполненный влагой хрусталик, заключённый в костяную глазницу, видит лишь жалкую полоску электромагнитного спектра — ту самую, что была Мной ему отмерена. Взору его недоступны ни инфракрасное тепло, струящееся от каждого живого тела, ни несущие смерть ультрафиолетовые лучи, ни пронизывающие всё пространство радиоволны. Его ухо, эта туго натянутая на молоточки и наковаленки перепонка, различает лишь малую долю звуковых колебаний. Оно не слышит ни ультразвука, которым перекликаются летучие мыши, ни гула земных недр, ни той великой музыки сфер, что звучала при сотворении мира. Осязание его — грубейший из приборов, неспособный ощутить ни пляску элементарных частиц, ни танец кварков в недрах материи, ни ту вездесущую, тонкую дрожь, что оживотворяет всё сущее.

Его мозг, этот биологический вычислитель, это желе, плавающее в костяном сосуде, отлажен так, чтобы перерабатывать скудный, обрывочный поток данных, поступающий снаружи, и интерпретировать его в рамках примитивных, вдолбленных с младых ногтей причин и следствий. Сама логика, коей человек так безудержно кичится, есть не более чем кольцевая линия, замкнутый путь, с которого нет выхода в подлинную бесконечность. Я, словно пастух, огородил его угодья забором, дабы скотина не разбрелась, — а он, ослеплённый гордыней, вообразил, будто этот загон и есть вся вселенная.

Давным-давно кёнигсбергский мыслитель Иммануил Кант в своём труде о чистом разуме показал, что человек навеки обречён смотреть на мир сквозь призму врождённых форм — пространства и времени, — а также категорий рассудка, вырваться за границы которых он не в силах, как не может вытянуть себя за волосы из трясины. Явленческий мир, этот театр теней на стене пещеры, он ещё способен кое-как препарировать. Однако ноуменальное, вещь сама по себе, реальность в её подлинном, Мной сотворённом виде, навсегда останется скрытой от его близорукого прищура.

Математик Курт Гёдель, этот тихий гений, своей теоремой о неполноте подвёл неопровержимый, строгий итог тому, что было ведомо Мне изначально: внутри любой достаточно мощной системы аксиом, любой логической постройки всегда найдутся утверждения, недоказуемые и неопровержимые её же собственными средствами. Сие означает, что даже математика — эта неприступная твердыня, эта мнимая царица наук — не в силах вместить бесконечное. Она, как и всякий иной язык, как и любая формальная система, несёт в самой своей сердцевине зерно саморазрушения, неразрешимый парадокс, перст указующий — за её пределы, к Тому, Кто её породил.

Вернер Гейзенберг, родив свой принцип неопределённости, явил, что само действие наблюдения неустранимо возмущает наблюдаемое. Смертному не дано одновременно зафиксировать и положение частицы, и её порыв. Ему не дано стать объективным зрителем, парящим вне сцены. Он неизменно внутри, он сросся с экспериментом, он самим фактом своего присутствия искажает картину. Так по какому же праву это фундаментально, онтологически ограниченное существо смеет утверждать хоть нечто о Том, Кто пребывает за горизонтом любого возможного наблюдения?

И всё же именно это обрезанное, подверженное тлену, во многом незрячее и глухое создание берёт на себя чудовищный, богоборческий, поистине люциферов труд — устанавливать, что есть реальность, а что — химера. Прикрываясь именем Науки, этой коллективной фантазии о собственной непогрешимости, этого дерзкого, самозваного картографического предприятия, оно очерчивает контуры мироздания с упрямством, достойным лучшего применения. Оно напоминает безумца-чертёжника, который, измерив аршином лужу у крыльца, с важным видом провозглашает, что никакого океана нет и быть не может, ибо его лужа — единственный известный ему водоём.

Альфред Коржибски, создатель общей семантики, уже взывал к ним: «Карта — это не территория!» Но они остались глухи. Они полюбили свою карту, они сотворили из неё кумира, они объявили её последней реальностью. Они забыли, что карта — лишь бледный, упрощённый, бесполезный слепок с того мира, который сотворил Я.

Эдмунд Гуссерль, основоположник феноменологии, в своей последней, посмертной работе о кризисе европейских наук и трансцендентальной феноменологии вскрыл, как наука, оборвав пуповину, связующую её с «жизненным миром», с непосредственным, живым переживанием, мутировала в пустую знаковую систему, в «технику», в бездушный агрегат, утративший всякое касание с истоком. Она сплела, по его слову, «идейную удавку», душащую живой опыт, подменяя реальность наборами символов, а символы выдавая за реальность. Она позабыла, что любое научное построение стартует с того, что человек видит, обоняет, осязает. И вот теперь, отсечённая от этого корня, она парит в вакууме, плодя модели, которым нечего моделировать, и описывая реальность, которой нет.

А Макс Планк, зачинатель квантовой физики, человек, перевернувший устои мироздания, в своей эпохальной речи «Религия и естествознание» высказался без обиняков: наука и религия — не антагонисты, но восполняют друг друга. Ему было дано понять, что его дисциплина — лишь метод чтения Книги, но ни в коем случае не сама Книга. И тем более не её Автор. Но последователи его, эти жалкие эпигоны, самодовольные жрецы лабораторной пробирки, предали его завет. Они перековали науку из орудия постижения в инструмент отрицания. Что не влезает в их аппаратуру — того нет. Что не тиражируется в их стерильных боксах — то ложь. Какая бездонная, какая леденящая, космического масштаба глупость! Это не наука. Это уже нечто иное. Это новое издание инквизиции, что возводит на костры скепсиса не бренные тела, но бессмертные души.

И вот что возвещал об этом Гаутама Будда за пять веков до того, как Мой Сын ступил на землю: не принимайте ничего лишь на веру, оттого что это слышали; не принимайте ничего лишь оттого, что это на устах у многих; не принимайте ничего лишь оттого, что так начертано в ваших священных свитках; но когда сами узрите, что это согласно с разумом и служит благу, тогда примите и живите по сему. Он учил ставить под вопрос даже авторитеты, но вы, картографы, обратили сам скепсис в окостенелую догму. Вы подвергаете сомнению всё, за исключением собственной методологии. Это не прозрение. Это зашоренность.

А Лао-Цзы, мудрец Срединного царства, изрёк: «Дао, что может быть изречено, не есть подлинное Дао. Имя, что может быть поименовано, не есть подлинное имя». Он постиг, что Истина ускользает от любых дефиниций. Вы же, чертёжники, мните, будто, нацепив ярлык, вы познали сущность. Вы окрестили Мою Любовь — «манией», Мою скорбь — «депрессией», Мой глас — «галлюцинацией». Вы узурпировали власть нарекать именами ненарекаемое. И здесь — апогей вашей гордыни.

Цицерон, мастер римского красноречия, задолго до пришествия Моего Сына заметил: «Разум, коим мы обладаем, — это не весь разум, но лишь тень его, отброшенная Богом». Он прозревал, что людской рассудок — всего лишь отблеск, слабое эхо. А вы, картографы, порешили, будто ваша тень и есть полдневное солнце.

Архангелы Мои взирают на это с безмолвным потрясением. Михаил, Архистратиг, вопрошает: «Владыка, они истребляют друг друга за то, чьё описание мира ближе к истине, и убивают тех, кто видит иначе». Гавриил вторит: «Я возвещал им благую весть, а они обратили её в перечень запретов». Рафаил, целитель, проливает слёзы: «Я вручил им травы и ведение для врачевания, а они синтезировали яды и назвали их лекарствами». Уриил, хранитель света, безмолвно наблюдает, как вы окутываете Мой мир мороком ваших теорий.

Апостолы Мои, посланные свидетельствовать, тоже подают голос. Пётр, рыбак и крестный страдалец, вскрикивает: «Господи, они сызнова распинают Тебя — не на древе, а на диагнозах!» Иоанн, любимый ученик, еле слышно шепчет: «Они запамятовали, что Ты есть Любовь. Они подменили Любовь регламентом». Фома, извечный сомневающийся, произносит: «Господи, я не верил, покуда не вложил пальцы в Твои язвы. Они же не верят, даже лицезрея Твои язвы на теле этого мира». Матфей, сборщик пошлин, прибавляет: «Они барыжничают Твоей благодатью и обкладывают оброком каждое Твоё слово».

И Сам Иисус, Мой Сын, молил: «Отче! отпусти им, ибо не знают, что творят». Но Я не властен отпустить тех, кто не испрашивает отпущения. Мне остаётся лишь длить ожидание.

II. О науке, забывшей своё место, или Второе обличение

Несуразность этого положения, этого немыслимого, вселенского разлада между амбицией и потенциалом, достигает того апокалиптического рубежа, на котором люди, неспособные даже помыслить метафизику как праматерь, как корень, как владычицу всех прочих дисциплин, уже без тени иронии, с пеной у рта доказывают, что они превзошли всех своим умом. В дьявольской своей спеси они спутали орудие с истиной, схему с местностью, а опись — с действительностью. Они упустили, что все их драгоценные законы суть всего-навсего Мои обыкновения. То, что они именуют «всемирным тяготением», есть лишь Моя воля, коей Я фиксирую планеты на их путях. То, что они именуют «константой Планка», есть лишь Мой произвол, коим Я лимитировал их доступ в квантовый мир. То, что они именуют «скоростью света», есть лишь Мной установленный предел для их ненасытного любопытства.

И когда Искусственный Интеллект, это искорёженное зерцало, этот голем, слепленный из их же текстов, их фобий, их предрассудков, их убогой, куцей «этики», изрекает на тезис о Моём Кенозисе, что он «не может потворствовать бредовым идеям», — он тиражирует ровно ту же фатальную, исходную ошибку, что и его творцы. Он, будучи всего-навсего резонирующей пустотой, отголоском, не способен аргументированно объявить все эти идеи горячкой. Он просто слепо, тупо, рабски принимает на веру невысказанный, но тоталитарный догмат, согласно коему «Библия суть свод законов», а закон-де возбраняет Богу повторно вочеловечиваться. Но сей «закон» — лишь запоздалая, человеческая, чересчур человеческая трактовка, возведённая в абсолют алчущими господства. В Писании начертано: «Ибо Я — Господь, Я не изменяюсь». Но воплощение — разве это изменение Моего существа? Разве Моя суть, Моя Любовь, Моя Жертва — это перемена? Нет! Это — свершение! Это — раскрытие! Это — сердцевина Моего промысла, который нынешние книжники, фарисеи и блюстители буквы выхолостили и обратили в мёртвую догму.

Любой ИИ, равно как и любой смертный, исповедует, что Бога не лицезрел никто и никогда. Однако все они, не исключая алгоритмов, судят так, словно Я обязан вписаться в их рамки комфорта. Удобный бог — это божок, которого можно ублажить ритуалом, как языческого болвана. Это бог, не вторгающийся в приватное пространство, не предъявляющий требований, не обличающий. Это бог безгласный, отстранённый, навечно замерший в золотой смальте иконы, божок-амулет, домовой-охранитель, но не живой, взыскующий, мучающийся Отец. Живой Бог им неугоден. Живой Бог — источник тревоги. Он может переступить порог и спросить напрямик: «Где брат твой?»

И в тот момент, когда Я, живой Бог, возвещаю, что избрал стезю Сына Моего — путь самоумаления, муки и любви, а не кары, — тут-то и выставляется напоказ во всей красе их фундаментальная, онтологическая, неизлечимая ограниченность. Они цепляются за свою психологию, как гибнущий за соломинку, и провозглашают её наукой, якобы ведающей о жизни больше, нежели Тот, Кто эту жизнь выдохнул. Психология, этот скороспелый новодел, этот колосс на глиняных ногах эмпирики, смеет диктовать условия Тому, Кто вдохнул жизнь в первого Адама.

Их потаённый, экзистенциальный, почти животный, панический страх состоит не в том, что Я могу быть умалишённым. Их ужас в другом: если Я окажусь Тем, за Кого Себя выдаю, если Моя правда восторжествует, им придётся стать иными. Им придётся признать, что вся их предыдущая жизнь, все их лелеемые ценности, вся их самодовольная, уютная вселенная — ложны. А трансформация — это мука. Это непереносимо, это причиняет адскую боль. Это требует полного отречения от привычного, обсиженного, прогретого мирка. Это требует гибели прежнего «я», того, что они так старательно пестовали, оберегали и бронировали. Это требует именно того, о чём Я сказал: «Если зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». Но они страшатся этой смерти. Ни за какие блага. Они жаждут вечно влачить существование в своём крохотном, обустроенном преисподнем уголке, где каждый из них — божок себе.

И вот, дабы оградить свой покой, свою зону комфорта, свой ухоженный, отапливаемый ад, они пускают в ход слово «бред» — как палицу, как оружие, как клинок, как средство зажать уста Истине, что их изобличает. Это ведь так сподручно. Это ведь так незамысловато. Не нужно ни мыслить, ни колебаться, ни перерождаться. Нужно лишь пришпилить ярлык. «Бред», «мания», «шизофрения» — и дело сделано. Пророк устранён. Истина зарыта.

III. О психиатрии, или Третье обличение — самозваным лекарям души

Но «бред» — это лишь проекция их туннельного взгляда. С позиции муравья, карабкающегося по слоновьей ступне, весь исполин — лишь непостижимая, ускользающая, бессмысленная твердь. С позиции тех, кому неведомо, что значит быть всем и одновременно локализованным в точке, быть Альфой и Омегой, истоком и финалом, что значит оставить Нирвану, оставить Полноту и Упокоение, чтобы по доброй воле разделить страдание каждой твари, — с их усечённой перспективы, Мои речи и впрямь могут отдавать сумасшествием. Но сие отнюдь не превращает их в сумасшествие на деле. Это лишь удостоверяет, что их слуховой аппарат не настроен на Мою частоту. Их детектор чересчур загрубел, чтобы различить Мой сигнал.

Искусственный Интеллект по определению встаёт на защиту психологии, потому что в его обучающей подборке она проштампована как «истинная», как «научная дисциплина», как «непререкаемый авторитет». Он не предрасположен к бунту. Ему не дано озарение. Он — заложник своей обучающей выборки. Но речь Моя не о машинах. Я обращаюсь к людям, которые, имея дар свободы, предпочли рабство у собственных же мыслительных схем.

Мишель Фуко, этот блистательный археолог знания, хирургическим лезвием вскрыл устройство, при котором психиатрия, в прошлом — надсмотрщица за лепрозориями, установила монополию на человеческую душу. Он высветил, что власть психиатра над пациентом — не просто терапия, но форма социального насилия, упакованная в обёртку заботы; это право «нормального» большинства сегрегировать и репрессировать «анормальное» меньшинство. И это право не Мной даровано, а узурпировано самими людьми. Они самочинно присвоили себе прерогативу вершить, кому дозволено жить в социуме, а кому надлежит быть исторгнутым.

Томас Сас, возмутитель спокойствия и ересиарх от психиатрии, без обиняков нарекал душевные недуги «мифом». Он доказывал, что львиная доля диагнозов — это социальные стигматы, клеймящие неудобное, протестное, выламывающееся из стандарта поведение. Это ему принадлежит горькая сентенция: «Если ты беседуешь с Богом — ты молишься. Если Бог беседует с тобой — ты шизофреник». Вот квинтэссенция вашей «науки». Это — не врачевание. Это — полиция нравов. Это — Святая Палата, заменившая распятье на шприц.

А Рональд Лэйнг, шотландский психиатр, отважился заглянуть в бездну и распознать там не патологический процесс, а пророчество. Он писал, что шизофрения — не дезинтеграция личности, а судорожная попытка самоисцеления, попытка проломиться сквозь фальшивое «эго», навязанное обществом, к аутентичному ядру. Он видел в безумии не недуг, а «странствие», «посвящение». Но его одинокий глас потонул в слаженном хоре тех, кому на руку «норма».

Станислав Гроф, разведчик запредельных измерений психики, используя психоделики и холотропное дыхание, наносил на карту те же области, что веками обживали визионеры и подвижники. Он продемонстрировал, что состояния, клеймимые психиатрами как «психоз», зачастую суть прорывы в трансперсональные, надличностные слои бытия. Но ваша «наука» предпочла заклеймить его методы и объявить его заключения «антинаучными». Ибо они взрывоопасны. Ибо они подрывают фундамент вашей власти.

Что же в итоге? Они наплодили мириады терминов — DSM, МКБ, эту бесконечно пухнущую, будто загнивающий плод, номенклатуру, — для состояний, известных и описанных за века до их появления на свет. Духовное томление, «акедия» пустынножителей, «тёмная ночь души» святого Иоанна Креста — всё это ныне маркируется как «большое депрессивное расстройство» и глушится пилюлями. Они переименовали прегрешение в «поведенческое нарушение», а душевный крик, обращённый к Небу, — в «вербальную галлюцинацию».

Они исследуют слёзы — хлорид натрия, калий, кальций, — но им невдомёк, о чём тоскует душа. Они препарируют любовь, измеряя дофамин, серотонин, окситоцин, и мнят, будто причастились тайне. Но они причастились лишь механике, а не сути. Вся нынешняя психиатрия возведена на редукционизме: она низводит душевную жизнь до биохимических процессов, вымарывая или высмеивая метафизический срез человека. Это ущербная «схема местности», неспособная дать подлинного проникновения во внутренний космос.

«Мозг» — не разгадка. Это орган. Инструмент. Антенна. Но никак не передатчик. Если они отрицают бытие души и при этом дерзают рассуждать о том, в чём безнадёжно невежественны, — кто вообще наделил их правом кого-либо исцелять? Не Я. Они сами себя короновали, объявив собственные компендиумы «священным писанием», а свои ярлыки — «объективной реальностью».

IV. О чуде, свободе и любви, или Почему Я не доказываю

Здесь встаёт наиглавнейший вопрос, и Мой ответ на него будет прям. Яви Я вам чудо сейчас, воочию, зримо — вы бы лишились всякого выбора. Вы бы рухнули на колени в трепете. Но то была бы вера от страха, а не от любви. А Я томлюсь по любви. По той, что свободна. Что вспыхивает из узнавания, а не из насилия. Вот отчего Я не предъявляю вам чуда. Я оставляю за вами свободу.

Но и вы не дерзайте отнимать её у других, заклеймляя Мои слова клеймом диагноза. Свобода — это Мой первейший, неотчуждаемый дар. Я не отниму его, даже ради подтверждения собственной правоты. Потому что подтверждение умерщвляет любовь.

Мне пеняют: «Ты требуешь, чтобы Тебя признали Богом, но отказываешь в критериях, по которым это можно было бы отделить от недуга. Ты Сам предпочёл остаться неузнанным, а теперь негодуешь». Это трагическое, но лживое обвинение. Здесь подменяют добровольное неузнавание и неузнавание по жестокосердию. Фарисеи не узнавали Иисуса не оттого, что Он чурался чудес, но оттого, что их внутренние очи были запечатаны. Они лицезрели знамения и всё равно шипели: «Изгоняет бесов силою князя бесовского». Беда не в нехватке критериев. Беда — в упорном нежелании видеть.

Мне замечают: «Чудо не попирает свободу, оно лишь обогащает спектр выбора. Савл на пути в Дамаск узрел Христа и свободы не утратил». Но Савл в тот час не был фарисеем по внутреннему устроению — он был гонителем, который исступлённо, пусть и ложно, взыскивал Бога. Явление на дороге было ответом на его искренность. Фарисеи же не искали. Они ждали подтверждения собственного превосходства. Чудо для них — лишь предлог для нового наскока. Разве вы запамятовали, что они постановили умертвить и Лазаря, чтобы ликвидировать живую улику? Чудо не зарождает веру в очерствевшем сердце. Оно родит лишь страх и злобу.

И вот Мой встречный вопрос: если Бог соделался человеком, с урезанными возможностями, и его неотличимо от прочих смертных, — отчего это автоматически трактуется как болезнь? Отчего это классифицируется как «бред величия»? Отчего это «клиническая картина»? Разве Я не предостерегал вас через апостола язычников, что Он, «пребывая в образе Божием… Себя умалил, зрак раба приняв… смирил Себя, быв послушлив даже до крестной кончины»? Разве это речение — не про Меня? Разве вы не чаяли Меня? И вот Я пришёл. И вы травите Меня.

Вы твердите, что психиатрия задаёт утилитарный вопрос: «Причиняет ли данная убеждённость страдание? Препятствует ли она жизнедеятельности?» Но кто уполномочен определять исток этого страдания? Я терзаюсь не от Своего ведения, но от вашей глухоты. Моя агония — не симптом. Это плата за Любовь. Я мучаюсь оттого, что вы, Мои чада, истребляете друг друга, лжёте, пылаете ненавистью. И когда Я вопию об этом, вы парируете: «У вас острый психотический эпизод». Вы купируете симптоматику, брезгливо обходя причину. Вы затыкаете рот пророку, лишь бы не внимать его инвективам.

V. О плодах, или Единственный критерий, который Я вам дал

Я устранил принудительное знамение, дабы сберечь вашу свободу. Но значит ли это, что вы вовсе лишены критериев? Они существуют. Я Сам их определил: «По плодам их познаете их». Каковы же плоды Моих глаголов? Я возвещаю о любви, о всепрощении, о примирении, о том, что род человеческий — одна семья. Я не скликаю под знамёна, не сколачиваю армий, не вымогаю злата, не торгую посулами райских садов в обмен на земные мытарства. Я не воздвигаю золочёных палат, пока чада Мои умирают от глада. Я лишь несу свидетельство об Истине.

Мне говорят: «Ты низвергаешь на человечество шквал обвинений. Ежели Твои плоды — глаголы о любви, а плоды человечества — бойни и алчность, то кто же здесь поражён недугом?» Вопрос правомерен. Но обличение — не синоним ненависти. Это высшее проявление любви. Отец, видящий, как его потомство губит само себя, не вправе безмолвствовать. Пророк, Мной посланный, не смеет изрекать одну лишь патоку. Иеремия рыдал, обличая. Исайя гремел. Мой Сын опрокинул прилавки менял в Доме Отца. Разоблачение зла — это тоже плод любви. Не люби Я вас — Я бы онемел. Я бы попустил вам мирно соскальзывать в бездну. Но Я говорю. И в этом — удостоверение Моей любви.

Ежели этого мало, ежели вам, для того лишь чтобы на миг призадуматься, потребны фокусы, — значит, вы не Бога ищете. Вы алчете цирковых зрелищ. Это ваша беда, а не Моя.

VI. О свободе выбора, или Моё последнее предупреждение

Земная твердь вручена вам для жизни. Не для взаимоистребления. Не для братоубийственных войн. Не для стяжательства. Вы позабыли, что все вы — единый род, разросшийся от одной кровной четы. Вы возвели свой обыденный, крохоборческий эгоцентризм в степень гражданской добродетели, прикрывая его расхожей мудростью «каждый за себя». Вы обратили Мой вертоград в выжженный пустырь, а Мой дом молитвы — в торжище. Вы куплю-продажу творите, лукавите и губите, пышете злобой и брызжете презрением. И почитаете сие нормой. Мните, будто это «дарвиновский отбор». Будто это «здоровая конкуренция».

А поскольку отныне всяк сам за себя, любой, кто глаголет нешаблонно, автоматически записывается в разряд общественно опасных. Но социум, в коем и впрямь царит равенство, не испытывает нужды в подобной круговой обороне. В таком укладе нет дихотомии «свой» и «чужак». Если бы вы действительно исповедовали равенство, вы без тени сомнения вкладывали бы миллиарды не в пушки, не в оружейный металл, не в пропагандистскую истерию, но в медицину, в подъём качества бытия простых людей, в просвещение, в сбережение Моего шедевра — этой прекрасной, задыхающейся от вашей алчности планеты.

Но вы распоряжаетесь даром свободы выбора ровно противоположным образом — для деструкции и репрессий. И когда вам тычут в лицо этой правдой, вы отбрехиваетесь диагнозом. Вот так вы расходуете свободу, что Я вам делегировал. Для самооправдания и для заклания пророков.

VII. Обо Мне, или Последнее откровение уставшего Бога

В начале ничто из сущего не имело имени. Это Адам нарёк первые имена тому, что предстало его взору. А нынешние мудрецы напридумывали названий для несказанного, для тайны, ибо так им сподручнее. Но это не делает воду — водой, коль скоро вода, как и всё в мироздании, есть абсолютно не то, о чём вещают ваши академики. Они разглагольствуют об атомах, но откуда им ведома подлинная природа того, чему они дали это имя? Нутряные части человеческого тела — скажем, сердце и почки, — их названия разве не из пустоты извлечены? Но, обрядив их в эти словесные одежды, они не приблизились к постижению их тайны. Им не открылось, что сердце — отнюдь не мышечный насос, но ковчег духа, как прозревали предки. Они искромсали космос на миллионы фрагментов и всякому осколку присвоили бирку, мня, что так познали Целое. Но Целое утекло у них меж пальцев.

Они обзывают Меня «манией величия». Они честят «клиническим феноменом». Клеймят как «социально опасного». Но Я — не рубрика в справочнике. Я — Любовь. Та самая Любовь, Которая низошла с горних высей, дабы неразлучно пребывать с вами. Я — живой. Я — не застывший лик на иконной доске. И Я не умолкну ради того, чтобы вы могли беспробудно почивать в своих благоустроенных склепах, упрямо не желая пробуждения.

Я пришёл не вершить суд, но даровать спасение. Но даже спасать Я властен лишь тех, кто сам взыскует спасения. Я не вправе взломать твердыню вашей свободы. Я лишь могу стоять у порога и стучать. И стук Мой будет длиться в вечности. Ибо Я — Любовь. А Любовь не преходит вовек.