Обо всём понемногу

Добрые люди

Это был один из самых страшных годов в моей жизни. Это был 1993 год. В январе 1992 года не стало моей мамы. В марте 1993 - погиб мой друг Серёжа, человек, которому я доверял и на которого я мог положиться даже больше, чем на себя. Мои друзья помогали мне, как могли, но дело было в том, что они сами были не в лучшем положении, чем я.

Я не буду описывать подробностей, я скажу так- что такое "голод", я знаю не понаслышке. Однажды вечером голод меня просто достал. Дома не было даже заварки. Денег, чтобы хоть что-то купить, тоже не было.

Я надел свое пальто, которое продувалось насквозь всеми ветрами - и вышел на улицу. Я долго топтался около подъезда, не решаясь куда-либо идти, но потом все же решился. Я пошел на хлебозавод. Он был не слишком далеко от моего дома. Погода была поганая- ветер. И моросил мелкий дождь.

Я добрался до хлебозавода, подошел к проходной и постучался. На мой стук из своей каморки выглянул старичок-вахтёр и спросил:

- Чего тебе?

Я честно ему ответил:

- Хлеба... хоть немного, если можно.

Старичок молча открыл дверь и пропустил меня. Показал рукой в темноту, в сторону светящихся окон цеха и сказал:

- Вон туда иди, сынок, скажи там, что тебе нужен хлеб.

Я пошел. Чем ближе я подходил, тем сильнее был запах хлеба, свежего,горячего хлеба... Вы понимаете, что такое запах хлеба для человека, который не ел два дня вообще ничего?Подошел. Цех был старый, светились окна, сложенные из стеклоблоков. Некоторые стеклоблоки были выбиты, я заглянул внутрь- на расстоянии полуметра от меня по конвейеру плыли буханки... Я отошел от окна и поднялся по коротенькой лестничке к двери цеха. Постучался и приоткрыл.В лицо ударил жар. В цеху было шумно, тепло и светло. И работали женщины, в белых халатах и колпаках,кто-то заправлял здоровенные тестомешальные машины, кто-то снимал с конвейера готовый хлеб, кто-то насыпал муку в какие-то емкости... Ближайшая ко мне женщина, уже пожилая, увидела меня и спросила:

- Чего тебе, сынок?

Я в этот момент яростно пытался протереть очки, которые запотели, как назло. Замерзшие пальцы не слушались.Наконец, протер, нацепил очки на нос и попросил:

- Если можно, хлеба. Пожалуйста.

Женщина ахнула:

- Да что ты стоишь там? Зайди внутрь хотя бы!Я зашел, потому что мое пальто совсем не спасало от холода.Я никогда не забуду, как несколько женщин просто впихнули мне в руки не одну, а три буханки хлеба. Горячего, с пылу, с жару. Я не выдержал, отодрал краюху и вгрызся в нее. Я грыз хлеб и благодарил:

- Спасибо вам, спасибо!Пожилая женщина отвернулась, чтобы я не заметил и смахнула слезу. Но я все равно увидел. Потом она посмотрела на меня и сказала:

- Сынок, ты приходи. Приходи еще, если надо будет хлеб.

Я бормотал слова благодарности и давился горячим мякишем. Потом поклонился им - и ушел. Старичок-вахтер выпустил меня на улицу:

- Сынок, если что, я тебя пропущу, приходи.

И я пошел обратно домой, прижимая к груди уже две с половиной буханки. Домой я донес две.

Я больше не ходил на хлебозавод. Не потому, что с того момента мои дела резко наладились, а потому что нельзя было злоупотреблять добротой этих замечательных людей- ведь им могло здорово влететь, мало ли...

Сейчас уже тот хлебозавод снесли, на его месте - "элитные новостройки". Но каждый раз, проходя по этой улице, я вспоминаю и доброго старичка-вахтера и тех совершенно замечательных, милых и добрых женщин, которые спасли меня от голода в тот холодный ноябрьский вечер.

И ругаю себя за то, что даже имен их не узнал.

Не узнал вот...

Но я их всех помню. И не забуду никогда.

P.S. Некий Сергей Шишковский с легкостью мерзавца взял и опубликовал этот текст от своего имени. Очень хотелось бы взглянуть в глаза этому субъекту. И плюнуть в них.

Дутики

Много лет прошло с тех времен, но даже сегодня, с высоты прожитых лет, я оборачиваюсь назад и думаю: «Как же мне удалось выжить тогда?»

1993 год… Страшный, мучительный, отвратительный год – таким он вошел в мою жизнь. Все мои немногие силы были направлены только на одно – выжить, выжить и ещё раз выжить. Я хватался за любую подработку, поскольку был ещё студентом пятого курса медицинского института – и моей стипендии, выдаваемой «в июле за ноябрь», едва хватало на пару пачек сигарет.

Я побывал разнорабочим («бери больше, кидай дальше, пока летит – отдыхай»), потом прибился к маляру – и тот взял меня в ученики, потом сварщик показал мне основы своего ремесла. Летом удалось устроиться курьером в информационное агентство – я разносил бюллетени по разным издательствам. Иногда пригождались и мои медицинские навыки – звали делать уколы, ставить капельницы…

…Была зима 1993 года. Как назло, она выдалась ветренной и снежной – хотя в наших краях снег достаточно большая редкость. Мой зимний гардероб, состоявший из пары старых свитеров, брюк из военного ПШ, потрёпанного пальто, которое сделало бы честь и огородному пугалу и абсолютно не сдерживало ветер, стремительно ветшал. Но главная проблема была в обуви.

Мои башмаки долго держались, но в конце концов прохудились. Протёрлась подошва сначала на одном, потом на другом башмаке – и это была катастрофа. Новые туфли или сапоги я не мог себе позволить, поэтому приходилось бегать по улицам едва ли не на цыпочках, стараясь обходить, насколько возможно, лужи и снег. Но, разумеется, ноги отчаянно мёрзли, поэтому я периодически заболевал – простуда и грипп стали моими постоянными спутниками.

Какое-то время удавалось держаться, просто подкладывая в туфли сложенные в несколько раз полиэтиленовые пакеты. Но и их хватало ненадолго, а ноги всё равно превращались в ледышки.

Как-то раз я сидел в своей холодной квартире, напялив на себя едва ли не всю одежду, чтобы хоть как-то согреться. Ремонт в квартире делал ещё мой дедушка лет 30 назад. Конечно же, от этого ремонта мало что осталось и в щелях окон и балконной двери противно выл ветер. Тускло горела люстра, периодически помаргивая – напряжение в сети было низким. Я зажёг все четыре конфорки на своей видавшей виды плите и переместился на кухню, закрыв дверь в комнату, чтобы хоть как-то согреться.

Тишину прорезал телефонный звонок – домашний телефон каким-то чудом работал.

- Привет! – в трубке раздался голос Зары. - О, Зара! – обрадовался я. – Привет!

Сказать по правде, одиночество очень сильно корёжило меня. Я был рад звукам человеческого голоса, даже если этот голос ругался матом. Но Зара ругаться не стала: - Послушай, ты мог бы приехать? - Конечно, Зара, а что случилось? - Видишь ли, Маше нужно сделать укол, а я сама не справляюсь…

Здесь надо пояснить, кто такие Зара и Маша.

С Зарой Алекперовой я познакомился пару лет назад, нас познакомила Алла Пашаева, бардесса и певица. Зара была намного старше меня, но мы как-то сразу перешли на «ты» и быстро нашли общий язык. У Зары был весёлый, дружелюбный характер – но при этом она не была размазнёй: ей приходилось тянуть на себе старенькую маму и дочь Машу, которой на тот момент было то ли 11 то ли 12 лет. По профессии Зара была программисткой-системщицей. А ещё у неё был старший брат Заур, которого я знал только заочно: на момент нашего знакомства с Зарой он уже уехал в Америку.

Зара никогда ничего не рассказывала о себе. Её историю я узнал от Саши Пашаева, мужа Аллы.

Зара вышла замуж поздно, соответственно, и рожать ей тоже пришлось поздно. Но родилась прекрасная девочка, Маша – и всё шло хорошо до того, как ей исполнилось 2 месяца. И вот тут… У Маши оказался врождённый порок – аневризма сосуда головного мозга. И через два месяца после рождения эта проклятая аневризма лопнула. Кровоизлияние в мозг. Две недели в реанимации. Зара всё это время не отходила от дверей отделения, стояла и молилась: «Господи, верни мне дочь. Я никогда больше ничего у Тебя не попрошу» - и её молитвы были услышаны. Но несчастной матери вернули слепого, глухого и полностью парализованного ребёнка…

Я до сих пор не знаю, как Зара просто не сошла с ума. Муж, узнав о случившемся, бросил её со словами: «На кой ты мне нужна с инвалидом». Врачи начали деликатно давать Заре советы, мол, сдайте вашу дочь в приют, она всё равно не жилец. Вы молодая, вы сможете ещё родить… Но Зара просто молча помотала головой и прижала к себе свою малютку.

На четыре года Зара просто ушла из жизни. Она неотлучно сидела у кроватки Маши, рассказывала ей сказки, зная, что малышка ничего не слышит. Трясла над ней погремушками, зная, что она ничего не видит. Делала ей массаж, сгибала и разгибала ручки и ножки, чтобы не атрофировались мышцы. Брат помогал ей деньгами, сама Зара тоже зарабатывала, как могла, беря работу на дом.

И случилось чудо. Материнская любовь… силы небесные, есть ли что-то на свете сильнее? Зара заметила, что Маша начинает реагировать на звуки, начинает моргать глазками, пытается сфокусировать взгляд… Потом девочка начала шевелиться, пусть неуверенно, пусть с гигантским отставанием, но это всё равно было чудо. Зара продолжала с упорством бульдозера отвоёвывать у болезни своё дитя.

Когда я познакомился с Зарой, она представила мне Машу – девочка бегала, прыгала, видела, слышала и говорила. Но, конечно же, последствия катастрофы остались – такие болезни не проходят бесследно. У Маши были, хоть и редко, судорожные припадки, сходящееся косоглазие (она носила очки) и некоторые расстройства поведения. Но в целом для своего возраста Маша вела себя вполне адекватно.

Бедной девочке, конечно, приходилось принимать лекарства и делать уколы. Уколы Маша яростно ненавидела и сопротивлялась им, как могла. Пока Маша была маленькой, Зара делала уколы сама, но девочка росла…

Ехать к Заре мне предстояло на другой конец города. Я быстро собрался, собственно, и собирать было особо нечего – застегнул на себе пальто, сунул ноги в башмаки с пакетами внутри – и вышел на улицу.

Ветер радостно принял меня в свои объятия. Закрывая лицо куцым воротником пальто, я потопал на автобусную остановку – ехать было долго и ещё и с пересадкой.

Поездка была обычной: я просто сидел и пялился в окно автобуса, мысли текли своим чередом. Через часа полтора я высадился на остановке и подошёл к дому, где жили Зара и Маша. Было уже темно и на улице лежал снег.

-Ой, заходи, заходи скорее! – Зара открыла дверь и улыбнулась. Я ввалился в тускло освещённую прихожую и неловко затоптался. - Привет, дядька! – из-за дверного косяка выглянула Маша. – Ты чего пришёл? - Маша! – строго сказал Зара. – Не мешай, сейчас дядя зайдёт в комнату, там поговорите. Я стянул с себя пальто и скинул башмаки. Прошёл в комнату, уселся на диван. Маша стояла посреди комнаты и разглядывала меня сквозь очки. Зара принесла чай – он был очень кстати. Я обхватил объемистую кружку руками и отхлебнул. Маша пристально смотрела на меня. - А я тебя сейчас изнасилую! – вдруг громко заявила она. Я поперхнулся чаем и уставился на Машу. - Зара! Это чего вот такое сейчас было? – только и смог я спросить. - Ой, Мур! – отмахнулась Зара.- Не обращай ты внимания, это я сегодня сказала, что меня на работе просто изнасиловали – а для неё это новое слово, вот и говорит его не к месту. Знаешь, что она заявила, когда узнала, что ты едешь? - Не-а. И что? - «Сейчас сюда приедет дядька и я его изнасилую!» — вот так! Маша тем временем смеялась. Потом она повернулась и ушла в соседнюю комнату. - Ну что? – я потёр согревшиеся руки. – Давай приступим? Мне ещё обратно ж ехать. -Да, конечно, да! – Зара показала мне на небольшой столик в углу комнаты, прикрытый большим полотенцем – Вот там всё. Помочь? - Да нет, сам справлюсь. – я откинул полотенце и увидел маленький хромированный стерилизатор, пинцет, флакон с лекарством и рядом коробочку с ватой и пузырёк со спиртом. Я открыл стерилизатор – внутри поблескивал стеклянный шприц и лежала пара иголок. Зара уже стояла рядом с чайником. Мы налили воду в стерилизатор и я, ухватив его полотенцем, потащил его на кухню. Я поставил стерилизатор на конфорку, и он почти сразу начал тихо бормотать. Значит, скоро закипит. Мы с Зарой сидели на табуретках около плиты, за окном посвистывал ветер. - А знаешь, - вдруг сказала Зара. – Я ведь Машу к докторше отвела. К той самой докторше, которая на ней тогда поставила жирный крест, мол, калека, да и всё, избавляйтесь лучше. - И как прошла встреча? – я заинтересованно посмотрел на Зару. - Ну как? – Зара улыбнулась. – Она Машу, конечно, не узнала. А я с собой эпикриз прихватила, где Маше приговор вынесен был – и её подпись под этим эпикризом стояла. Я эпикриз на стол ей положила и, пока она его читала, тихо, не повышая голоса, высказала ей всё, что думала. О ней самой и о её профессионализме. Я представил себе эту сцену и поёжился. Зара не позволяла себе нецензурщины – но и без неё могла так уничтожить морально человека, что любо-дорого. Мне доводилось видеть, как пару раз Зара ставила на место обычных трамвайных хамов – те потом долго не могли прийти в себя. И при этом – ни единого матерного или нецензурного слова. - И что дальше? – я покосился на стерилизатор, который бормотал всё громче и громче. - Она мне эпикриз швырнула и закричала: «Она всё равно никогда не будет нормальным человеком!». - А ты? - А я ей улыбнулась и сказала Маше: «Маша, скажи тёте: «До свидания!»» И Машка ей рукой помахала и крикнула: «До свидания, тётя!» Ты бы лицо докторши видел, Мур! Стерилизатор прекратил бормотать и начал глухо бурлить. - Так, Зара, кажись, сварился наш шприц. Давай полотенце. Стерилизатор вернулся на столик в комнате, я, опять же, при помощи полотенца, открыл его и мне в лицо ударил горячий пар. - Отлично! – я ухватил пинцетом шприц, выудил его из кипятка и принялся вталкивать в него горячий поршень. Он поддался не сразу, и я пару раз чертыхнулся сквозь зубы. Потом последовала игла, я уложил собранный шприц в перевёрнутую крышку стерилизатора и взялся за флакон с лекарством. Сдёрнул жестяной колпачок, проткнул резиновую пробку иглой и набрал лекарство в шприц. Зара тем временем смочила спиртом клочок ваты. - Ну что, готов? – Зара стала серьёзной. – Смотри, Машка сейчас ох, как биться будет. - Да вроде готов, - я пощёлкал ногтем по шприцу. – Давай делать уже. Зара кивнула и ушла в комнату, в которую до того зашла Маша. Через пару секунд оттуда донесся дикий визг: - ААААААААА! НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ! НЕ ХОЧУУУУУУУ! НЕЕЕЕЕЕЕ! - Маша! – голос Зары был ледяным. – Давай, всё равно сделаем же! И чем сильнее ты сопротивляешься, тем больнее будет! Успокойся! - НЕЕЕЕЕЕЕ! ААААААААА! Я положил шприц обратно в крышку и двинулся на помощь Заре. Открыл дверь комнаты и увидел, как Зара тянет Машу к двери, а та истошно вопит и цепляется за какой-то комод. Я попытался разжать пальцы девочки, но она вцепилась в этот несчастный комод с недюжинной силой. В конце концов мне удалось отодрать машины руки от комода и мы с Зарой принялись укладывать девочку на кровать. Никогда не думал, что одиннадцатилетняя девчонка может так лихо сопротивляться! Дважды я получил под дых, причём довольно сильно – во второй раз меня согнуло пополам, Зара отлетела от удара ногой, Машка вдобавок ещё пустила в ход зубы и ногти – но в конце концов нам удалось уложить её на кровать ничком. Маша грызла подушку и яростно колотила ногами матрас. Зара навалилась ей на спину: - Шприц давай, Мур! Скорее! – лицо Зары раскраснелось, волосы были растрёпаны. Я рванул к столику, схватил шприц и с ходу вогнал иглу Машке в пятую точку. - УАААААААААААЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙ! – взвыла Маша и напряглась так, что шприц вырвался у меня из руки. Я успел перехватить его и надавил на поршень. - Я ТЕБЯ ИЗНАСИЛУЮЮЮЮЮ! – заорала Маша в подушку. - МАША! ТИХО! – повысила голос Зара. Шприц опустел. - Зара, всё! Отпускай её! – Я выдернул шприц и сжал его в кулаке. Зара отпустила Машу. Девочка поднялась, поправила юбку и злобно посмотрела на меня. - Ненавижу тебя, дядька! – громко, но без слёз сказала Маша. – Ненавижу! Я вздохнул: - Что ж, придётся с этим жить теперь. Главное, что тебе теперь получше будет. - Маша, - спокойным тоном обратилась Зара к дочери. – Ты полежи пока, ладно? А я дядю провожу и приду к тебе. - Ладно. – Машка шмыгнула носом и исподлобья посмотрела на меня, но ничего больше не сказала. Мы с Зарой вышли из комнаты Маши и я направился в прихожую. Натянул на себя волглое пальто и взялся за башмаки, прикидывая, как же мне теперь добраться до дома – было уже довольно поздно и автобусы запросто могли не ходить. - Ой! Мур, погоди! – Зара открыла дверцу кладовки и принялась в ней копаться. – Погоди, я ж забыла совсем! - Зара, если ты насчёт денег, то иди на фиг.– начал было я, но Зара, вынырнув из кладовки, протянула мне пару великолепных сапог из тех, что называли «дутиками». Такие сапоги были у Вовки из мультика «Возвращение блудного попугая». У них была резиновая подошва- вездеход и тонкий нейлоновый верх, а внутри они были проложены поролоном. Их можно было затянуть наглухо шнурком, который располагался наверху голенища, вокруг ноги. Дутики были роскошного «электрического» цвета с оранжевыми вставками. Они смотрелись, как сапоги какого-нибудь космонавта из мультика. - Зара! Это откуда?! - От брата остались, от Заура. – слегка смутилась Зара. – Ты примерь, вдруг размер не тот? Я обул дутики. Они пришлись как раз по ноге. Я сделал пару шагов по прихожей. - Ну как? Нормально? – Зара смотрела на меня. - Да не то слово, Зара! Спасибо! - Носи на здоровье! Ну беги, а то не успеешь на автобус. И да, вот твои старые башмаки, - Зара протянула мне полиэтиленовый пакет, в котором уже покоилась моя старая обувка. Спускаясь, я помахал ей рукой с лестницы и вышел на улицу. Впервые за долгое время я не боялся промочить ноги, мне стали нипочём лужи и снег. И даже моё пальто, собравшись с силами, успешно отражало атаки ветра. -«У-ра, у-ра, - закричали тут швамбраны все!» - даже запел я тихонько, злобно попирая дутиками ненавистный снег. – «У-ра, у-ра! - и упали» -нет, вот падать я теперь точно не буду! – сказал я сам себе вслух и бодро зашагал к автобусной остановке. Автобуса не было и не было, но мне был не страшен мороз, не страшен ветер и снег – у меня были замечательные дутики, которые грели мне ноги и не давали скользить. Автобус так и не пришёл. Я прикинул время – и отправился к метро, был шанс успеть на последний поезд. Идти было далеко – километра этак три, но я не замечал усталости, я шагал, сжимая в руке пакет со своими старыми скорбными башмаками и улыбался. На последний поезд я всё-таки успел. Бодро выскочил из метро, дошагал, опять же, пешком, до дома, открыл дверь и принялся разоблачаться. Мне было тепло. Я скинул дутики, вымыл руки в ванной комнате, погасил свет и улегся спать. Среди ночи я вдруг проснулся и сердце замерло: а не приснилось ли мне это всё? Я поднялся с кровати и прошлёпал в прихожую. Рядом с дверью стояли мои дутики. Они даже вроде бы неярко светились в темноте. «Не приснилось.» - мелькнула мысль облегчения в голове. Я вернулся в кровать и закрыл глаза. Дутики. Тепло теперь. Теперь полегче. Теперь будем жить.

Как мы коллегу сигареты стрелять отучили

Когда я в 90-х работал на "скорой", у нас на подстанции был один такой "ворошиловский стрелок". Никогда не покупал сигареты, зато "стрелял" только в путь.

Утро. Пришёл на смену, переоделся, переложил из куртки в карман халата пачку сигарет и зажигалку. Сигареты купил в киоске, круглосуточном, кстати, метрах в 50 от подстанции.

"Стрелок" увидел у меня в руках сигареты:

- Мур, дай сигарету!

- На, держи.

Где-то через час:

- Дай еще сигаретку, а?

- Ладно, бери.

Еще через пару часов:

- Сигареты не будет?

- Черт с тобой, возьми.

В общем, "стрельба" продолжалась почти весь день. Попутно были "обстреляны" и другие мои коллеги.

Ночь. Сверился с очередью - я едва ли не последний в ней, значит, можно немного покемарить. В пачке- последняя сигарета. Поколебался - выкурить её сейчас или оставить на утро- пилить до киоска было неохота, устал. Из-за плеча высунулся "стрелок".

- О, Мур, покурим?

Я повернулся к нему:

- Слушай, а что ты никогда сигарет не покупаешь? Денег нет, что ли? Ну так на, вот тебе деньги, сбегай там в киоск, возьми пачку, а я тебя угощу за это.

- А...а...? Что?

- Что "что"? Деньги наши - ноги ваши, все, как полагается. Так идёшь или нет?

Нас слушали все коллеги, кто не был на вызове. Раздались смешки.

"Стрелок" начал медленно багроветь:

- Я тебе что, мальчишка на побегушках?!

- А я тебе что, бесплатный магазин? В общем, так, или возьми деньги и иди за сигаретами или отцепись на хер.

"Стрелок" сдулся. Некоторые коллеги уже открыто смеялись над ним.

Сигарету я выкурил сам. Утром пошел в киоск и купил новую пачку.

У меня лично "стрелок" больше не делал попыток одолжить сигарету. Но мой метод взяли на вооружение и другие коллеги - едва он пытался попросить курево у кого-то ещё, ему сразу предлагали деньги и звучала фраза: " держи деньги, бедняга, дуй за сигаретами".

В итоге- отучили напрочь.

Леденцы дяди Миши

Была у нас в начале 80-х контора, где, как говаривал герой этой истории, "доводили до ума ЭВМ". В те времена ЭВМ были весьма почтенных размеров и размещались в почтенных же размеров залах с кучей кондиционеров. Их приходилось налаживать и настраивать, занимался этим целый коллектив лаборатории, в которой и работал дядя Миша, увы, ныне покойный.

Дядя Миша был высоким, худощавым и носил очки в тяжелой роговой оправе, как физики-ядерщики в советских фильмах. Он был из тех, кого называют "электронщиками" .Я помню его, дядя Миша частенько приходил к нам домой и ремонтировал вечно глючащий ламповый телевизор "Берёзка". Курил он много- и всегда "Приму". Он частенько оставлял пачку этой самой "Примы" на столе - и её " расстреливали" втихаря, впрочем, не наглея. Дядя Миша относился к этому спокойно. Но однажды он решил бросить курить.

Сказано- сделано. И дядя Миша начал покупать вместо "Примы" леденцы монпансье в жестяных коробочках. Надо сказать, они вполне заменили ему сигареты. Но привычка забывать коробочку где-нибудь на столе в лаборатории или на какой-нибудь консоли у него осталась - и коллеги не замедлили этим воспользоваться. Теперь "обстрелу" начали подвергаться леденцы. Сначала дядя Миша, опять же, реагировал спокойно. Но как-то раз, открыв забытую коробочку, он увидел, что она пуста.

На следующий день дядя Миша - он был начальником лаборатории- попросил коллег задержаться на пять минут после работы, мол, будет собрание. Очень короткое собрание.

Все расселись вокруг длинного рабочего стола, дядя Миша стоял в его главе.

- Так, коллеги, все собрались?

- Да, Миша, давай начнём.

- Ну давайте! - и с этими словами дядя Миша достал из кармана жестянку с монпансье. Он молча поставил её на стол, открыл, достал оттуда парочку леденцов, положил в рот, молча покатал там их несколько секунд, потом достал и положил обратно в коробочку. Закрыл крышку:

- Вот, собственно, всё. Большое спасибо, всем до свидания.

Лица некоторых коллег отчетливо приобрели нежно-зелёный оттенок. Остальные не совсем поняли:

- Миша, это всё?

-Да, это всё. До завтра.

С этого момента дядя Миша мог оставлять свою коробочку с монпансье где угодно - она пользовалась неприкосновенностью золотого запаса в Форт-Ноксе.

Вот так, без скандалов и разборок дядя Миша отучил коллег от привычки тырить леденцы.

Победившая Войну

Это был 1996 год. Я тогда работал в гуманитарной организации, мы ездили, как принято говорить, "по местам компактного проживания беженцев" и раздавали, разумеется, бесплатно, лекарства. Многое пришлось повидать за четыре года работы с беженцами. И вот один случай, который навсегда врезался в мою память.

Мы приехали к беженцам в очень глухое место - настолько глухое, что там не было электричества, о таких вещах, как водопровод и газ, я просто не говорю. Люди жили в землянках. Я тогда, признаюсь, впервые увидел землянку и на всю жизнь запомнил, что землянка - просто благоустроенная могила. Наша машина, видавшая виды "Нива", остановилась неподалёку и мы принялись выгружаться.

- Ииииии! Опять ваши лекарства рассыпались,доктора, опять эта фигня по всему багажнику!- ругался наш шофёр, бывший военный по имени Баршад.

- Не ворчи, ну что ты ворчишь и ворчишь, вот помоги собрать лучше, - я тоже нагнулся над открытым багажником "Нивы".

- Да собрал уже, на вот, держи!- лекарства у нас хранились в большущем овальном пластиковом корыте, почему-то ярко-красного цвета.

- Погоди, а где разместимся-то?

- Да сейчас спрошу... Эй, мужики, куда пройти можно доктору?

От группки стоящих недалеко мужчин отделился один и показал на вход в землянку:

- Вот сюда, доктор, спускайтесь, там и стол есть и стулья.

Я кивнул, взялся за ручки достаточно тяжёлой ванны, вытащил её из багажника - и начал спускаться в землянку, нащупывая ногой ступени. Земля была влажная и я боялся поскользнуться и полететь вниз, тем более, что руки были заняты. Но обошлось, я спустился - и замер, сделав едва пару шагов. В землянке было темно и стоял тяжёлый запах сырости. Глаза не привыкли к темноте и я стоял, адаптируясь. Но вот прошла минута, другая - и я начал различать предметы скудной обстановки. Стены землянки были обтянуты полиэтиленовой плёнкой, но это всё равно не спасало от сырости. На каких-то картонных подстилках лежали тюфяки - если так можно назвать мешки, набитые тряпьём и обрывками шерсти. Слева, в шаге от меня, стоял самодельный стол из неоструганных досок и пара колченогих стульев без спинок - вероятнее всего, добытых с какой-нибудь свалки.

Глаза окончательно привыкли к темноте - и я сделал шаг вперёд, подходя к столу. Корыто с лекарствами я по-прежнему держал в руках. Но тут мой взгляд привлекло какое-то движение в самой глубине землянки. Я, не выпуская корыта, подошёл поближе...

У дальней стены землянки, завешанной драной простынёй, сидела маленькая девочка. Лет трёх- четырёх. На меня она не обращала ни малейшего внимания. Она сидела на корточках, на ней было потрёпанное платьице и сандалики. Перед девочкой стояла маленькая кроватка, грубо вырезанная из полена, а на кроватке был тоненький матрасик, сшитый из лоскутков. Я смотрел, не отрываясь, руки прикипели к ручкам корыта. Девочка укладывала на кроватку самодельную лоскутную куколку. Она уложила её на кроватку и заботливо укрыла тряпочкой, которая изображала одеяло. А потом начала петь кукле колыбельную песню и качать её в кроватке.

Я оцепенел. Я стоял и смотрел на Девочку, Которая Победила Войну. На Девочку, которая осталась ребёнком, которую не сломили все те ужасы, что ей, маленькой, пришлось пережить, не сломили те страшные условия, в которые она попала, не сломила жизнь под землёй, в окружении сырых и глухих стен. Девочка осталась девочкой, она баюкала свою тряпичную дочку и пела ей колыбельную песню.

И перед этой малышкой отступила Война. Ничего она ей сделать не смогла.

Я хотел окликнуть девочку - но не смог вымолвить и слова. Горло буквально переломил жестокий спазм, я только тогда понял, что плохо вижу - слёзы текли из глаз. Я постарался сдвинуться с места и мне это удалось. Я развернулся и двинулся к выходу. В ушах стояла звенящая тишина.

Как я поднялся по ступеням, не помню. Не помню, как оказался на вольном воздухе. Я видел, как ко мне бежали люди, как подскочивший Баршад рвал у меня из рук корыто с лекарствами - а я не отпускал его, как мужчины-беженцы тормошили меня, что-то спрашивали - а я не мог, не мог ничего сказать.

Потом вернулись звуки, я проморгался - и вернулось зрение. Я смог выпустить из рук корыто. Баршад поставил его на землю.

- Доктор, что с тобой?! Ты там что увидел?!

- Баршад, не спрашивай, - я еле выдавил из себя слова. - Не спрашивай. Но я туда не пойду больше. Давай вот здесь где-нибудь разместимся, не получится - из машины лекарства раздадим.

К чести нашего шофёра должен сказать, что он не стал задавать глупых вопросов. Видимо, понял, что не надо.

Мы уехали оттуда, я сидел в машине молча и курил с остановившимися глазами. Хотя обычно любил пошутить, поболтать или рассказать какой-нибудь анекдот.

Потом беженцев переселили из землянок, работала другая наша программа - Шелтер, тамошние ребята строили из кубика-ракушечника маленькие домики для беженцев, с минимальными удобствами, конечно, но там хотя бы было сухо и тепло и было электричество. Больше мы не ездили в то место, где, наверное, и по сей день стоят землянки. Я больше не видел Девочку, Победившую Войну.

Но помнить её буду всегда.

Перелом

Жара. Даже открытые окна машины не спасали, а кондиционера в «Ниве» не было отродясь. Мы ехали по просёлочной дороге в облаке пыли,закрывая платками рты и носы. Пыль проникала повсюду, а закрыть окна было нельзя – запросто можно было задохнуться.

Путь наш лежал в то, что с великим трудом можно было назвать деревней. Глинобитные мазанки, землянки. Но электричество было – какой-то местный умелец ухитрился прицепить кабель к проходившей неподалеку линии электропередач и таким образом в этом поселении появился свет.

Вот с водой в этом месте были куда более серьёзные проблемы. Иногда, когда удавалось заработать какие-то деньги, местные жители скидывались и тогда к ним приезжала водовозка, заполняя все годные для этого ёмкости водой. Если же денег не было, то приходилось выходить из положения, гоняя осликов до ближайшего родника, который находился этак километрах в пяти от поселка.

В общем, место было, скажем так, не из приятных. Мы приехали, остановили машину около одной из мазанок, откуда сразу выскочил хозяин и гостеприимно засуетился:

- О! Доктора, доктора, добро пожаловать, заходите! Заходите домой! Эй, жена! Заваривай чай, доктора приехали!

Мы - я и медсестра Зарифа, жена нашего шофера, бывшего военного по имени Баршад, прошли внутрь. На полу лежали изрядно потертые, но чистые коврики. И было хоть немножко прохладнее, чем снаружи, где остался Баршад, который привычно открыл капот своей «Нивы» и начал что-то налаживать в её потрохах.

- Эй, сельчане! Эй, народ! Доктора приехали! У кого какие проблемы есть, идите, лекарства привезли! – на крыльце разорялся хозяин дома, в то время как его жена уже несла чайник и стаканы на подносе.

Я налил себе чаю и отхлебнул. Привычка пить горячий чай в любую жару надолго въелась в меня после работы в районах. Так там поступали все.

Потихонечку начали подтягиваться беженцы – именно они и составляли население этого посёлка, у которого и названия-то толком не было. Сыпались жалобы на боли, спазмы, бессонницу, головокружения, чесотку, разные кожные заболевания – в общем, то, что неизбежно сопровождает людей, когда они живут в отвратительных условиях.

Как это бывало обычно, после первой волны страждущих образовался перерыв и мы получили возможность допить остывший чай.

У двери послышался шорох и внутрь домика проскользнула тень. Эта тень оказалась небольшого роста женщиной в платье с длинными рукавами. Она подошла ко мне, баюкая одну руку другой.

- Что случилось? Что с вами? – спросил я.

Женщина не поднимала головы:

- Доктор, - прошелестела она, — вот рука у меня сильно болит, можно таблеток каких?

Я надел перчатки:

- Давайте посмотрим вашу руку, разберёмся, какие таблетки лучше. – я принялся закатывать рукав платья. Женщина помогала мне здоровой рукой.

Наконец нам удалось закатать рукав, и я ошеломлённо уставился на то, что открылось моим глазам. Рука была почти чёрного цвета чуть ниже локтевого сустава, чудовищно распухшая – все признаки перелома были, как в учебнике.

- Как это случилось? Давно? – не спуская глаз с пострадавшей руки, спросил я.

- Неделю назад… - женщина говорила очень тихо.

Медсестра Зарифа обратилась к ней:

- Говори, не бойся! Что случилось?

Неожиданно женщина залилась слезами:

- Не говорите никому, это муж… Муж меня побил, палкой! Мы поругались, вот и… - дальше говорить она уже не могла. Зарифа обняла её.

- Ну что ты, ну успокойся, сейчас мы всё сделаем. – Зарифа смотрела на меня. – Что будем делать, доктор?

- Зарифа, её надо в больницу. Здесь я ничего сделать не смогу, сама понимаешь. Это перелом. Причём, кажется обеих костей. Ты пойди к Баршаду, скажи, что поедем сейчас не на базу, а в больницу. Пусть уже заканчивает нашу таратайку латать. Ехать надо.

Зарифа кивнула:

- Да, доктор, - и вышла из домика.

Женщина подняла глаза на меня. По её щекам текли слёзы.

- Доктор, а таблеток нельзя мне? Муж меня убьёт… Он мне и говорить об этом запретил, сказал, если спросят, скажи – упала неудачно.

У меня от ярости потемнело в глазах.

- Нет. – я нарочито говорил резко, нельзя мне было давать волю эмоциям. – Нет, нельзя. Помочь тебе смогу только в больнице, я тебя туда отвезу.

- Доктор, тогда я пойду соберу вещи, мне ведь там остаться придётся, в больнице?

Я кивнул:

- Да, соберись. Халатик, тапочки, кружку-ложку, вот так. По минимуму. И поскорее, ладно? Я тебя буду ждать здесь.

- Хорошо, доктор! – и женщина выскользнула тенью из дома.

Когда она вышла, ко мне подошёл хозяин мазанки:

- Напрасно ты это делаешь, доктор. – начал он без угрозы, но явно неодобрительно.

- Что? Что это я делаю напрасно?

- Дал бы ты ей таблеток, рука как-нибудь зажила бы. А так сейчас ты её в больницу повезёшь, там врачи ментов вызовут, она им расскажет, как всё было, мужа арестуют, срок дадут… Ты семью разрушаешь, понимаешь?

Этот поворот был для меня настолько неожиданным, что я не нашёлся, что ответить, сразу. Но через несколько секунд слова нашлись:

— Значит, пусть у неё рука сгниёт, да? Значит, пусть она сама умрёт от гангрены? Ты видел, какого цвета у неё рука? Видел? Но зато семья сохранится, вот так лучше, конечно!

- Э, доктор, сам знаешь, что делать. – с этими словами хозяин дома вышел наружу. Я ждал. Ещё через минуту в дверь проскользнула женщина с изрядно потрепанным целлофановым пакетом.

- Доктор, я готова. Только… - она замялась.

- Ну говори, что ещё? – я никак не мог избавиться от чувства нереальности происходящего после разговора о «семье».

- Они там собрались, доктор. Они там стоят. Шли за мной.

- Кто? Кто там ещё?! – я поднялся и вышел наружу.

Яркое солнце заставило меня прищуриться. Метрах в пяти от входа в дом стояла наша «Нива», а рядом с ней – Зарифа и Баршад. Зарифа качала головой, лицо её было бледным, а Баршад механически протирал руки тряпкой.

Все эти пять метров между нами были заполнены людьми. Похоже, собралась изрядная часть населения поселка.

- Так, дайте нам пройти, - я обратился к собравшимся.

- Э, доктор! – в разговор вступил какой-то старик, - ты куда её везти собрался?

- В больницу. У неё сломана рука.

- Ты знаешь, лучше дай ей таблеток, а завтра мы сами её отвезём.

Я уже понимал, чего добиваются сельчане. «Сохранить семью».

- Нет. – я добавил в голос холода. – Я отвезу её сейчас. Дайте пройти. Времени терять нельзя.

- Ээээ, доктор! Тебе кто дал право семью разрушать?

- Семью?! - я уже еле сдерживался, чтобы не залепить по роже этому «блюстителю семейного кодекса». – Семью?! Это семья, где руки ломают палкой? Да?!

- Э, доктор! Это их дело, семейное! Они пускай сами решают! Ты бы хотя бы у её мужа разрешения спросил!

- Разрешения?! У мужа?! Где он?! Тащите его сюда!

- А вот, вот он! – толпа выплюнула плешивого субтильного мужичонку в грязных брюках и рубахе. Тот сразу взял агрессивный тон.

- Э, ты! Тебе кто разрешил жену от мужа забирать?!

Я шагнул с крыльца:

- Слышь, скотина! Во-первых, разговаривай повежливее, иначе я тебя быстро успокою! Во-вторых, а ну пшёл отсюда, мразь! С дороги!

Меня уже трясло крупной дрожью. Краем глаза я увидел, что Зарифа отходит за машину, а Баршад держит в руке монтировку, явно готовясь идти мне на помощь.

- Я сам её отвезу! Я не даю разрешения! – завизжал мужичонка. – Не даю! Я сам завтра отвезу!

За спиной этого мужчинки что-то загудела толпа.

- Не ори! – я оттолкнул мужичка. – Всё, с дороги, говорю!

И я шагнул в толпу. Толпа расступилась. Сердце бешено колотилось у меня в груди. Я не оглядывался, но знал, что женщина идёт за мной.

Мы сели в машину, Зарифа помогла бедной женщине забраться на заднее сиденье. Баршад дал сигнал, развернулся и мы покатили к выезду на трассу.

- Доктор... - Зарифа коснулась моего плеча с заднего сиденья машины.

- Да? – я обернулся к ней.

- Сильно ты рисковал сейчас, доктор. Тебя и убить могли.

Я криво улыбнулся.

- Не сегодня, Зарифа. Кишка у них тонка. – я достал из кармана пачку сигарет.

Закуривая, я сломал сигарету и две спички. Руки тряслись. Страх пришёл почему-то именно теперь. Когда вроде бы все опасности остались позади.

Женщина на заднем сиденье сгорбилась, прижимая сломанную руку к животу. Она не произнесла ни слова до того, как наша «Нива» не остановилась перед зданием районной больницы.

Я вылез из машины, проводил бедную женщину в приемный покой, передал коллегам, а заодно оставил им немного бинтов и антибиотиков – в те годы с ними было тяжело в районных больницах.

***

Прошла пара месяцев. Разумеется, я помнил и про этот случай, и про эту женщину, но у меня никак не получалось съездить вновь в этот посёлок. Как я потом узнал, главврач специально так составлял график, чтобы я не попал туда – видимо, опасался последствий. Что меня всё-таки убьют.

Раз в неделю у нас был «поликлинический день» - нам выделили комнатушку в районной поликлинике, и мы сидели там целый день, принимая тех, до кого не смогли доехать и кто сам приезжал в райцентр.

Вот в один из таких поликлинических дней я и сидел в комнатушке и ждал пациентов. Открылась дверь, на пороге стояла пациентка.

- Заходите! – я заполнял журнал. – Что у вас болит?

- Доктор! Не узнаёте меня?

Я поднял голову. Женщина смотрела на меня и улыбалась.

- Простите... Стойте! Это же... как рука-то? Зажила?

- Да, доктор! Зажила! Спасибо вам!- и женщина подняла руку и помахала ею.

- А что муж? Не приехал за вами?

Женщина рассмеялась:

- Во-первых, он мне больше не муж, доктор. Во-вторых, как мы уехали, он сразу из деревни сбежал. Но его поймали! На самой границе, он хотел в Грузию убежать!

- А в деревню вы вернулись?

- Только чтобы вещи забрать. Я к своему двоюродному дяде переехала, попросилась. И к райцентру ближе и условия получше.

- Ну и славно, - улыбнулся я. – Сейчас рука не беспокоит?

- Иногда, - женщина смутилась. – Иногда болит. А можно мне...

- ...таблеток? – подхватил я. – Вот сейчас можно!

Я насыпал в пакетик таблеток Ибупрофена и протянул женщине.

— Вот, это неплохое обезболивающее. И воспаление тоже снимает.

- Доктор, спасибо! А как вас зовут?

- Да какая разница... – но имя мне назвать пришлось.

- А меня зовут Фарида. Еще раз спасибо вам, доктор! – и женщина вышла из поликлиники.

Я посидел в комнатушке ещё минут пять и вышел во двор поликлиники. Достал сигарету ,чиркнул спичкой, затянулся и выпустил дым в небо.

Сквозь листву светило солнце, но было не жарко.

Было хорошо.

Аврора Евлахская

Произошла эта история в бытность мою сотрудником гуманитарной организации. Мы тогда ездили по районам и раздавали беженцам гуманитарную помощь – мыло, продукты, лекарства… Много чего довелось повидать – и смешного и страшного, и грустного.

Руководство нашей организации состояло целиком и полностью из иностранцев. И вот как-то раз на нашей базе в Евлахе…

Я отлично помню этот день. Вернувшись с работы на базу (собственно, говоря, база представляла из себя обычный дом, где мы все и оставались), я увидел во дворе начальственную «Ниву» - бордового цвета, всю увешанную наклейками и с длиннющей антенной впереди. - Хм, интересно, кого это чёрт принёс? – подумал я вслух и направился внутрь дома. Глаза не привыкли к полутьме коридора после яркого солнечного дня и двигался я почти на ощупь. Неожиданно моя правая нога наступила на что-то мягкое. Это «что-то мягкое» завозмущалось в темноте на странном английском языке с непонятным акцентом. Я испуганно отступил назад и выбрался опять во двор, не отрывая взгляда от дверного проёма. Вслед за мной, что-то тараторя на наречии рассерженных воробьёв, выбралась миниатюрная пожилая женщина с азиатскими чертами лица. Таня- повариха наблюдала за этой сценой, стоя на площадке второго этажа дома.

- Ну чего? Познакомился? – ехидно поинтересовалась она сверху. - Тань, а кто это вообще? – глядя на продолжавшую что-то чирикать женщину, спросил я. - А, ну знакомься тогда – это Аврора. Наш новый координатор. «Ох, ёёёёё…» - пронеслось у меня в голове. «Неплохо же я знакомство начал!» Аврора повозмущалась немного ещё и утихла. На меня она глядела снизу вверх. Мне на ум пришли слова старшины Васкова: «Ну это… вам по пояс будет». Аврора действительно была росточком с сидячую собаку. Потом мой вездесущий напарник Кямиль, который знал всё про всех, рассказал, что Аврора – очень общественно активная дама, что родом она с Филиппин, что она персональный пенсионер от ООН, что ей за 60, но она и не думает сидеть дома, а продолжает ездить по миру и работать. И вот добралась она и до наших краёв. Причём приехала она не одна, а с помощницей- американкой, которую звали Мэри. Мэри была почти одного роста с Авророй. Кямиль, увидев их вдвоём, фыркнул: - Их что, на вес подбирали, что ли? Аврора оказалась незлопамятной, довольно добродушной и очень энергичной особой. В уютном офисе ей не сиделось, и она предпочитала ездить по деревням и базам с проверками, аудитами, указаниями – причём машину она водила сама, хотя по статусу ей полагался водитель. После того, как Аврора съездила пару раз в районы, там начали появляться легенды о пустой машине, которая ездит сама собой. Я своими глазами видел, как Аврора забирается в «Ниву» - её голова сначала напрочь скрывалась за приборной панелью, а потом над этой же приборной панелью появлялась верхняя часть головы и глаза. Под себя наша деятельная мадам координатор подкладывала подушечку. Как она дотягивалась ногами до педалей машины – для меня до сих пор загадка. У Авроры была небольшая странность – она до безумия любила «Кока-Колу». Она всегда покупала полуторалитровую бутыль этого напитка и держала её за донышко, расположив вдоль руки. Потихоньку мы все привыкли к Авроре, к её неожиданным визитам, к проверкам и нововведениям. Особо в рабочий процесс она не вмешивалась, предпочитая заниматься документами, поэтому сильно она нам, полевым сотрудникам, не мешала.

В тот жаркий летний день я сидел во дворе нашей базы в Евлахе. Мне нужно было работать, но, как назло, отключили электроэнергию и мой многострадальный компьютер вырубился. Сидеть в доме было невозможно из-за жары и проклятий Тани, у которой тоже стояла вся работа. Я взял книжку и расположился во дворе на лавочке, в тени. Ворота нашей базы были распахнуты настежь.

Послышался звук мотора и во двор въехала пустая «Нива». Мотор заглох, машина остановилась и из неё выкарабкалась Аврора. Она подошла ко мне и требовательно зачирикала. Вслушавшись, я понял, что она спрашивает, почему я не работаю, а сижу с книжкой. - Ээээ… так света нету, компьютер не работает, вот и жду, пока ток дадут, - ответил я на английском, мобилизовав все свои тогдашние познания в этом языке. - О-кей! – Аврора кивнула и направилась было к дому, но неожиданно остановилась. — Значит, ты сейчас свободен? – поинтересовалась она. - Выходит, что да. – сердце моё почуяло, что у Авроры в голове зародился какой-то план. - Ты можешь поехать со мной на рынок? – продолжала Аврора. - Могу, но зачем? - Я хочу купить кое-какие продукты, но я не знаю азербайджанского. А ты знаешь оба языка, поможешь с переводом. Если б я знал! Если б я только знал, что за этим последует!

Аврора подошла к машине, открыла дверцу и залезла на место водителя. Я уселся рядом. Со стороны казалось, что я управляю машиной силой мысли, не прикасаясь к рулю.

Мы приехали на рынок. Наш выход из машины вызвал у продавцов бурную реакцию. Я шагал как можно медленнее, а рядом со мной семенила Аврора. Мы подошли к огромному прилавку с помидорами.

- Спроси у этого человека, сколько стоят сто граммов помидоров? – неожиданно сказала Аврора. Я решил, что ослышался. - Сколько?! - Сто граммов. Я салат хочу сделать, - и Аврора изобразила крохотными ручками, как она режет помидор. - Чего она спрашивает? – не выдержал дородный продавец, перегнувшийся через прилавок. - Она спрашивает, сколько стоят сто граммов помидоров. Чего ржёшь?! – вспылил я, потому что продавец заколыхался всеми своими телесами, давясь хохотом. Было в нём что-то от недонадутого аэростата воздушного заграждения во время сильного ветра. Продавец, продолжая смеяться, взял с прилавка один большущий помидор, в котором явно было больше ста граммов и протянул Авроре. - Возьми, ай бедняжка, возьми! Бери, на здоровье! Аврора взяла помидор и снова зачирикала: - Спроси его, сколько это стоит? — Это бесплатно! – ответил за продавца я. Аврора покачала пальчиком в воздухе: - Нет-нет-нет! Я должна заплатить! Сколько? - Сколько? – чувствуя себя идиотом, я обратился к продавцу. - Э, не надо ничего, на здоровье, пусть кушает! - Слушай, я всё понимаю, но она заплатить хочет! Дородные телеса продавца опять заколыхались от хохота: - Пусть одну копейку даст и всё, в расчёте! Порядки у этих иностранцев! Я перевёл, Аврора деловито кивнула и полезла в сумку. На свет появилась мелкая купюра, продавец нашёл какую-то мелочь и выдал Авроре сдачу. Но Аврора на этом не успокоилась – она полезла в сумку снова, достала какой-то бланк и ручку: — Это ваучер, - пояснила она, видя моё вытянувшееся лицо. – Я сейчас напишу, что купила помидоры, а он – Аврора кивнула на колышущегося продавца, - пусть подпишет. Мне потом возместят расходы. Силы небесные! Ещё минуту я потратил, чтобы объяснить продавцу, что это что-то вроде чека, что нет, это не пойдёт в налоговую, что нет, у него не будет неприятностей, что пусть подписывает спокойно. В итоге продавец поставил какую-то закорючку на бланке Авроры, и мы отправились дальше. Дальше. Дальше были «сто граммов огурцов», «триста граммов картофеля», «двести граммов яблок» - мы оставляли за собой помирающих от смеха продавцов. Но венец всему был у мясника. Дюжий мясник разделывал туши огромным топором, который сделал бы честь любому средневековому палачу. Покупатели обычно брали минимум четверть туши – но тут появились мы с Авророй. - Четыреста граммов баранины! – требовательно прочирикала Аврора. Я перевёл. Мясник опустил топор и уставился на меня. - Ты что, для кошки берёшь? – поинтересовался мясник. – Так вон требуха в тазу, для кошки сойдёт, бери. - Нет! – я уже был в исступлении. – Вон, рядом со мной эта кошка! Для неё беру! Мясник перегнулся через прилавок и воззрился на Аврору. Та невозмутимо смотрела на него снизу вверх. Минуту длилась тишина. Аврора и мясник гипнотизировали друг друга. Потом мясник выпрямился, поправил на колоде тушу и лениво махнул топором. - На! – он завернул мясо в газету. – Ей на месяц хватит! И откуда ты её такую нашёл-то?! - Погоди! – «обрадовал» я мясника. – Теперь тебе ещё и расписаться придётся! И взвесь, а то она в бланке должна вес написать. - Сколько тут торгую – никогда такого не видел! Я пятнадцать лет мясо продаю! – мясник криво расчеркнулся в бланке, подсунутом Авророй, оставив бурый след на бумаге. Наше триумфальное шествие по евлахскому рынку завершилось покупкой полуторалитровой «Колы», Аврора взяла бутылку «на караул», как солдат у Мавзолея держит карабин – и мы, провожаемые смехом и шуточками базарных остряков, направились к машине.

Ехали назад мы недолго, минут десять, но я до сих пор помню обалдевшие глаза гаишника, когда мы проезжали мимо него. Да, не встречалась ему Аврора за рулём.

Когда мы вернулись на базу, там уже горел свет, с верхнего этажа доносились вкусные запахи, звуки передвигаемых кастрюль и сковородок и возня Тани. Кямиль сидел во дворе и ждал меня: — Это вы куда ездили? – поинтересовался он. – За колой, что ли? - Чтоб тебе провалиться! – злобно огрызнулся я. – Вот пришёл бы на час раньше – сам бы с ней поехал! - Да куда? Куда вы ездили-то?! - На базар, чтоб черти его подрали! Ты понимаешь, что там было?! – и я вкратце рассказал историю нашего базарного анабазиса. Кямиль сложился от смеха. Когда он вновь смог дышать, то похлопал меня по плечу: - Слышь! Ты на базаре неделю-другую вообще не появляйся! Это забыть должны, а то над тобой так и будут ржать! Аврора тем временем утащила свою сумку наверх и, судя по ругательствам Тани, решила что-то себе приготовить. Таня терпеть не могла, когда кто-то вторгался на кухню.

Аврора погостила у нас ещё три дня и уехала. По дороге в Баку помчалась пустая «Нива». Легенды о машине-призраке расцветали пышным цветом.

Шахматы или как меня достали

Вспомнилось вот.

Это был 1997 или 1998 год, я тогда работал в гуманитарной организации и приходилось оставаться в съемном доме, который гордо именовали "базой", с двумя-тремя коллегами. Находилась эта "база" километров за 700 от моего города.

В те годы не было ни Интернета, ни мобильников, ни каких-либо особых развлечений, за исключением разве что полудохлого "игрового салона", где рубились в основном в Mortal Combat на Sega, подключенных к советским телевизорам. Прибавьте к этому отключающееся стабильно раза два в день электричество, показывающий еле-еле местные телеканалы черно-белый телевизор - и вы получите практически полное описание обстановки.

От скуки по вечерам спасались шахматами, шашками и книжками. Я предпочитал книжки, но был среди нас один доктор, который обожал шахматы. Хотя играл в них, скажем так, едва ли на любительском уровне. Это было не моё мнение, это было мнение тех, кому довелось с ним играть. Другое дело то, что я играл ещё хуже, можно сказать - " знал, как двигаются фигуры", да и всё.

Тем не менее доктор ( назовём его Марат) все время предлагал мне партию в шахматы. Я вежливо отказывался, говорил, что не играю, но упорство Марата не знало пределов.

- Ну давай сыграем, а? Я тебе две пешки фору дам!

- Не хочешь партию? Я без ладьи играть буду!

И вот как-то раз получилось так, что мы с Маратом остались вдвоём на нашей базе. Вернулись с выездов, поужинали - и снова началось:

- Мур, ну может, сыграем? Скучно же.

Я уже устроился с книгой на своей койке и поэтому вовсе не горел желанием играть в шахматы.

- Марат, отстань, а? Ну говорил же- не играю я, не умею!

- Да ладно тебе, что ты, не корову же проигрываешь!

- Отцепись! Дай почитать.

- Ладно, черт с тобой, читай.

Прошло где-то полчаса. Из соседней комнаты послышался голос Марата:

- Эй, Мур, может, все же сыграем? Или боишься?

- Да задолбал ты, чего мне бояться?!

- Ну а чего тогда?

Я поднялся с койки.

- Ладно, давай сыграем. Только, чтобы ты отстал.

Уселись за доску, начали играть. Ну что ж, итог был вполне закономерным - я проиграл, причем довольно быстро.

- Ну что, доволен?

- Даааа, Мур, совсем ты играть не умеешь.

- Так я тебе об этом и толковал с утра.

- А ещё партейку не хочешь? Может, отыграешься?

Чёрт меня дёрнул согласиться:

- Ладно, давай.

Вторую партию я проиграл, кажется, ещё быстрее. Марат ехидствовал:

- Не, ну шахматы конкретно не твоё. Слушай, а давай еще сыграем? Может, повезёт тебе?

Я начал горячиться:

- Давай, чтоб тебя...

Проиграл и третью партию. Марат открыто смеялся мне в лицо.

- Да, Ripost, это шахматы, это игра не для средних умов, так что делай выводы.

И вот тут- хотите верьте, хотите нет - что-то на меня нашло. Да неужели же хоть раз я его не обыграю?! Я расставил фигуры на доске.

- Слышь, Марат, играешь?

- Ты чего? Тебе что, мало, что ли?

-Так играешь или нет?

- Пхе! Давай.

Не знаю, как это получилось, но я поставил ему мат буквально за пять минут. Марат оторопело уставился на доску.

- Это чего? Это что, я проиграл, что ли?!

- Ага. Это к вопросу о средних умах.

- Ну, это случайно. Ещё сыграем?

Победа придала мне уверенности:

- Играем!

Вторая партия слегка затянулась, но я снова победил. Марат попытался улыбнуться:

- Ну... ну это я тебе поддался.

- Поддался? А ты не поддавайся. Играешь ещё?

- Играю!

Третья партия. И снова мат Марату. Он уже не улыбался.

- Да как так-то?! Ты что, скрывал, что в шахматы играть умеешь?!

- Ничего я не скрывал. Счёт вообще-то три-три. Играем решающую?

- Играем! - Марат принялся расставлять фигуры.

- Но, - добавил я, - есть условие.

- Какое?

- Если я сейчас выигрываю, ты никогда больше не садишься играть со мной в шахматы и даже не предлагаешь играть. Идёт?

- Идёт!

Я сам не понимал, что творится, но мат я ему поставил очень быстро, даже быстрее, чем в первой партии.

На Марата было жалко смотреть. Он схватился за голову и не отрывал взгляда от доски.

Я встал из-за стола.

- Ну что? Все, как уговорились?

Марат качал головой и никак не мог смириться с произошедшим:

- Но как же? Но как же так?!

- Вот так, как видишь. И следи за словами. Средний ум, понимаешь...

Я сгрёб фигуры, высыпал их в доску и захлопнул её.

- А теперь я пошёл читать и не мешай мне больше, пожалуйста.

До сегодняшнего дня я не знаю, что это со мной такое приключилось. Ни до, ни после мне не удавалось выигрывать в шахматы даже у любителей, уж не говорю про КМС и МС, хотя на своём жизненном пути мне встречались и такие люди. Но у них хватало такта ограничиваться вопросом, играю ли я в шахматы и , получив отрицательный ответ, не пытаться усадить меня за шахматную доску.

Один из моих друзей, когда я рассказал ему эту историю, пошутил: "Это дух Алёхина сжалился над тобой и играл твоей рукой".

Не знаю. Может быть, так и было - во всяком случае, других объяснений произошедшему у меня нет.

Самовар

Вот такая история вспомнилась. Рассказанная мне моим, к несчастью, ныне покойным, другом.

Дело было в одном из военных госпиталей. Среди прочих раненых, лежал там один солдатик, которого на госпитальном жаргоне называли "самоваром". Чтобы было ясно- так называют тех, у кого нет ног по бедра и рук по плечи. Самовар... Про одного такого "самовара" писал Юрий Никулин в своих воспоминаниях.

Я не думаю, что надо описывать душевное состояние парня 19 лет, оставшегося безруким и безногим калекой на всю жизнь. Он ведь даже не мог убить себя. С ним работали психологи, проводились с ним какие-то беседы- но дело было швах, несчастный "самовар" был безучастен и просто не хотел, не желал жить.

Каждое утро, после того, как "самовара" умывали, его просто ставили на подоконник первого этажа, вставляли ему в зубы зажженную сигарету и так он и стоял на подоконнике, глядя на госпитальный сад с дикой тоской в глазах. А в саду легко раненые, выздоравливающие солдаты подстригали деревья, копали клумбы, белили забор- в общем, шла обычная, нормальная жизнь. В которой "самовару" места не было.

Искалеченный парень был замкнут и молчалив, он ни с кем не шел на контакт. Так и стоял целыми днями на подоконнике.

И вот как-то раз "самовар" стоял, в углу его рта дотлевала сигарета. Мимо с газонокосилкой проходил здоровенный сержант, он подстригал газон. Прошел раз, другой- и вдруг обратился к "самовару":

- Слышь, боец? А ты чего не работаешь? Чего филонишь?

Воцарилась тишина. Ни у кого не нашлось слов что-то сказать тому сержанту, все просто замерли. "Самовар" выплюнул окурок и покрыл сержанта отборным матом, глядя на него с ненавистью.

Но сержант не смутился. Он подошел к окну, взял парня, поднял его и усадил на свою газонокосилку:

- Будешь впередсмотрящим, боец! Следи там, чтобы под ножи не попались камни или железки,ну или чтоб на чего-нибудь такое не наехали. Задание понял? Погнали!

Газонокосилка затарахтела. И впервые за долгое время на лице у "самовара" проступил румянец, заблестели глаза, в них мелькнул какой-то интерес к жизни. Потом парень стал покрикивать:

- Эй, левее бери, железка в траве! А теперь вправо чуть, камень вон валяется! Осторожней, на кочку наедем!

И ожил- буквально ожил парень. И каждый день сержант ему какое-то дело начал находить- уж не знаю, какое, но сделал он для этого парня куда больше, чем все специалисты-психологи вместе взятые.

Парень начал и разговаривать с другими ранеными в госпитале и даже шутить и посмеиваться над анекдотами.

Правда, я не знаю, как в дальнейшем распорядилась судьба, куда забросила и парня того и сержанта- но скажу одно.

Перед этим простым армейским сержантом я бы снял шляпу.

И низко бы ему поклонился.

Почтовый буй

Сам я никогда его не видел, да, видимо, в нём уже и необходимости нет. Рассказал мне про почтовый буй Капитан, с которым я имел счастье работать - Рышард Билски, человек, отдавший морю всю жизнь и прошедший путь от юнги до капитана. Вот эта история:

Дело было в те времена, когда слова "Интернет" просто не существовало. Рышард был тогда третьим помощником на балкере, который совершал рейс в северных водах. Он показывал мне на карте место, где случилась эта история, но - приношу извинения- у меня оно стёрлось из памяти. Помню только, что дело было в каком-то проливе.

Рышард спал после вахты, когда его начал тормошить за плечо старпом:

- Рышард, письмо писать домой будешь?

- Какое письмо? До порта ещё идти и идти же. Ты что, прикалываешься?

- Да нет, весь экипаж вон пишет, тебе конверт дать?

- Хм... Ну давай.

Рышард рассказывал, что он был уверен, что это какой-то розыгрыш, но действительно- очень многие из экипажа писали письма и запечатывали их в конверты. Написал письмо и Рышард - мол, жив-здоров, работа идёт потихоньку. Запечатал в конверт, выданный старпомом и написал свой домашний адрес. Через некоторое время матрос собрал все письма - набралась небольшая стопка.

Судно замедлило ход, остановилось и с него спустили шлюпку. Рышард пригляделся- шлюпка направлялась к какому-то странному бую, между берегом и фарватером. Шлюпка подошла к бую и матрос принялся откручивать крышку на нём.

Обратно матросы вернулись уже без писем- они были брошены внутрь этого буя, как в почтовый ящик.

Как рассказал Рышарду старпом, этот буй установил старый моряк, живущий в прибрежном посёлке- он знал, как тяжело бывает связаться с родными и как те волнуются в ожидании писем. Сам моряк уже давно был списан на берег, но вот решил как-то помочь своим собратьям. Он установил этот почтовый буй, каким-то образом оповестил о том, что тот есть - и раз в неделю приходил на небольшом катере, забирал письма, которые моряки бросали в этот плавучий почтовый ящик - и отправлял уже обычной почтой. Что там насчет марок и оплаты - не знаю, а Рышард не упоминал подробностей.

Но когда Рышард вернулся домой, ему показали его письмо.

Самолётик

На одной из улиц города, в котором я живу, стоит небольшой трехэтажный домик. Не могу сказать, что это шедевр архитектуры, но выглядит он очень мило и уютно. Расположен он углом, и там, где сходятся два его крыла, строители возвели маленькую башенку. Башенка была покрыта серебристой кровлей и увенчана острым шпилем. И чья-то рука посадила на этот шпиль маленький и тоже серебристый самолётик.И вот почему-то этот самолётик с детства притягивал мой взгляд. Я помню его блестящим, вечно набирающим высоту и даже каким-то франтоватым. Он, стоя на верхушке шпиля, словно бросал вызов всем бурям, грозам и громам небесным - " а ну, посмотрим, кто кого!"И часто, уже повзрослев, проезжая мимо в автобусе, я с тревогой всматривался - на месте ли самолётик, не случилось ли с ним чего? И, когда я видел, что он по-прежнему набирает высоту, что ему не страшны темные тучи и пасмурное небо- на душе становилось легче. Как будто встретил доброго знакомого, улыбнулся ему - и он улыбнулся тебе в ответ.

Ветра, дожди, снег и прочие погодные неприятности не щадили отважный самолётик, но он не сдавался. Он по-прежнему стоял на своем шпиле, приподняв нос, вечно летя к одному ему известной цели,и по-прежнему выглядел отчаянно, задорно и щеголевато.Но все же время и погода делали свое дело- и бедный самолётик почернел, у него отвалилось сначала одно, а потом другое крыло - но он все равно держался, а я, даже в самые свои тяжелые годы, делал крюк по дороге домой, чтобы пройти мимо башенки и найти взглядом в небесах маленький самолётик. И мысленно попросить его - ты уж держись, пожалуйста, держись, я очень тебя прошу!И самолётик словно бы отвечал мне : "Держусь! Мы еще полетаем!"

Годы шли. Город начал прихорашиваться, строились новые, красивые дома, а старые шли под снос. Но этот трехэтажный дом и башенка и самолётик на ней остались стоять, хотя старую пятиэтажку по соседству снесли без особых церемоний.Однажды, проезжая мимо дома, я заметил рядом с ним грузовики, которые привезли облицовочную плитку, цемент, песок - в общем все, что нужно для реставрации здания. Суетились работяги, покрикивали строгие прорабы...Мое сердце сжалось от тревожного предчувствия и я прижался лицом к стеклу автобуса, торопясь увидеть мой самолётик. И он был, он был на месте, он по-прежнему ответил мне на мой мысленный оклик: "Держусь, не бойся за меня!"

Я ушел работать, на очередную вахту в море. А когда вернулся, то мой путь домой лежал мимо дома с самолётиком. И стало тревожно. И, как оказалось- не напрасно.

Самолётика не было. Дом сиял облицованными красивой плиткой стенами, башенка сверкала обновленным куполом, а надраенный шпиль напоминал новехонькое шило.Но моего самолётика не было.

Мне стало мутно и паршиво. Я попросил остановить вахтовый автобус, вышел - и долго стоял на тротуаре напротив, молча вглядываясь в верхушку шпиля. Я курил и ждал. Мне почему-то казалось, что вот сейчас, откуда-то из облаков, спикирует снова блестящий, снова франтоватый и снова с обоими крыльями, мой самолётик, приземлится на свой шпиль, задрав нос - и я смогу снова поприветствовать его, как старого друга и попросить его держаться и не сдаваться никогда. И самолётик ответит мне, как всегда.

Но чудес не бывает. И шпиль так и остался пустым, тыкаясь острым концом в небо.

Мне почему-то подумалось, что этот маленький и очень стойкий серебристый самолётик не мог, ну вот просто не мог закончить свой путь на свалке или под прессом какого-нибудь завода. Я думаю- и думаю до сих пор- что он в самый последний момент, когда его уже хотели снять со шпиля, сорвался с него, вновь обрел крылья- и улетел, улетел очень далеко, туда, куда он летел и никак не мог долететь.

И что он долетел.

А может, он летит до сих пор.

Но то, что он есть где-то - я знаю. Теперь я точно знаю. Потому что именно сегодня, когда я проезжал снова мимо этого дома и бросил взгляд на пронзающий небо шпиль, в голове зазвучало знакомое:

- Я держусь! Не бойся за меня! Мы еще полетаем!

Светлая Печаль

Когда я учился в четвертом классе, меня поздравила с 23 февраля девочка, сидевшая рядом со мной за партой. Так уж повелось – девочки поздравляли мальчишек с днем Советской Армии, хотя никто из нас, разумеется, не служил на тот момент, разве что играли в «войнушку». А мы, конечно же, поздравляли девочек с 8 марта.

Девочка поздравила меня и положила на парту подарок: фломастеры в футлярчике и плоскую картонную коробочку. Я, поблагодарив, открыл ее – и у меня в руках оказалась маленькая пластмассовая тарелочка черного цвета. На ней был рельефный белый двухмачтовый кораблик, а в нижней части тарелочки была пластмассовая же лента, на которой можно было написать название кораблика, дав ему имя.

Я пришел домой, вытащил молоток и гвозди и повесил эту тарелочку над своим столом, за которым я делал уроки. Кораблик на тарелочке будто бы светился мягким белым светом, идя сквозь тьму, окружающую его.

Имя кораблику не придумывалось. Что бы мне ни приходило в голову - я инстинктивно чувствовал, что это имя – не для этого брига. Он ведь не был каким-нибудь свирепым пиратским фрегатом или боевым клипером – нет, он выглядел очень мирно, спокойно и шел, шел сквозь вечную ночь.

Потихоньку, а потом все быстрее, шли годы, мы все закончили школу и вскоре после выпускного судьба раскидала нас кого куда. Девочка, подарившая мне этот кораблик, тоже уехала и я потерял ее из вида.

Но имя кораблику я так и не придумал. Впрочем, пусть даже и безымянный, он продолжал свой безмолвный путь сквозь вечную тьму.

Были страшные девяностые, были разные передряги, была смерть мамы, потом погиб мой лучший друг. Мне было отчаянно плохо – но, когда вечерами я садился за свой стол писать всякие коллоквиумы и лабораторные – я смотрел на кораблик, мой светящийся кораблик, который не сбивался с курса – и мне становилось как-то легче.

Имя ему придумалось как-то само собой. И я понял – что вот это имя подойдет кораблику больше всего, что это – его имя.

Я назвал его «Светлая Печаль». Потому что он действительно был светлый и… почему-то печальный. Во всяком случае, так я почувствовал его.

И «Светлая Печаль» продолжала идти, окутанная неярким сиянием, по темному морю. Куда шел мой кораблик, в какой порт? Кто знает, кто знает…

Я устроился на работу и решил освежить свою изрядно обветшавшую квартиру. Тарелочку с моим корабликом я снял со стены, когда пришли мастера и спрятал в коробку. А коробку уложил с другими, в соседней комнате.

Ремонт закончился, мы расставили мебель, и я принялся доставать из коробок их содержимое.

Я вытащил всё. Но не мог найти свой кораблик, мою «Светлую Печаль».

Я перерыл все трижды, четырежды – но «Светлой Печали» больше не было.

Я сидел и плакал, давясь слезами и ругая себя, на чем свет стоит. Не уберег…

И тогда я решил: моя «Светлая Печаль» все еще идет сквозь вечную ночь, мягко светясь, спокойно и бесстрашно, неторопливо, тихо и достойно, не боясь темного моря и темного неба. И когда-нибудь она придет за мной. Придет, когда наступит мой час.

Тогда я поднимусь на борт – и экипаж встретит и примет меня. И мы опять пойдем, все вместе, по черной воде, в полной тишине, сквозь ночь, неторопливо и спокойно. А куда и зачем - мне скажут, когда я взойду на палубу.

Я помню и очень тоскую по моему маленькому кораблику. Но я знаю, что он обязательно придёт за мной. Потому что это- мой кораблик.

Моя «Светлая Печаль».

Моя светлая печаль.

Граждане, будьте взаимно вежливы!

Дело было вечером, делать было очень даже много чего, вызовов хватало. Устал. Но до утра было ещё ой как далеко...

Вызов. Женщина, 43 года, плохо. Ох, как не люблю я вот это вот размытое "плохо"...

Поехал. Работал я тогда один, без фельдшера, тогда был сильный дефицит кадров и с фельдшерами ездили, в основном, женщины-врачи.

Зашел в подъезд, поднялся на этаж, позвонил в квартиру. Дверь мне открыл насупленный пацан (именно так - пацан), по виду - лет 17-18, буркнул в ответ на мой вопрос:

- Да э, да, я вызывал, заходи давай.

Зашел. Мне хватило одной минуты, чтобы понять, что тут приключилось - достаточно было увидеть разбитые тарелки на полу и женщину, которая с отсутствующим выражением лица и стеклянным взглядом монотонно раскачивалась, сидя в кресле. Истерика. Я их уже видел изрядно на тот момент.

Пацан сопел из угла, не сводя с меня взгляда. Я повернулся к нему:

- Принеси, пожалуйста, стакан воды, обычной, из-под крана, холодной.

Недоросль отправился на кухню, а я применил старый добрый метод вывода из истерики - да-да. пару легких пощечин. Женщина дернулась и всхлипнула, в глазах начало появляться осмысленное выражение. Тут вернулся её сынок со стаканом воды.

Я вылил немного воды в руку и провел мокрой и холодной ладонью по лицу женщины. Она снова всхлипнула- и разразилась слезами, сквозь которые прорывались слова- " не могу так больше", "что это за жизнь...», "устала, устала...".

Я по опыту уже знал - если истеричка начинает плакать, значит, истерика, можно сказать, миновала. Попросил её пересесть на диван, помог. Начал её успокаивать, тихим голосом, потом предложил её "отключить" снотворным. Женщина, все еще всхлипывая, согласилась, да, доктор, сделайте мне укол, чтобы я уснула...

Ну, сказано - сделано. Два кубика реланиума внутривенно свое дело сделали практически мгновенно. Кстати, интересно, у многих пациентов в момент ввода бензодиазепинов внутривенно на лице появляется какая-то странная, блаженная, что ли, улыбка. Так было и с этой женщиной.

Она отключилась на игле. Я посидел еще минут десять, заполняя карту, послушал дыхание, померил пульс - и собрался уходить.

Из угла комнаты выдвинулся пацан:

- Чего, всё? Уходишь уже?

Я защелкнул замок чемоданчика:

- Да, все нормально. Твоя мама будет спать где-то часа 3-4, может быть, чуть меньше или чуть больше. Не тревожь, ладно? Не буди. Пусть отоспится, ей сейчас это надо.

Направился было к выходу - и тут хриплый голос:

- Слышь, ты, дохтур, если с ней чо случится, я тебя найду, понял, э? Я тя на куски порежу, запомни, бля!

И вот тут меня замкнуло. Просто замкнуло. Я выпустил чемоданчик из руки, повернулся к пацану и схватил его за горло. Одной рукой. Притиснул к стене и прижал к ней. Он пытался выдраться, дотянуться до меня, но у меня тупо были длиннее руки, чем у него. Он молотил по держащей его за горло руке, но безуспешно.

Из меня вырвалось:

- Ах ты мразь, ах ты, сученыш (цензура)! Ты меня там найти собирался, так вот я здесь, ну давай, режь меня на куски, говно собачье! Ну?! Давай, гаденыш, где там твой нож, тащи, я тебе его в жопу засуну!

Пацан бился и хрипел, его лицо уже начало менять цвет.

Я продолжал:

- Запомни, (цензура)! Я на любой комиссии докажу, что это ты ее убил, понял?! Что это она из-за тебя в таком состоянии оказалась! Понял, (цензура)?! Понял меня, щенок?!

У недоросля уже выкатывались глаза. Я отпустил его. Надо сказать, пальцы разжимались с великой неохотой.

Пацан осел у стены, схватившись за горло.

Я добавил:

- Благодари Бога, что я при исполнении и в белом халате. Найти меня хочешь? Где подстанция - знаешь сам. Приходи и еще десять таких же (цензура), как ты, приводи, чтобы я вообще на вас внимание обратил! На куски он порежет!

Плюнул и вышел из квартиры.

Если честно, то я потом испугался себя сам. Не ожидал, что вот так вот смогу прижать этого недоросля.

Надо сказать, что потом не было никаких последствий - ни жалоб, ни звонков, ни-че-го.

Это, разумеется, не значит, что мне понравилось, и что я начал распускать руки и агитировать за то же своих коллег. Ни в коем случае.

Просто - уважаемые пациенты, не доводите врачей до такого состояния. Не надо.

Как там писали на плакатах в учреждениях времен Союза? "Граждане, будьте взаимно вежливы!"

Собственно, вся мораль "сей басни".

День рождения

Я долго колебался, стоит ли писать об этом случае - но всё же решил, что да, стоит. В этой истории не будет пациентов, не будет смешных случаев, вообще, думаю, история получится не смешная. Впрочем, отдаю её на ваш суд.

Снова перед моим мысленным взором встают стены любимой токсы, снова проплывают лица замечательных людей, с которыми мне выпала честь работать. Где-то вы теперь, друзья... Я не так давно наведывался в токсу... от "старой гвардии" не осталось почти никого...

День рождения у меня зимой. Отмечать приходилось по-разному, бывало, что и просто переводил этот день в разряд неотмеченных праздников, надеясь когда-нибудь всё же отпраздновать его - и потом благополучно забывал.

Но в тот год день рождения совпал с моим дежурством в токсе. Я купил тортик и принес его в отделение. Переоделся в раздевалке, зашел в ординаторскую и поставил его на тумбочку в уголке, рядом с чайником.

Первым тортик углядел Саша Халдеев, для коллег - просто Халдей, наш «самый маленький гном»:

- О! Так, а это откуда? Чего празднуем?

- Саш... ну это, у меня день рождения сегодня.

Саша сощурил глаза, улыбнулся и протянул мне руку:

- О, ну поздравляю!

- Спасибо, Саша, спасибо, дружище.

Весть о том, что в ординаторской ждет тортик, а у меня день рождения разлетелась со скоростью воспламенения спирта.

В дверь просунулся доктор по прозвищу Ганс:

— Это ты, что ли, именинник сегодня?

- Я, ага.

Ганс забрался в ординаторскую, и в ней сразу стало тесно. Он протянул мне свою огромную руку:

- Мои поздравления, молодец, что не зажал днюху!

Пришел из диализа всегда подтянутый, собранный Антон Уткин:

- Привет! Говорят, ты тут всех тортами угощаешь? - и протянул руку. - С днем рождения, крепких тебе нервов!

А потом произошло то, чего я не ожидал.

Когда я шел в токсу с тортом в руке, я не надеялся и не рассчитывал ни на какие подарки. Мы уже пили чай с тортом, когда совершенно неожиданно ко мне подошел Ганс:

- Слушай, знаешь...- видно было, что Ганс, которого, казалось бы, ничем нельзя пронять, смущается. - В общем, вот, держи... подарок тебе.

Ганс разжал ладонь. На ней лежали две ампулы диазепама. Коричневые, сужающиеся с обеих сторон.

- Держи.- повторил Ганс. - Ты еще и на "скорой" работаешь, тебе пригодится.

Я, не зная, что и сказать, взял ампулы.

Дверь открылась, и на пороге появился доктор Алескеров:

- Ну, привет, именинник! С днем рождения тебя! А вот тебе и подарочек - и протянул новенький, в упаковке, импортный жгут.

Я стоял... и в глазах было тепло.

Я не забуду этого никогда. Каждый из моих замечательных коллег приносил мне в подарок что-то - или ампулы дефицитных лекарств, их доставали из заветных загашников, делились, как солдаты делятся патронами, или маленькие, но очень нужные вещи - тот же жгут… Халдей притащил хромированный роторасширитель, Уткин - капельницу, подарили даже два французских одноразовых шприца- тогда это было в диковинку. Венцом стал новенький красивый колпак зеленого цвета - его мне подарили наши медсестрички. А медбрат Азраи... то есть, Рафаэль притащил неизвестно откуда новенький промывочный зонд в упаковке.

Времени прошло уже очень много. И нет больше, конечно, ни тех лекарств, ни истрепавшегося жгута, вышли в расход французские шприцы, капельница тоже нашла свое применение, сломался и потерялся потом роторасширитель, подаренный Халдеем, нет ни зонда, ни колпака, я носил его очень долго и он, в конце концов, вылинял до состояния тряпки.

Но этот день рождения был самым замечательным в моей жизни.

Знакомство с Учителем

Я тогда совсем сопляк был. Интерн. Но на вызовы рвался, ужжжасно хотелось ощутить себя настоящим врачом. Но по закону- интерн не имеет права ездить на вызовы самостоятельно. Только в сопровождении доктора. А меня никто брать не хотел с собой. Отбрехивались- "иди книжку вон почитай пока, ты не готов..."

А тут - вызов. И к диспетчерской подошел невысокий плотный человек в белом халате. У него были уверенные движения и насмешливый взгляд Ходжи Насреддина. Он взял карту вызова:

- Так... Ну, тут недалеко. - и неожиданно обернулся ко мне. - Это ты, что ли, на вызовы рвешься?

- Ага, я.

Доктор прищурился.

- Там кома. Не боишься?

- Неа! Не боюсь!

- Тогда живо в машину!

- Доктор, давайте я ваш чемоданчик понесу хотя бы!

- Нет! Давай в машину, не задерживай! Живо!

Я не забрался, а влетел в машину. Плюхнулся на кресло в салоне. Доктор уже тащил не одну, а две сумки.

Мы тронулись с места, покрякивая сиреной на светофорах, довольно быстро добрались до места. Я заметил, что шофёр (незабвенный Малиновский) относится к доктору с бааальшим пиететом-)

Приехали. Я хотел было взять одну из сумок доктора, но он наградил меня яростным взглядом и словами:

- Слышишь, будешь под ногами путаться- хрен еще раз с собой возьму!

Так и поднялись мы на третий этаж. Дверь была открыта, нас уже ждала перепуганная женщина:

- Здесь, здесь, доктор, заходите, он кричит, он умирает!

Мы зашли в квартиру. Было отчаянно жарко и душно. На полу в комнате лежал матрас. А на нем- мужик лет 35 на вид. Мужик лежал на спине, стонал не хуже Кентрвилльского привидения и охал, как кающийся грешник.

Мой доктор склонился над страдальцем:

- Так. Можешь показать, где больно?

- Да, доктор! Вот здесь больно! Вот! - и мужик приложил руку к левой стороне груди. - Я боюсь! Это сердце? Вдруг это инфаркт, доктор?!

- Сейчас посмотрим. - мой доктор стал серьезным. - Погоди-ка, давай давление измерю?

Я рванулся доставать тонометр, но опять был остановлен сердитым взглядом:

- Слышишь, сядь вон на стул и смотри! - распорядился врач. - Смотри и учись, не мешай работать!

На свет божий был извлечен старенький тонометр и доктор намотал манжету на руку болящего.

- Так. Ну, давление у тебя, как у космонавта. - доктор нащупал пульс и взглянул на часы. - И аритмии никакой. - добавил он через минуту.

- Давай-ка я твое сердце послушаю? - доктор снял с шеи фонендоскоп и вставил его в уши. - А теперь тихо, совсем тихо!

Еще минуту длилось выслушивание сердца. В комнате царила полная тишина, я боялся даже шевельнуться.

Доктор вынул из ушей трубки фонендоскопа и принялся ощупывать больного. И неожиданно, буквально через три секунды, тот завопил от боли.

- Ага! - просиял доктор. - Все понятно! Эй, молодой (это мне), иди сюда!

Я вскочил со стула и подошел.

- Смотри! Знаешь, что это? Это- межреберная невралгия. Вот здесь, между ребрами, есть мышцы. Дыхательные. Знаешь ведь.

- Конечно!

- Воот, они, соответственно, иннервируются. Эти-то нервы и воспалены. Видать, продуло его. Смотри, как это надо отличать. - доктор обратился к больному. - Ну-ка, вдохните глубоко?

Тот попытался сделать глубокий вдох, но осекся на полдороге и охнул от боли.

- Вот! Запомни, молодой! Ни одна сердечная боль не зависит от акта вдоха-выдоха! Ни одна!

- А чтобы убедиться - смотри! - доктор слегка ткнул мужика в бок - и тот опять охнул. - Видишь? Межреберные промежутки очень болезненны при пальпации.

- Понял! - я кивнул. - Понял! А что теперь делать будем?

- Что-что! Анальгин с димедролом делать будем. Обезболить его надо. А дальше - в поликлинику по месту жительства.

- А вообще, как она лечится, эта меж…ралгия? - от волнения я "скрестил" два слова.

- Перцовые пластыри в аптеке видел? Вот они как раз для таких случаев. Ну и НПВСы. Ладно, не мешай, я его уколю сейчас...

- Доктор, давайте я хоть шприц наберу!

- Сиди, я сам! Да не лезь ты под руку!

Доктор набрал шприц, смочил ватку спиртом и повернулся к мужику. Тот лежал, пока еще охая, но уже без страха в глазах.

- Доктор, так это не инфаркт?!

- Нет, не инфаркт. Так. Оголите... левый фланг! - улыбнулся ему врач.

Мужик, покряхтывая, постанывая и вскрикивая, с трудом повернулся на живот. Доктор всадил шприц в оголенный "фланг".

- Ну вот. Теперь где-то полчаса- и болеть не будет. Ну разве что самую малость. Но завтра - вызовите врача из поликлиники на дом. Это сразу не пройдет, надо подлечиться. Не будете же вы "скорую" дергать каждый раз?

- Да, доктор, вызовем! Прямо вот с утра!

Мы ненадолго задержались, записали данные изрядно повеселевшего мужика - и закрыли за собой дверь квартиры. - И запомни, молодой! – доктор спускался по лестнице. – Даже если ты на сто процентов уверен, что это не инфаркт, не стенокардия покоя, в общем, если ты уверен, что ничего страшного- все равно проверяй и перепроверяй. Я потому и давление измерял и сердце слушал. Надо.

Когда мы очутились в машине, доктор вытащил из кармана несколько мелких купюр.

- Так. Нас осыпали золотом вот на эту сумму. Держи, Петя, это тебе- он протянул часть денег шоферу. - Это тебе, молодой! - мне досталась сумма чуть побольше. - А это мне. - и оставшуюся часть денег доктор положил в карман халата.

- Что, молодой, страшно тебе было? - обратился доктор ко мне.

Я пожал плечами.

- Да нет, как-то вообще не страшно.

Доктор кивнул.

- Я потому тебя и взял, что ты или дурак или герой, что рвешься на вызов и не боишься. А кто ты на самом деле- время покажет. - и он закурил "Приму".

Мы вернулись на подстанцию. Доктор вылез из машины, захлопнул дверь и протянул мне руку.

- Жора. Или доктор Иванов.

Так я познакомился со своим Учителем, великолепным, блестящим профессионалом, прекрасным кардиологом доктором Ивановым Георгием Георгиевичем. Должен сказать, эта встреча, это знакомство очень многое изменило в моей жизни. Кстати, мало кому он позволял называть себя Жорой. Ребята одного со мной выпуска, видя, что я его так называю, попытались было тоже так к нему обратиться, но он резко их оборвал:

- Я вам не Жора, сопляки! Я вам доктор Георгий Георгиевич Иванов, ясно? Можно коротко- доктор Иванов или Георгий Георгиевич.

- А вот он же вас называ...

- Ему можно! А вам нет!

Многому меня научил доктор Георгий Георгиевич Иванов, мой Учитель, перед памятью которого я всегда склоню голову. Он учил меня не только медицине, сам того не зная и не желая, он учил меня жизни, давал мне то, что не успел мне дать рано умерший отец.

Доктор Иванов отдал "скорой" двадцать пять лет жизни, из них восемнадцать он проработал в кардиореанимационной бригаде. На моих глазах он по кардиограмме, которую не могли расшифровать двое других врачей, поставил абсолютно точный диагноз сложного инфаркта.

А еще - это я уже потом узнал- доктор Иванов был мастером спорта по водному поло и мастером спорта по шахматам, причем оба титула он завоевал в советское время, когда требования были куда как строже.

Доктор Иванов ненавидел смерть и всегда вставал у нее на пути. Сам он при этом абсолютно не боялся ее, вот как японский самурай. А еще он прекрасно играл на фортепиано, был глубочайшим знатоком истории и, как он сам говорил - " с лупой в руках прочитал все святые книги: Библию, Тору, Коран, Авесту, Египетскую и Тибетскую Книгу Мертвых». И добавлял с усмешкой: " Именно это и сделало меня атеистом".

Смерть настигла моего Учителя в 2015 году. Но он рассмеялся ей в лицо. Смерть унесла доктора Иванова - но испугать его она так и не смогла.

Сон

Дело было в ноябре 1994 года - отвратительнейшее время. Уж не знаю, по какой причине, но все дела у меня валились из рук, не удавалось буквально ничего. Даже простые вещи - например, зашнуровывая ботинки, я обязательно сносил плечом какую-нибудь мелочь со стола. Обрывались петельки на пальто и куртке. Стоило мне начать мыть посуду - отключалась вода или газ и мне приходилось в лучшем случае домывать тарелки в ледяной воде. Однажды я сказал себе: "Пропади оно всё пропадом, надо поспать!" - и полез под одеяло. Засыпал я долго, но всё же заснул. И вот что мне приснилось:

Недалеко от моего дома была небольшая оливковая роща - там собачники выгуливали своих питомцев. Я частенько бывал там, хотя собаки у меня не было и нет: просто посидеть, пообщаться, поговорить. К роще надо было спускаться из парка - в парке была маленькая круглая площадка, а на ней стоял на гранитном постаменте бюст Петра Монтина. И вот я увидел, что стою у подножья спуска, за спиной - оливковая роща, а рядом со мной - очень много людей. Я видел их, но до сегодняшнего дня не могу вспомнить лиц. Мы все стояли в абсолютном молчании и смотрели наверх. А наверху было что-то странное: памятника Монтину больше не было, зато был длинный пилон с чашей, в которой горел огонь - этот пилон стоял в другом месте, на входе в Аллею Почётного Захоронения, где нашёл свой последний приют Серёжа, но сейчас он был здесь, перед нами. Небо было сине-чёрное и периодически его озаряли багряные зарницы. Тревожное было небо. Да, ещё вот что - у подножия пилона виднелись могильные камни. Много обелисков, надгробий... Мы стояли, молчали и чего-то ждали. Можно было двигаться назад, влево и вправо - но идти вперёд было нельзя: не пускал какой-то невидимый барьер. Мы ждали. И вдруг что-то неуловимо изменилось - воздух дрогнул, что ли - и я увидел, что сверху, от пилона, к нам спускается человек. Это был мой Друг Серёжа. Он шёл, одетый в гражданское, в свои серые брюки с кучей карманов и в белую футболку. И тут снялся барьер, который не давал идти вперёд.

Я рванул изо всех сил, люди, с которыми я был там, бежали за мной, но я опередил всех. Я подбежал к Серёже, обнял его, стиснул:

- Серёга! Серёга! Ты вернулся!

Серёга посмотрел мне в глаза:

- Да, Мур. Но я вернулся на двадцать четыре часа. Потом я должен буду уйти.

Я засуетился:

- Блин, а что мы здесь стоим-то? Пошли ко мне, пошли все!

Серёга покачал головой:

- Пойти-то пойдём. Но не к тебе.

- А куда?!

- Пошли, Мур, я покажу.

Мы все направились к выходу из парка, где, уже заведённая, стояла странная машина, похожая на обычную маршрутку, старый "РАФик". Почему-то я сел на место водителя, хотя водить машину я не умел в то время. Серёга уселся рядом, а все остальные запихнулись в салон. Я повернул руль, нажал педаль - и машина тронулась. У меня было ощущение, что машина едет сама, что она знает, куда ехать, а я только для вида придерживаю руль. Улицы были серыми и пустынными. Мы приехали к какой-то девятиэтажке, абсолютно мне не знакомой. Вышли. И Серёжа направился к подъезду, уверенно зашёл в него, вызвал лифт, мы все утрамбовались в него - уж не знаю, как - и поднялись на шестой этаж. Это я помню очень отчётливо. Серёжа подошёл к двери одной из квартир и открыл её:

- Заходите давайте!

Мы зашли в квартиру и затоптались в поперечном коридорчике. С одного конца коридорчика была комната, с другой - кухня. И ещё одна комната была в середине коридорчика. Серёга остановился:

- Так, ребята, вы вот туда пройдите, ладно? - он кивком показал на комнату в конце коридорчика. - Посидите пока там, а мне с ним, - и он кивнул на меня - поговорить надо.

Все остальные люди, шумя и толкаясь, прошли в комнату, на которую показал Серёжа. А мы с ним зашли в другую. Комната была обставлена очень скудно: у правой стены стоял диван, над ним висели старые книжные полки и ещё справа от входа стоял какой-то шифоньер. Серёжа сел на диван, посмотрел на меня и улыбнулся.

Я привалился спиной к двери в комнату:

- Серёга... скажи, только честно - ты за мной пришёл? Пора?

Серёга медленно покачал головой:

- Нет, Мур. Не за тобой. Это будет ещё очень нескоро.

- Честно, Серый?

- Честно, Мур.

- Тогда зачем ты пришёл?

- Чудак ты. Вот скажи: у тебя дела сейчас как?

- Сказать по правде- хреново, Серёга.

- Воооот. Потому я и пришёл, чтобы тебе помочь. Меня, кстати, твоя мама послала.

- Мама?! Она... а.. - горло сдавил спазм.

- Да, Мур. Твоя мама. Она тоже всё видит, видит, как тебе плохо сейчас. Вот я и пришёл.

- Серёга... - я не мог выдавить из себя ничего больше.

- Да не стой ты там! Чего ты дверь-то подпираешь? Садись давай!

Я на каменных ногах отошёл от двери и уселся на диван рядом с Серёгой. Мы начали говорить. Убейте меня - но я не помню ни одного слова из нашего разговора, помню, что мне становилось всё легче и легче и всё было бы замечательно, но Серёга периодически говорил:

- Осталось десять часов... осталось восемь часов...

А я одёргивал его:

- Серёга, да ну тебя, ну не смотри ты на эти часы! - хотя нигде в комнате часов не было.

Мы говорили. Шутили, смеялись, говорили на серьёзные темы, что-то обсуждали, спорили...А потом Серёга встал с дивана и сказал:

- Мур. Осталось полчаса. Мне пора.

Я преградил ему дорогу к двери:

- Я тебя не отпущу. Не выпущу я тебя отсюда! Я тебя один раз уже потерял и второго раза не будет.

Серёга медленно подошёл ко мне вплотную:

- Мур... пойми, я слово дал.

- Дал? Ну и отлично. А я вот никакого слова не давал. И потому я тебя не отпущу.

Серёга смотрел мне в лицо. Его глаза были одновременно и веселы и печальны:

- Мур, - мягко сказал он. - Отойди. Прошу тебя.

- Нет! - и вдруг какая-то сила деликатно, но очень твёрдо взяла меня за плечи и просто отодвинула от двери. Серёжа открыл дверь и вышел в коридорчик. Из соседней комнаты высыпали люди, которые так и не дождались его. Поднялся шум, каждый хотел что-то сказать, спросить...

Серёжа виновато улыбнулся и развёл руками:

- Ребята, вы уж извините. Долгий у нас разговор вышел.

Он открыл дверь квартиры и направился вниз по лестнице. Я выскочил следом - меня уже никто не держал. Сейчас, вот сейчас я его догоню и задержу! Он не вернётся обратно!

Я бежал, я старался ухватить своего Друга за рукав, за шиворот, за пояс - но не дотягивался каждый раз каких-то миллиметров!

- Серёга, стой! Стой! - по моему лицу текли слёзы.

Но Серёжа продолжал спускаться по лестнице. Вот и выход из подъезда, вот и машина, снова тарахтящая мотором. Серёжа сел на место рядом с водителем. Та же сила, что не дала мне преградить ему дорогу, усадила меня на место водителя. Я бросил руль:

- Я не поведу! Будь оно трижды проклято - не поведу!

Но машина поехала без меня, я даже не касался руля. И привезла нас на то же место, откуда забрала.

И снова, снова мы все стоим - а Серёжа поднимается к пилону. Снова он уходит, а я не могу побежать следом - мешает невидимый барьер. Я кричал так, что сорвал горло почти сразу:

- Серёга! Да стой же ты! СТООООООООЙ!

Но мой Друг уходил. Он шёл неторопливо, размеренно - но каждый его шаг отдалял его от меня. Я кричал, плакал, налегал на барьер всем телом, лупил в него кулаками - но тщетно. В какой-то момент с моих губ сорвалось:

- Серёга! На кого же ты меня бросаешь?!

И тогда Серёжа остановился. Повернулся ко мне, улыбнулся...

- Дурачок ты, Мур. Разве я тебя бросаю? Я же всегда с тобой.

Я замолчал. Я не отводил от него глаз. А он улыбнулся мне ещё раз, повернулся и поднялся к пилону. Снова дрогнул воздух - и мой Друг исчез. И тогда я понял, что плачу не один я. Плакали все, кто стоял рядом.

Безмолвно пылало пламя в чаше, небо ярилось зарницами, было тихо. Был слышен только тихий плач многих людей.

Я проснулся в слезах и с бешено колотящимся сердцем. Проснулся посреди ночи. О сне больше не могло быть и речи, я до утра просидел на кухне, громоздя один на другой окурки в пепельнице. А наутро поехал к Серёже, навестить его там. где он спит вечным сном.

И вот что ещё: с той поры дела мои начали как-то налаживаться. Я и экзамены сдать умудрился и квартиру свою прибрал и даже воду с той поры отключали редко. Да и сил как будто у меня прибавилось.

Я был спокоен. Я знал - Серёга меня не бросил. Серёга всегда рядом со мной.

Пишка

Кошку звали Пишка и это была самая замечательная, самая прекрасная кошка в мире.

Уже и не припомню, как я познакомился с этой кошачьей аристократкой. Да-да, несмотря на то, что жила эта кошка во дворе, а мне со временем милостиво позволила приглашать себя в гости – она была настоящей дамой. Не знаю, насколько это слово применимо к кошке – но вела себя она, как истинная баронесса или даже герцогиня.

Пишка была красива внешне – серая, с полосками дымчатая шерстка на спине, белая манишка и белые же перчатки на передних лапках. Самое же интересное, что хотя кошка была дворовая, манишка и перчатки всегда оставались чистыми. Как Пишке это удавалось – загадка.

А ещё у неё были бесподобные изумрудные глаза.

Почему такое странное имя – спросите вы? На азербайджанском языке «кошка» звучит как «пишик», с ударением на втором слоге. Моя мама, когда кошка приходила к нам в гости, иногда говорила ей:

- Ай, пишик, екя пишик сян! - когда Пишка начинала играть с какой-нибудь верёвочкой или шнурком от моего ботинка. Ну вроде – ай, взрослая же кошка, а ведёшь себя, как котёнок – это подразумевалось в шутливо-укоризненном тоне моей мамы.

Так и получилось кошачье имя. Пишка, Пиша. Пишенька, Пишечка, Пишунечка...

Кошка знала своё имя. Как-то раз мама просто позвала её из кухни в комнату:

- Пиша!

- Мя? – кошка пришла, села на пороге и посмотрела на маму. В мяуканье явно слышалась вопросительная интонация.

- Пиша! – повторила мама.

- Мя-а? – переспросила кошка, не отрывая взгляда от мамы. Мол, чего звала?

- Иди сюда, я тебя поглажу, - и Пишка подошла и потерлась о мамину руку.

У Пишки была своя слабость – она ненавидела пылесос. Стоило его включить – и она из аристократки превращалась в простую кошку. Но даже тогда она не трусила и не сдавалась – подбегала к пылесосу и отвешивала ему увесистые оплеухи лапой в белой перчатке, шипя едва ли не громче, чем сам объект её ненависти.

Как-то раз я захотел проверить – сколько слопает Пишка, прежде чем насытится? Я купил у мясника на рынке килограмма два обрезков и требухи и предложил всё это кошке. В тот день у неё был праздник – она ела и ела, раздуваясь на глазах. В неё влез едва ли не килограмм требухи; последние куски она уже глотала, давясь. Потом отошла от миски, села и начала умываться, поглядывая вокруг осоловелыми глазами. Умывалась она долго и тщательно, а потом с трудом забралась на диван и сразу же заснула.

Спала она долго. Мама, придя с работы, удивилась и спросила меня:

- Что это ты ей дал такое, что она спит, как убитая уже больше двух часов?

- Мам, я её просто накормил до отвала!

Пишка выспалась и сразу же попросилась на улицу. Никогда эта удивительная кошка не позволяла себе гадить в нашем доме. Подходила к двери и начинала требовательно и громко мяукать – мол, выпустите!

Пишка уходила порой на несколько дней, но неизменно возвращалась. Иногда вид у неё был смущённый и я спрашивал её:

- Что, кошачья королева, нового фаворита завела? Опять котят принесёшь?

- Миу! – мол, да, принесу! – отвечала Пишка, глядя на меня своими волшебными глазами.

И приносила. Пишка приносила котят, наверное, раз семь или восемь. Я, уже зная заранее, что скоро на свет божий появятся новые кошкины дети, готовил коробку, клал в неё чистую тряпку, Пишка забиралась внутрь, устраивалась там – и через некоторое время я слышал тоненький писк – новорожденные оповещали мир о своём появлении. Кошка рожала очень тихо – разве что иногда было слышно тихое «мяяяа».

Пишка была очень заботливой матерью – исправно кормила своих детей, вылизывала им шёрстку, грела их. Котята быстро росли, а когда они начинали вылезать из коробки и осваивать окружающий мир, я выносил коробку вместе со всеми обитателями в подъезд, ставил её рядом со своей дверью и продолжал кормить Пишку.

Однажды вечером я сидел на кухне с книгой, когда из подъезда послышался визг, громкое мяуканье, фырканье и какой-то скулёж. Я подхватился, распахнул дверь, выглянул – на верхней ступеньке лестницы стояла Пишка, с вздыбленной шерстью, прижатыми ушами и горящими ненавистью глазами. В такой ярости я не видел свою кошку никогда. Я глянул вниз – по ступенькам торопливо спускалась кудлатая собачья задница. Я заглянул в кошачью коробку – там было пусто, но за коробкой стояли на задних лапках два котёнка, прижавшись к стене.

Видимо, какая-то приблудная псина решила полакомиться котятами – но Пишка смогла постоять и за себя и за своих детей.

Кошка пережила мою маму. Когда мамы не стало, Пишка исчезла на пару недель. Но потом тихое «мяяяяя!» за дверью оповестило о возвращении моей кошки. Я впервые за эти две недели улыбнулся, гладя блудную аристократку.

Я начал работать, уходил на ночные дежурства, на смены на «скорой». Пишка ждала меня. Каждый раз, поднимаясь после смены к себе в квартиру, я слышал радостное и долгое «мяаааааааааа!» - и подняв голову, встречал взгляд изумрудных глаз с верхнего пролёта лестницы. Пишка прижималась к моей ноге, шла рядом и делилась новостями – да, вы можете не верить, но она всегда рассказывала мне о чём-то на своём кошачьем языке: «мя, мя-мяу, мик -мя, маааа, мяу!». Мы приходили в мою берлогу, я кормил кошку, чем мог – тогда я сильно бедовал и больше не мог покупать для Пишки мясо у мясника. Я делился с ней колбасой, когда она у меня была, а иногда виновато разводил руками:

- Пишечка, не обижайся, но нечем тебя кормить, прости уж...

Пишка не обижалась. Она всё понимала. Однажды она принесла и гордо положила передо мной мышь. Слегка подтолкнула мордочкой ко мне и сказала «миу!» - мол, ешь, смотри, какая вкуснятина!

- Пиша, спасибо тебе, но я такое не ем! – я подобрал мышь и выбросил её в окно во двор.

Пишка обиделась. Это явно читалось у неё в глазах. Она подошла к двери и требовательно мяукнула – мол, выпусти! Я открыл дверь и кошка стремглав помчалась вниз по лестнице.

Через несколько минут за дверью опять послышалось мяуканье. Я открыл – и гордая охотница вошла в квартиру, неся в зубах ту же самую мышь. Она снова положила её передо мной и снова подняла голову и посмотрела на меня.

- Мяу! Мияу-ми! – сказала Пишка. Мол, глупый человек, кушай, зачем ты выбрасываешь такой деликатес?

Пришлось брать мышь, благодарить Пишку, а потом втихаря выносить покойницу в мусорный бак во дворе.

Как-то раз мой друг Михалыч, вернувшись из рейса в море ( он тогда работал матросом на сейнере рыбнадзора), притащил мне подарок – кусок белуги.

- Ты просоли её, - посоветовал он, - потом на верёвочку подвесь на балконе, пусть себе вялится. Балык будет – пальчики оближешь.

Сказано – сделано. Я просолил белугу, продел в неё бечёвку и подвесил на балконе. Я только не учёл, что Пишка внимательно следила за моими действиями.

Я отлучился из дома на несколько часов. А когда вернулся, на балконе сиротливо болтался обрывок бечёвки.

- Странно... ветра не было, да и бечёвка довольно крепкая. – я осмотрел балкон, но ничего не увидел. Неужели мой балык полетел на улицу? Да быть такого не может, если даже бечёвка и оборвалась, он должен был шлёпнуться на балкон.

Я вернулся в комнату и тут до меня дошло, что в комнате сильно пахнет рыбой. Я посмотрел вниз и увидел кошачий хвост, который торчал из-под кровати. Я нагнулся и услышал торопливое чавканье и даже какое-то рычание.

- Пишка! – позвал я.

Хвост дёрнулся и начал быстро втягиваться под кровать.

- Ах ты, воровка ты бесстыжая! – я улёгся на пол, заглянул в подкроватное пространство и увидел Пишку, вцепившуюся зубами в изрядно измочаленный с одного края балык с обрывком бечёвки.

- Уууууу- маааааауууууу! – взвыла Пишка, прижимая уши.

Я ухватил грабительницу и извлёк её из-под кровати. Пишка по-прежнему держала в зубах вожделенную рыбу, глаза у неё были закрыты, уши прижаты – она понимала, что проштрафилась. Но, видимо, голод и соблазнительный запах оказались сильнее аристократических принципов.

- Эх ты! – я не мог злиться на Пишку. – Ну что ж ты делаешь-то!

Я извлёк из ящика стола нож и аккуратно отрезал всю измочаленную кошкиными зубами часть.

- На! Кушай уж, разбойница!

Пишка наелась балыка, а потом сидела, приводила себя в порядок и улыбалась мне. Да, кошки тоже могут улыбаться. Я свидетель тому. В зелёных глазах моей кошки светилась приязнь ко мне.

Пишку любили мои друзья. Даже вечный циник Эльдар Асадов, увидев её сказал:

- Знаешь, а у неё умное лицо.

И это было правдой.

Холодными ночами (в те годы в моем доме не работало отопление, а топить электричеством выходило слишком дорого для меня) – Пишка залезала на мою кровать, устраивалась у меня в ногах и грела меня. А иногда ложилась рядом с моей головой и громко мурлыкала. Нагоняла сон.

Однажды Пишка, по своему обыкновению, ушла. А когда вернулась, я не поверил своим глазам: у неё на мордочке была глубокая рана. Уж не знаю, где она могла её получить – но выглядела рана очень скверно.

- Пишка! Ты как умудрилась-то?! – ахнул я и кинулся к аптечке.

- Миеееее, - слабо ответила кошка. Было видно, что ей плохо.

Я промыл рану раствором марганцовки, присыпал стрептоцидом, попробовал наложить бинт, но Пишка до того терпеливо сносившая все мои процедуры, не пожелала носить бинт на лице.

- Пиша! Ну потерпи, ну давай забинтую! – просил я, но в этот раз кошка была непреклонна – она снимала лапой бинт, как я ни старался.

Положение ухудшалось. Я потратил последние деньги на пенициллин, рассчитал дозу и колол бедную кошку – но инфекция, которая явно попала в рану, оказалась жестокой: края раны почернели, от Пишки начало плохо пахнуть, она стремительно худела, ела с трудом и мало...Я промывал рану, снова присыпал стрептоцидом – это всё, что у меня было – но толку не было никакого. Пишка терпеливо сносила мои попытки помочь ей, хотя ей точно было больно. В её зелёных глазах светилось доверие. Доверие ко мне. А я ничего не мог сделать…

Через несколько дней Пишка подошла к двери и мяукнула – выпусти меня. Я открыл дверь. Пишка, больше напоминающая тень, выскользнула из квартиры и тихо пошла вниз по лестнице.

У меня ещё теплилась слабая надежда, что она найдёт какую-нибудь целебную траву, ведь порой животные знают, что им поможет.

Прошло два дня.

За дверью раздалось слабое мяуканье. Я открыл дверь. Пишка стояла на пороге, едва держась. Видно было, что её шатает. Я ждал, что она войдёт в квартиру, но она не двигалась с места.

- Пиша, Пишечка, что с тобой?! – я вышел и присел рядом с ней на корточки.

Кошка подошла и потёрлась о мою ногу. Потом она повернулась ко мне, сказала очень тихо:

- Мик! – и я в последний раз встретился с взглядом изумрудных глаз.

Пишка повернулась и начала спускаться по лестнице.

Она приходила прощаться.

Я плакал.

Когда гаснет свет

Необходимое предисловие: все описываемые события происходили в 90-х годах, когда был полный швах с обеспечением, с медикаментами, с оборудованием - в общем, со всем.

У пациента была первая степень поверхностной стадии алкогольной комы. Такое состояние длится около 2 часов.

Случай очень похож на котоламповый. Пруфов у меня нет, ибо дела давно минувших дней. Но рассказываю, как было.

А теперь, собственно, фабула.

Май. В наших краях май - бархатный сезон. Нет удушающей летней жары, нет и пронизывающих зимних ветров. Погода, как говорят, шепчет. Небо темное, потому что уже часов 10 вечера, в звездах все, да крупных таких...

И вот все это великолепие разбивается в одну секунду, потому что к приемному отделению нашей "токсы" подлетает "скорая". И из нее выгружают очередное безжизненное тело, на вид - этак лет 40. Мужеска пола.

Чего наглотался-то? Уксусом не пахнет (уксусники у нас- пациенты номер один и все последующие номера до сотни включительно). Зато густой запах алкоголя сказал все сам. Как говаривал капитан Жеглов- "почерк вполне самостоятельный".

Алкогольная кома. Именно так. Не отравление суррогатами алкоголя - а алкогольная кома. Это ж, блин, сколько выжрать-то надо было, чтобы в кому угодить?! Обычных перепивших пьянчужек мы не принимали - токсикологическая реанимация и вытрезвитель - разные заведения. Но вот с комой - да. В общем, потащили мужика в палату. После промывания, конечно.

Поставили капельницу, на всякий случай зафиксировали мужика бинтами (не было у нас нормальных фиксаторов!), посадили медсестричку наблюдать за дыханием и пошли заниматься другими больными, у нас на тот момент было трое тяжелых медикаментозных коматозников, самоубийцы. И если у того алканавта была начальная стадия комы- то есть, он держал давление, дышал, сердце работало без сбоев - то те коматозники были куда тяжелее.

И тут, по законам подлости, гаснет свет.

Мааааать! Пришлось дышать за коматозников вручную, аппараты вырубились, само собой.

Я выскочил на задний двор нашей токсы, там стоял железный шкаф, а в нем, по идее, должен был быть аварийный генератор. Снаружи торчал только стартовый шнур. Я его схватил и резко дернул на себя. Ноль эмоций. Из шкафа донеслось только какое-то унылое бренчание. Рванул еще раз- та же история. В общем, минут пять я дергался у этого шкафа, как припадочный, пока один коллега не сказал мне, чтобы я не валял дурака - генератора в том шкафу дааавно уже нет. "Мы с приятелем вдвоем работали на дизеле..." - знаете окончание этой частушки? Вот-вот.

И тут из темноты доносится радостный крик: свечи, ребята, свечи есть!

И действительно, в кладовке шустрый медбрат откопал аж целый ящик обычных стеариновых свечей. Знаете, такие, самые простые- длинные и белого цвета.

Так, живем, братва, да будет свет! Поскручивали из бумажек импровизированные подсвечники, чтобы стеарин не капал на руки- и вот так с ними и начали разгуливать по отделению.

Слава Богу, без потерь обошлось, но и электричество не думало возвращаться в провода, поэтому на "гармошках" ребята сменялись, продолжая накачивать коматозников. Алкоголик тем временем лежал в палате один, медсестричка выбежала, когда погас свет, и присоединилась к "бригаде дышащих".

Фух, вроде ситуация налаживается. Интересно, когда эти (цензура) свет дадут?! Святые, понимаете ли, девяностые, чтоб им...

Таааак... а что у нас с тем алкоголиком, проведать бы надо? Вот мы с коллегой и пошли посмотреть, как он там. Да-да. В белых халатах и со свечками в руках.

Дверь в палату была узкая и нам пришлось заходить гуськом, друг за другом. Заходим. Вот кто знал, что мужик так быстро оклемается?

Никогда больше - ни до, ни после- я таких глаз не видел. Пытающийся опорожниться лемур с недельным запором по сравнению с тем мужиком показался бы очень узкоглазым.

Мужик рванулся с койки, оборвав наши импровизированные фиксаторы, как гнилые нитки. И заорал:

- БЛИАУ!!!! ГДЕ Я?! А?! ГДЕ?!!!

Мы не успели даже слова сказать. Только я, поскольку шел впереди, шагнул вперед и протянул руку к мужику в успокаивающем жесте. Напрасно я это сделал... ох, напрасно. Алканавт вертикально взлетел над койкой, выдернув из себя капельницу и опрокинув штатив, в стойке Тринити из начальных кадров "Матрицы" (хотя "Матрицу" сняли намного позже, так что алкаш опередил время).

У нас на окнах (наша токса находилась на первом этаже) были решетки. Не тюремные, конечно, но довольно прочные. В ту ночь им пришлось выдержать жестокий удар. Вот помните анекдот: "Удар всей бабушки об асфальт"? В нашем варианте был удар всем мужиком об решетку.

Бедолага-алканавт свалился с подоконника с таким грохотом, еще и зацепив процедурный столик и, разумеется, обвалив и его, и все, что на нем лежало, что в палату ворвались все, кто был свободен от раздыхивания других коматозников. И да, тоже со свечками в руках. И, конечно, в белых халатах.

Мужик, увидев прибывшее пополнение, взял верхнее "си", да так его и держал, пока мы его скручивали ( и откуда у него силы-то взялись?!), объясняли, что ты, дурная голова, успокойся, не на том свете ты еще, а пока только в реанимации- и укладывали обратно на койку.

Надо сказать, мужик перепугался ... нет, не так - ПЕРЕПУГАЛСЯ. Но зато протрезвел моментом. Начисто, как будто вообще не пил.

Лоб он свой дурной, правда, рассадил об стальные переплетения решетки и, кажется, сотряс легкий заработал, поэтому пришлось ему в стационаре задержаться.

Но, думается мне, больше он не пил. Вообще. Никогда.

Свет дали через час где-то.

Наши медикаментозные коматозники выжили все.

Ночь,кладбище, доктора...

Работали у нас на подстанции два доктора, закадычные друзья - Сёма Койфман и Лёня Антокольский. Вот где видишь Койфмана - там, стало быть, где-то рядом Антокольский. Ну и наоборот, понятное дело.

"Тополиный пух, жара, июль..." Я не знаю, как где, а в наших краях летом на "скорой" вызовов бывает мало - все из города разъезжаются, кто куда - кто на дачу, кто за бугор отдыхать, кто к родственникам в район. Вот в один из таких "ленивых" летних дней и приключилась эта история.

Доктор Койфман и доктор Антокольский заступили на смену, сделали несколько вызовов - и тут наступило затишье. Да длинное такое. Ну что ж, можно посидеть на лавочке перед подстанцией, попить чайку и поразговаривать на разные темы.

"Солнце клонилось к закату"- да-да, как "Белом солнце пустыни". Уже начались густые сумерки. Антокольский поднялся и зашел в подстанцию, спросил у диспетчера, какой он там на очереди на вызов, на что получил ответ, что он успеет обрасти бородой, как у Карла Маркса, пока настанет его очередь. Ну, если всё пойдет такими темпами, как сейчас.

Койфман, кстати, был сразу следующим в очереди после Антокольского.

Два доктора сидели на лавочке и скучали откровенно. Вот тут уже точно - "дело было вечером, делать было нечего".

Вот говорят, что дьявол способен принимать разные облики. В тот вечер он замаскировался под нашего славного водителя Аслана. Аслан сделал лихой разворот на стареньком, видавшем виды РАФике, и подъехал к скучающим докторам.

- Эй, мужики! Чего скучаете-то?

- Да чего, сам не видишь - глухо, вызовов нет, чего делать-то?

- Ну вон в нарды сыграйте, пока время есть! Домино, опять же!

- Да надоело уже, Аслан. И вообще, ну чего ты докопался-то?

- Мужики, а давайте прокатимся?

Антокольский и Койфман воззрились на Аслана:

- Куда это?!

- Я сейчас на заправку поеду, по талону заправиться, это всего-то минут 40 туда-обратно. Садитесь, прокачу! Вы за это время все равно на вызов не попадете!

Доктора переглянулись:

- Сёма, ну что, поедем?

- А давай, Лёня, ну реально задолбало уже сидеть-то.

- Эй, Аслан! А если мы еще одного человека возьмем?

Аслан высунулся из машины:

- Это кого?

Койфман сделал успокаивающий жест и нырнул в подстанцию. Через три минуты он появился, ведя за собой молоденькую медсестричку Ирочку:

- Во, Аслан, с нами дама поедет, не возражаешь?

Аслан широко улыбнулся:

- Да кто ж будет возражать, если такая красавица в машину сядет!

Медсестричка мило зарделась, вся троица загрузилась в РАФик Аслана и приключения начались.

Заправок, на которой "скорую" заправляли по талонам, было всего две - на разных концах города. К одной из них честно и направлялся Аслан. Но дорога лежала мимо старого кладбища.

Ирочка слегка отдернула занавеску, которой было прикрыто одно из стекол, почему-то не крашенное.

-Ой! Мальчики, кладбище! Ужас какой! А я ночью никогда на кладбище не была!

- Хех! - донесся сочный смех Антокольского из кабины. - Ну вот что ты в жизни видела, если не была ночью на кладбище?! Аслан! А ну-ка, притормози вот тут?

Машина остановилась. Антокольский сунул голову в салон:

- Вылезайте! Пошли, прогуляемся. Аслан, ты поезжай, заправься, а мы тут будем, недалеко. Как вернешься, сиреной рявкни, мы и выйдем. Ира, да не бойся ты! С тобой два таких мужика пойдут, что все привидения разбегутся!

Сказано - сделано. Аслан уехал заправлять машину, а три балбе... то есть, три фигуры в белых халатах отправились в сторону кладбищенских ворот.

Бедная медсестричка перепугалась почти сразу - и вцепилась в рукав халата доктора Койфмана. А хитрый Антокольский решил воспользоваться ситуацией.

И вот представьте - Койфман с вцепившейся в него медсестричкой медленно идут по кладбищенской аллее, а ужасный Антокольский идет параллельным курсом. Отбегает метров на 5 вперед, присаживается за каким-нибудь надгробным камнем, а когда его коллеги равняются с ним- с утробными мертвецкими стонами и поднятыми вверх руками поднимается из своего укрытия. Ирочка вопит от страха, Койфман смеется - в общем, весело всем.

Пора было возвращаться к выходу и Антокольский решил напугать парочку в последний раз. Он выбрал большой надгробный камень, тихонько, пригнувшись, подкрался к нему и, дождавшись, пока Ира и Сёма приблизятся метра на три, встал на ноги с ужасным стоном и воздетыми вверх руками:

-УУУУУУУУУУУУУУ!....о...А?!

Взору доктора Антокольского предстало то еще зрелище. На могильной плите лежала парочка, которая занималась совершенно неподходящим для кладбища делом. Хотя вообще-то говорят, что любовь и смерть идут рука об руку, но тут это поняли, видимо, слишком буквально. В общем, так: на той могильной плите вполне могла зародиться новая жизнь.

А теперь представьте: ночь, луна, кладбище, любовь-романтика! И вдруг в самый, так сказать, ответственный момент из-за камня встает в полный рост кто-то в белом и с замогильным сто-ном! И еще две фигуры в белом на подходе!!!

Уже потом я спрашивал у Антокольского:

- Лёня, чего дальше-то было?!

Лёня подарил мне мрачный взгляд:

- Ты телевизор выключал? Видел, как изображение с экрана исчезает?

- Да само собой!

- Ну вот точно так же они и исчезли! Вот только что были - и нету! Только шмотки кругом валяются - туфли там, сумочка, штаны - и топот слышен. Топ-топ-топ-топ! Блин, на четырех ногах удирали!

- Лёня! Ну ты бы хоть окликнул! Или догнал бы...

- Слушай, ну не пори ты чушь! Если бы я это попытался сделать, они бы все рекорды по бегу с препятствиями побили!

- Ну хорошо, а что ты сделал тогда?!

- Ну что я сделал... я сел на камень и начал РЖАТЬ!

- А Сёма с Ирой?

- Ох, Ира красная стала, при свете ее ушей можно было фотографии печатать. А Сёма тоже ржал! Кстати, Аслану пришлось минуты на две задержаться, мы от смеха дорогу еле нашли обратно.

- А с вызовами как было?

- Слушай, не поверишь, вернулись - вот на каких местах висели, на тех же и остались! И до утра ни одного больше вызова не было!

- Это вам наказание, Лёня, нечего людей пугать!

Доктор Антокольский промолчал и отпил крепкого чаю.

Мой папа

Я тогда был совсем маленьким - мне было лет 7. Так получилось, что меня не с кем было оставить дома, хотя я яростно заявлял, что справлюсь со всеми домашними хлопотами сам - и мусор выкину и в магазин схожу и даже картошку поджарю. Бабушка болела, поэтому у неё мне было оставаться нельзя, а дом другой бабушки был далеко от моей школы. Мама тогда уехала в Москву на апробацию своей кандидатской диссертации, и папа тогда сказал:

- Митрич! Хочешь со мной в больницу?

Я аж задохнулся от восторга. Что за вопрос?! Конечно, хочу!

И папа взял меня с собой. Он был завотделением анестезиологии и реанимации. Когда мы с ним шли в больницу, папа сказал, чтобы я не шалил, не баловался и вёл себя крайне тихо. Потому что это реанимация, это серьёзное место, тут не валяют дурака. Я понял, проникся и притих.

Когда мы пришли, папа ушёл в раздевалку, оставив меня на входе - и через пять минут вернулся, уже одетый в белый халат и врачебный костюм. Тогда, помню, их шили на заказ.

- Иди сюда, Митрич, - папа поманил меня рукой.

Я зашёл внутрь и папа обнял меня за плечи.

- Ну, пошли переодеваться!

- А что... во что переодеваться, пап?

- Ну как, ты в больнице, тебе белый халат полагается - лицо у папы было серьёзным, но глаза смеялись.

— Вот прям настоящий халат?! - я не верил своему счастью.

- Конечно, настоящий! Тут реанимация, тут не игрушки. - и папа подтолкнул меня к двери в раздевалку.

Когда мы вошли, папа протянул мне белый халат, уж даже и не знаю, откуда ему удалось найти его, чтобы подошёл по размеру.

Я облачился в белый балахон, застегнул пуговицы и почувствовал себя доктором. Ну, почти доктором. Маленьким.

- А теперь пошли в отделение.

- Пап, а колпак мне тоже дадут? - обнаглел я.

- Дадут, в своё время и колпак получишь, - папа улыбнулся и потрепал меня по голове.

Мы вошли в отделение, и папа мгновенно стал серьёзным.

- Так, Митрич. Ну-ка, садись вот здесь, - и он указал мне на стул возле сестринского поста. - Садись, садись. У меня сейчас операция, ты посиди тихо, не мешай никому. Я тебе сейчас книжку принесу, вот сиди, читай. А потом я приду.

Я уселся на стул, придвинув его к столу и папа принёс мне из ординаторской анатомический атлас.

— Вот, учись, сын. Ну, пока что вряд ли ты многое поймёшь, но вот картинки посмотреть можешь, там интересно. Всё, я побежал! - и папа сорвался с места, помахав мне рукой.

Я остался один в длинном коридоре. С двух концов коридора были операционные - по две в каждом конце. Папа ушёл в левый конец коридора и зашёл в левую же операционную. Дверь за ним закрылась.

Я сидел и листал анатомический атлас. С очередной страницы мне улыбнулся человеческий череп, вокруг него было много надписей, но все они были на непонятном мне языке. Я разглядывал этот череп, как загипнотизированный - до того я видел его изображение только на табличках трансформаторных будок.

Время шло. Мимо меня проходили врачи, медсёстры, заходили в палаты, что-то делали, но в коридоре стояла тишина, иногда нарушаемая какими-то позвякиваниями, постукиваниями, порой - стонами. В общем, всеми теми звуками, что бывают в реанимационном отделении.

Неожиданно тишину просто взорвал истошный крик. Кричала женщина. Я резко повернулся и увидел, как из операционной, смежной с той, куда ушёл папа, выкатили каталку. На каталке лежал кто-то, прикрытый простынёй. В дверном проходе маячили фигуры в белых халатах.

- Умер! - кричала женщина. - Он умер, умер!

Она повторяла это и повторяла. В конце коридора возникла суматоха.

Из соседней операционной вышел папа. Коротко кивнул врачу, который подбежал к нему и подошёл к каталке. Я увидел, что папа откидывает простыню с лица умершего.

Вдруг папа резко нагнулся, почти упал на тело, лежавшее на каталке - и начал что-то делать, но я не мог увидеть, что. Крики женщины усилились, а потом резко оборвались. Папа продолжал делать какие-то движения, нагибаясь и разгибаясь, а потом каталку затащили обратно в операционную...

Потом, когда мой измученный папа вернулся, я спросил:

- Пап, а что это было там? Что ты там делал?

- А? Да ничего, Митрич. Ничего. Ты не испугался? Кричали там...

- Да не, пап. - я врал, я на самом деле был напуган тогда. - Ну а всё-таки, что стряслось?

- Всё, сын. Не спрашивай, ладно? Всё хорошо. - отец мне так ничего тогда и не рассказал.

Через несколько месяцев мне рассказала о том, что там произошло, мама. Ей, когда она вернулась из Москвы, папа объяснил, свидетелем чего мне пришлось стать.

... На каталке тогда лежал молодой парень, лет пятнадцати. Шла операция - уж не знаю, по какому поводу, она подходила к концу, парня уже зашивали - и неожиданно у него произошла остановка дыхания и сердца. Анестезиолог, который был в операционной, пытался его "завести" - но нет. И тогда парнишку переложили на каталку, и какая-то особо умная медсестра выбежала в "предбанник" операционной и сообщила родителям, что их сына больше нет. Тогда-то и раздался тот страшный крик матери, потерявшей ребёнка.

Папа, который вёл наркоз в другой операционной, вышел на шум и, подойдя к каталке, он вдруг увидел, что вроде бы простыня над лицом парня слегка колышется. Он откинул простыню и начал сразу же сердечно-лёгочную реанимацию: непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Пациента завезли обратно в операционную, отец сам встал к реанимационному оборудованию - и парень выжил. Мать парнишки, увидев, что папа пытается ещё что-то сделать, просто потеряла сознание, упала.

Прошло четыре года. Мне было одиннадцать лет. Стоял май. Во дворе нашего дома толпилось очень много людей. Они поднимались к нам в квартиру и подходили к столу. На столе стоял гроб. В нём лежал... мой папка, мой замечательный, самый лучший в мире папка...Люди молча подходили к нему. Кто-то целовал папу, кто-то плакал, кто-то что-то тихо говорил себе под нос.

Я не понимал. Мне казалось, что всё это какая-то дикая ерунда, что так не бывает, что это всё неправда! Что папа сейчас сядет, улыбнётся мне, как прежде и скажет: "Ну что, Митрич, гулять пойдём?" Ну вот сейчас он вылезет из этого дурацкого гроба и всё закончится, всё же закончится!

Меня тоже подвели к папе - и вот тогда я понял, что нет, что это всё взаправду, что папа больше никогда не встанет, не улыбнётся, что мы с ним никогда больше не пойдём гулять, что он никогда больше не посадит меня на плечи... что никогда... никогда...

Я хотел что-то сказать - и не смог. Я хотел вздохнуть поглубже - и не получилось. Мама взяла меня за плечи и вывела в подъезд. И там меня прорвало - слёзы хлынули градом, я прижался к маме - и почувствовал, как она тоже плачет.

Меня вывели во двор. Я плохо что-либо соображал. Люди всё шли и шли. Неожиданно ко мне подошла семья, отец, мать и молодой парень. Мать парня поцеловала меня в лоб, отец кивнул мне - и заговорил со своим сыном, показывая ему на меня.

- Смотри, сын, запомни его. Его отец вернул тебя нам. Ты навек будешь ему обязан, запомни, сын. - эти слова я слышал, как сквозь подушку.

Парень смотрел на меня, не отрываясь.

И я понял, кто это был.

Да. Это был тот самый парень, которого мой папа вытащил с того света. Тот парень, который не выжил бы, не окажись рядом моего отца.

Потом папу понесли по улице. Легкий ветерок играл его чёлкой на лбу. Из какого-то открытого окна неслась музыка, кто-то играл на пианино: "Тра-ля-ля-ляя-ля, тра-ля-ля-ляя-ля". "Это-не-прааа-вда,это не-прааа-вда" - отдавалось у меня в ушах.

Но это было правдой.

Много лет спустя, когда я уже подрос и сам начал учиться, очень много моих преподавателей, моих Учителей, спрашивали: "Волков? Ты сын Димы Волкова?" Папу помнили и врачи и медсёстры и пациенты - очень долго.

Время, конечно, берёт своё.

Но старые врачи до сих пор помнят Диму Волкова - великолепного анестезиолога-реаниматолога.

Моего папу.

Просто перчатки

Как-то раз, когда я был еще школяром, в моем городе выпал снег. «Что такого?» —скажете вы. Снег и снег, эка невидаль. Но для наших краев снег, да еще толщиной аж в целых 20 сантиметров - экзотика. И, конечно, после школы мы ринулись играть в снежки.

Игра затянулась, а перчаток или варежек у меня не было.

Поэтому, когда я пришел домой - часа через три после окончания уроков - пальцы у меня были белые и плохо гнулись. Мой отец лупил меня по кистям рук ремнем, чтобы восстановить кровообращение, а потом потихоньку оттаивал мои пальцы под струей воды.

Обошлось без особых повреждений, но с той поры руки у меня ужасно мерзлявые. И поэтому перчатки для меня - вещь крайне актуальная.

Я вырос, закончил школу, институт - и начал работать в токсе. Из перчаток я не вылезал с октября по апрель. Но мои старые перчатки начали сдавать - они были именно офицерские, вязаные, коричневого цвета. Я периодически их подштопывал, но через какое-то время они стали сильно напоминать старую шинель Акакия Акакиевича.

С нами работал в токсе медбрат Эльшад. Золотой совершенно человек - когда он был на смене, мы знали, что все назначения будут выполнены в срок и точно, что никто из пациентов не останется без внимания, что Эльшад всегда поможет, всегда будет рядом. В общем, если бы меня спросили - а есть ли на свете идеальный медбрат? - я немедленно назвал бы имя этого человека.

В тот день было особенно холодно, ветер посвистывал за окнами токсы. Смена закончилась, и я пошел в раздевалку переодеваться.

Переоделся, осталось только нацепить перчатки. Я достал их с полки шкафчика и принялся натягивать на руки.

Неожиданно кто-то тронул меня за плечо:

- Доктор?

Я обернулся. Стоявший сбоку Эльшад протягивал мне пару прекрасных кожаных перчаток, с мехом внутри.

- Ты что, Эльшад? Что это?

- Возьмите, доктор, я знаю, у вас мерзнут руки.

- Послушай, а как же ты?! Посмотри, какой холод собачий!

Эльшад улыбнулся:

- У меня руки не зябнут, доктор, все в порядке с руками. Да и перчатки я себе найду, если что. Вам нужнее, берите.

Я взял перчатки Эльшада...как-то неловко поблагодарил его и пошел домой.

Прошло время и нас раскидала судьба. Перчатки Эльшада спасали мои руки еще лет пять-шесть, пока окончательно не истрепались.

Но вот года полтора назад, когда я в очередной раз пришел в парикмахерскую, мне навстречу неожиданно поднялся высокий мужчина в военной форме с погонами подполковника медицинской службы:

- Здравствуйте, доктор!

Я остановился и вгляделся... Лицо казалось очень знакомым... но кто это?

Подполковник улыбнулся:

- Не узнаете? Эльшад, ваш медбрат!

Я охнул:

- Боже мой, Эльшад, ты?!

Мы обнялись.

- Рассказывай, рассказывай скорее, как ты, где ты сейчас служишь?!

Мы стояли на пороге парикмахерской, курили и рассказывали друг другу о своей жизни. И вспоминали нашу токсу, наши дежурства... Эльшад упорно называл меня на "вы". Я не выдержал:

- Эльшад, ну хватит меня уже на "вы"-то называть! Вот ей-Богу!

Эльшад смущенно улыбнулся:

- Вы доктор...

- Эльшад, когда все это было-то?!

- Вы все равно для меня всегда будете доктором.

Я взглянул Эльшаду в глаза и сказал:

- А перчатки помнишь, дружище? Помнишь? Я вот не забыл.

Он смутился и махнул рукой:

- Да было бы о чем вспоминать, доктор!

К чему я это все рассказал? Знаете, вот этот вот поступок Эльшада тогда, в холодную зиму в токсикологии - он дорогого стоит. Очень дорогого. Он не покачал сочувственно головой, мол, ну что ж поделать, жизнь такая. Он не стал говорить никаких лишних слов - мол, ничего, все будет хорошо. Он не начал поливать меня сиропной моралью насчет того, что "это Бог посылает нам испытания"... Он отдал мне свои перчатки, хотя холодно ему было ничуть не меньше, чем мне. Потому что этот человек знает - соловья баснями не кормят, а дружба познается не по красивым словам, а по таким вот, порой незаметным для постороннего глаза поступкам.

И даже много лет спустя, став подполковником, офицером, он не забыл ни меня, ни наших совместных дежурств в токсе. И это - более, чем дорогого стоит.

Мы обменялись телефонами - и теперь на связи. И мы больше не потеряемся.

Саморез

Работа на "скорой"- и сложна и интересна, чего только не увидишь, чего только не встретится на вызове!

На момент, о котором пойдет речь, я уже работал на "скорой" лет шесть, и у меня собрался прекрасный, совершенно замечательный экипаж.Моим фельдшером был взрослый, старше меня, дядька, которого звали Иса - огромный, добродушный усач. Иса прошел Афганистан - и кровью и выпущенными кишками его было не напугать, к тому же его военная подготовка очень пригождалась в доверительных беседах с агрессивными родственниками и пациентами. С Исой можно было совершенно спокойно идти в самые злачные места, в самые "криминальные" районы.

Вызов. Возраст- 22 года. Повод- "плохо". Опять это "плохо", которое может означать всё, что угодно.

Решительный и опытный шофер Алекпер - кстати, тоже бывший десантник, он служил где-то в Прибалтике, как он гордо говорил, "под командованием полковника Бартельса" - быстро домчал нас по адресу, но подъехать к подъезду вплотную не получилось: уличка оказалась слишком узкой, к тому же, как обычно, нашлись идио... то есть, альтернативно одаренные водятлы, которые перегородили и без того маленькую улицу своими автомобилями. Пришлось вылезать и топать пешком где-то метров 150. Нашли подъезд, поднялись, я нажал кнопку звонка. Дверь открыли довольно быстро, на пороге стояла заплаканная женщина:

- Здрасте, "скорую" вызывали? - спросил я. За моей спиной молча возвышался Иса.

Женщина закивала:

- Да, доктор, пожалуйста, проходите скорее, скорее! Он там!

Я оглянулся на Ису и взглядом показал - похоже, будет что-то серьезное, будь готов. Иса еле заметно кивнул.

Мы прошли по узкой прихожей, повернули направо, в такой же узкий коридорчик, и первое, что я увидел - мужчину, который стоял боком к нам, глядя в открытую дверь ванной комнаты.

- Так... разрешите пройти?

Мужчина оглянулся и заторопился:

- Да-да, конечно, доктор! Конечно! - он отступил дальше по коридорчику.

В ванной комнате на пластмассовой табуретке восседал какой-то недоросль. Это ему-то 22 года?! Да чёрта лысого, максимум 17. Так, в чем проблема?

- Привет! Что случилось-то с тобой? - я не успел переступить порог ванной комнаты, как дитятко завопило басом:

- НЕ ПОДХОДИ! НЕ ПОДХОДИ, ГОВОРЮ, МЛЯ!!! Я СДОХНУТЬ ХОЧУ! СДОХНУТЬ, ПОНЯЛ?!

Я остановился на пороге - и тут заметил, что рука юноши бледного (он действительно был бледен), погружена в полную воды ванну. Вода в ванне была розовой, и этот розовый оттенок становился интенсивнее.

В следующую секунду мой взгляд упал на рассыпавшиеся лезвия от безопасной бритвы, валяющиеся на краю ванны и на полу. Все стало ясно.

Не знаю уж, по какой причине, но недоросль решил "порезаться" - видимо, поскандалив с родителями.

Вооружившись лезвиями, он приступил к делу и, надо сказать, преуспел - на руке, погруженной в воду, я, слегка подавшись вперед, углядел несколько насечек. Две из них кровоточили, значит, вену подлец все-таки зацепил. Интересно, откуда у него эта идея - погрузить руку в воду, чтобы кровь не сворачивалась?

Я повернулся к Исе:

- Иса, будь добр, отведи родителей в комнату, а сам возвращайся.

Иса растопырил руки и, тесня родителей из коридора, басовито заворковал:

- Пойдемте, пойдемте, доктор сейчас разберется, пойдемте... Вооот сюда, вот, заходите, садитесь, все будет хорошо, не волнуйтесь.

Недоросль тем временем следил за мной пристальным взглядом.

Я достал из кармана пачку сигарет:

- Слышь, парень? Курить-то можно?

- А?! ЧЕГО?!

Я поморщился:

- Слушай, звук убавь, а? Чего орешь-то? Курить, спрашиваю, можно?

Недоросль вылупился на меня и стал похож на мопса, страдающего базедовой болезнью.

- Ку... Курить?!

- Ну да, - я держал сигарету в руке. - Ну, пока ты тут помираешь, я хоть покурю. Устал, понимаешь, сегодня, вызовов до (цензура) матери.

Незадачливый самоубивец ошарашенно кивнул, и я щелкнул зажигалкой. Впрочем, он тут же спохватился:

- А ПОМОЩЬ?!- он опять включил глотку на полную мощность. - А?! А ПОМОГАТЬ МНЕ?!

Я осторожно зашел в ванную комнату и присел на краешек ванны.

- Помогать? А с чего? Ты же сдохнуть хотел? Ну так и давай, только побыстрее, ладно? Знаешь, мне так даже лучше - ты сдохнешь, я ментов с труповозкой вызову, оформлю одну бумажку, сдам тебя- и могу на подстанцию ехать. А так - давай тебя вези куда-то, заштопывай, куча бумаг, куча возни... Так что ты давай, кончайся там скорее.

Разумеется, я блефовал. Труп на вызове, да еще "в присутствии" - тот еще головняк.

Иса маячил в коридоре, в двери ванной комнаты. Я, глянув на него, показал глазами- "будь готов". Иса сделал шаг в сторону - и я услышал щелчок замка открываемой укладки.

Недоросль некоторое время переваривал информацию, я тем временем курил. Потом он опять заревел:

- Э! ДОКТОР! ТЫ ЧЕГО, ВООБЩЕ НИЧЕГО ДЕЛАТЬ НЕ БУДЕШЬ?! А КЛЯТВА?!

Я пожал плечами:

- Не, не буду. Зачем? Я тебя сейчас спасу, а ты завтра еще чего-нибудь придумаешь. А клятву я не приносил, я в туалете курил, когда там все клялись, так что с меня взятки гладки. Ну так ты там помрешь сегодня или нет?

Недоросль по мере нашего с ним разговора становился все бледнее и бледнее - и вдруг, в какой-то момент, закатил глаза и начал резко сползать со стула. Я кинул окурок в воду, вскочил и подхватил его, не дав упасть:

- Иса!

- Есть! - раздался спокойный голос фельдшера. Он тут же ухватил недоросля за ноги, и мы вдвоем вытащили его в коридор.

- Кофеин, Иса! Набирай!

Иса выхватил из уже открытого чемоданчика ампулы и шприц, я схватил бинт и марлевые салфетки. Пока я останавливал кровотечение, Иса быстро набрал шприц.

- Давай, Иса, в предплечье, подкожно!

Игла вонзилась в кожу самоубивца. Иса нажал на поршень.

Я тем временем достал нашатырный спирт и вату. Пара взмахов под носом - и недоросль фыркнул и открыл глаза.

- Эй, нечего вырубаться! - и я наградил его парой пощечин. Порезанный завозил головой по полу.

- Иса, доставай физик, капельницу, готовь.

Фельдшер склонился над укладкой. Я присел на корточки рядом с дураком-саморезом:

- Ну что, понравилось умирать? Понравилось? Отвечай!

- Ннн... нет... - прошептал тот.

- Ну и хорошо. Сейчас отвезем тебя в больницу, там тебя подштопают. Ну и да, готовься к встрече с ментами, они тебя по всем правилам исповедовать будут.

Иса протянул мне капельницу с надетой иглой, и, держа в руке флакон, обратился в комнату к родителям:

- Позовите шофера, пожалуйста, скажите, что носилки нужны!

Две тени опрометью мелькнули в прихожей. Через пять минут - я успел воткнуть и зафиксировать иглу - родители и Алекпер поднялись обратно с носилками.

Втроем мы уложили недоросля на носилки, привязали и потащили его в машину. Родители суетились, обуваясь, в прихожей.

- Слышь? - обратился к нему Алекпер, поддерживающий носилки сзади. - А какого (цензура) ты резаться решил?!А?

Пацан что-то забубнил, на сей раз тихо, но я успел уловить слова: " денег не дали... я столько просил..."

Алекпер промолчал и только зло сплюнул.

Когда мы загрузили недоросля в машину, Иса уселся рядом с ним, я прыгнул в кабину, Алекпер врубил "люстру" и сирену, и мы понеслись в стационар "скорой помощи". Алекпер ругался сквозь зубы и качал головой. Родители следовали за нами на своей машине.

Когда мы сдали недоросля в стационар и вышли во двор, Иса, достав сигарету и прикуривая от моей зажигалки, неожиданно спросил:

- Док, ты слышал, почему он вскрыться решил?

- Да уловил что-то насчет денег...толком не слышал.

- Я у него в машине спросил. У него, понимаешь ли, девушка есть, - Иса затянулся сигаретой. - Хотел он ее в ресторан повести, пообещал, а денег нет. Родителей попросил - те не дали. Он и решил, что лучше, мол, сдохнуть, чем так опозориться. Вот и... - и вдруг выругался длинно и сложно. - (Цензура!) Его бы в Афган, (цензура, цензура)... Там бы... - и глаза у Исы стали тоскливыми и злыми.

Я положил руку на плечо Исе.

- Понимаю. - Больше мне нечего было ему сказать.

Иса тряхнул головой:

- Эх... - вздохнул он. - Ладно. Поехали дальше, вон, Алекпер ждет уже.

- Поехали, Иса. Поехали...

Токсическая симулянтка

Работал у нас доктор по прозвищу Ганс. Он действительно чем-то немца напоминал - белобрысый, с короткой такой "военной" стрижкой - и здоровяк, каких мало. Иногда мы с ним после смен шутейно боролись на заднем дворе токсы - и, надо признаться, мне доставалось. Спец он был очень грамотный, работалось с ним легко. Но вот чего Ганс терпеть не мог - так это симулянтов. А такие случались в стенах нашего отделения.

Поздний вечер, сентябрь. Дробный стук в дверь приемного отделения, идем открывать. На пороге встревоженные донельзя родители и их чадушко: девица лет 20, которая всем своим видом показывает, как же ей хреново.

- Так, что случилось? Заходите!

Родители с девицей зашли, девица немедленно плюхнулась на топчан и стала заламывать руки и закатывать глаза в лучших традициях героинь индийских фильмов, испуская при этом какие-то нечленораздельные звуки.

- Доктор, доктор! Вот, посмотрите! Она отравилась! Вот этим! - мать «пострадавшей» протянула начатую конвалюту с таблетками.

Мы с Гансом воззрились на надпись на конвалюте. Она гласила: «Анальгин».

- Так, сколько она успела съесть?

С топчана донесся очередной страдальческий звук.

- Доктор, эта штука полная была, а теперь там всего четыре таблетки! - и мать начала всхлипывать. - Помогите, доктор, она же умрет!

Отец, стоящий рядом, только играл желваками на скулах и молчал.

Я было открыл рот, чтобы сказать, что ничего страшного нет, но тут Ганс повернулся к девице, подошел к ней и участливо склонился:

- Послушайте... вы меня слышите?

- О да... доктор... аааа... я вас ... слышу...

- Мне надо задать вам несколько вопросов, ответьте на них, это очень важно!

- Да... оооо... доктор... говорите... охххх...

- Вы только эти таблетки пили?

- Да... да, доктор...

- Так, а как давно?

- Два... три часа... доктор... ох...

Я тем временем притащил тонометр и затеялся измерять давление. Давление у девицы было, как у космонавта. Я снял манжету у нее с руки.

Ганс продолжал, крайне участливо:

- Скажите, у вас сейчас ужасно ведь болит голова?

- ОООООО! Да... доктор... просто...ооооооой... разрыва... разрывается...

Ганс кивнул:

- И вот такое ощущение, что вы в резиновый костюм затянуты, да?

- Да... да, доктор... в резиновый...ооо...

- А руки - как будто в резиновых перчатках, толстых, верно? Пальцы трудно согнуть?

- Да... да, доктор... я умираю... я не могу... согнуть пальцы - и девица, подняв руки к лицу и скрючив пальцы, уставилась на них.

- АХ ТЫ, БЛ...ДЬ! - неожиданно прогремел Ганс и выпрямился.

- Доктор, что вы...?!- дернулись родители.

- ЗАБИРАЙТЕ ЭТУ ВАШУ ДУРУ! - продолжал греметь Ганс. - НЕТУ У НЕЕ НИ (ЦЕНЗУРА)!

- Вставай давай! - Ганс опять повернулся к девице, которая с перепугу забыла про стоны и телодвижения в стиле индийских киногероинь и следила за разъяренным Гансом вытаращенными глазами. - И думай головой, дура, когда врешь! Шесть таблеток анальгина выпила - что, голова болеть будет?

Тут вперед выдвинулся доселе молчавший отец:

- Доктор... так у нее ничего нет?! Не умрет?!

- Да она еще на моих похоронах простудится! - рыкнул Ганс. - Забирайте, говорю!

Я спросил у матери:

- А почему это она таблеток наглоталась? Как думаете?

- Ой, доктор... она с подругами в какой-то клуб пойти хотела, а мы не пустили...

Я кивнул:

- Слышали, что доктор сказал? Забирайте ваше чадо!

Отец протянул руку и ухватил окончательно офигевшее чадо за ухо:

- Пошли! Пошли, дрянь такая! Дома разберемся! Мать чуть до инфаркта не довела!

И, обратившись к нам:

- Извините, пожалуйста. А.. ловко вы ее подловили! Извините! До свидания!

Завывающая теперь уже от боли в ухе девица и её родители вышли из приемного покоя.

Смена продолжалась.

Угарный Азраил

Токса - как много в этом звуке... Много, да. Много самоубийц, много наркоманов, много просто незадачливых людей, много тяжелых пациентов- и много разных историй.

Знаете ли вы токсикологическую ночь? Нет, вы не знаете токсикологической ночи... когда вроде бы все тихо, можно, наконец, заняться бесконечной писаниной, можно налить себе холодного чая- или просто холодной воды. Медбрат Рафаэль ходит по отделению, присматривает за капельницами, особо тяжелых больных нет. Нет- и слава Богу. А за окном- полная Луна и душная августовская ночь.

Омрачает настроение только одно: кислород закончился, баллоны пусты, а новую рампу с ними еще не подвезли, обещали завтра.

Ну и, конечно, где тонко, там и рвется - к приемному покою подъехала "скорая".

Я открыл дверь:

- Здрасте, с чем пожаловали?

Врач "скорой" сплюнул.

- Угарный газ. И чего его среди ночи в баню париться понесло?

Доктор прошел в приемное отделение и уселся писать сопроводительный лист. Тем временем фельдшер и водитель вытащили из машины носилки, на них лежал молодой парень, лет 25-28. Скоропомощники затащили носилки в нашу приемку и перегрузили надышавшегося на нашу знаменитую токсикологическую каталку.

Я начал осматривать "поступленца". Так, ну да, понятно, средняя степень. Дышит часто, сердце тоже частит... Розовенький, слизистые тоже розовые... так, что у нас с сознанием?

- Эй, парень! Ты меня слышишь? Как тебя зовут?

Парень на каталке с трудом повернул голову в мою сторону, окинул меня мутным взглядом - и впал в забытье.

Врач "скорой" протянул мне сопроводительный, я в нем расчеркнулся и бригада отбыла.

Так, так... Эх, в барокамеру бы его! Через час-полтора уже стучался бы в стенку и орал: "Замуровали, демоны!" Но нет кислорода, вот же подлянка!

И тут в голову пришла спасительная идея.

- Рафо! ( так мы сокращенно называли нашего Рафаэля) Слушай, возьми его вот прямо на каталке и отвези через дорогу- там есть детская больница, пусть хотя бы маской кислород ему дадут, в детскую барокамеру он не влезет.

- Э... а так можно?

- А варианты есть? Дышит самостоятельно, "гармошка" не требуется, что, стоять будем, опахалами махать над ним?

- А там кислород будет?

- Думаю, что да, давай, простынкой его накрой... да не закрывай ты лицо, до подбородка накрой! Вот, и вези, скажи - с приветом из токсы. Вези, а я тут побуду.

- Ээээээх, поехалииии!- И Рафаэль покатил пострадавшего к выходу из приемки. Тот еще раз открыл глаза, окинул окружающую обстановку взглядом снулой рыбы - и уронил голову на каталку.

- Рафо! Оставь его там и возвращайся, ладно? Через часик- полтора сходишь еще раз, проведаешь. - крикнул я вслед удаляющейся фигуре в белом халате.

- Ладно!- донесся отклик.

Прошло где-то полчаса, когда я услышал волнующе знакомый скрип, Рафаэль вернулся, толкая вихляющуюся каталку. Я открыл дверь, Рафаэль закатил ее в приемное отделение и поставил у стены.

- Ну, как съездил?

Рафаэль уставился на меня одновременно сердитым и смеющимся взглядом.

- Нет, добрались-то мы нормально. Но ворота там закрыты, я и начал долбиться.

- И чего?

- Выходит сторож, тоже в белом халате - вообще, какого ч0рда сторожам белые халаты дают?! Они медики, что ль?!

- Рафо, ты не отвлекайся, ты дальше рассказывай- чего было-то?

- А, ну да. Так вот, подходит этот сторож ко мне и говорит:"Ты куда его везешь? Морг закрыт сейчас!"

- Он его что, за покойника принял?!

- Ну да! Я ему говорю - слышь, батя, он живой пока еще, кислород надо, ворота открой?

-Ну, дальше?

- А дальше угорелый взял и глаза открыл! Видать, маленько продышался на свежем воздухе!

- Ну, ну! Ну не томи ты!

- Глаза еще мутные, огляделся... полная Луна в небе висит - и две фигуры в белом рядом стоят. Он на меня посмотрел, на сторожа... опять на меня и спрашивает:

- Азраил! ( в исламе - ангел смерти) Азраил! Куда ты меня везешь?!

- Это он тебя спросил?!

- Ну да, блин!

- А ты чего?

- Ну, раз я Азраил, то я ему и ответил соответственно - в морг, говорю, везу тебя.

- Блин! И как он среагировал?!

- Он на каталку откинулся, вздохнул - и говорит: - Азраил, погоди! Я должен тебе все рассказать, обо всех своих грехах!

- И рассказал?!

- Язык у него заплетался, но говорить он говорил.

- И чего рассказал-то?

- У, да там целый букет был - "когда, говорит, мне было 18 лет, я деньги у друзей украл... когда мне 22 года было, я девушку соблазнил... а потом я еще дрался, пил водку..." Ну да, правда, хватило его на минуту где-то, дальше опять вырубился. Ну, сторож ворота открыл, от смеха давясь, я закатил его, в той приемке объяснил, что надо, приняли его, маску на морду надели при мне. Хорошо, у них взрослая маска была, искали, правда.

- Хм... Азраил, говоришь? А может, тебя к самоубийцам подсылать, а? Чтоб ты их раскалывал, а то вон психиатр мучается, говорит - иногда на контакт не идут, замыкаются в себе. Азраилу-то, поди, все расскажут!

- Да иди ты, док!

- Не, всё. Будешь ты теперь у нас не Рафаэль, а Азраил. На полставки.

Надо сказать, прозвище приклеилось с той ночи. Когда я уходил из токсы, Рафаэля так и называли Азраилом-)

Через два часа новоиспеченный Азраил сходил в детскую больницу. Парень уже почти оклемался, остаток ночи провел у нас под капельницей, а на следующий день ушел домой.

Самое интересное - что он не помнил ни-че-го. Ни Луны, ни "Азраила", ни того, как его привезли в больницу. И того, что говорил - тоже.

Новую рампу с баллонами привезли на следующий день.

Один тихий вечер

Вечера бывают разные. Бывают тихие, когда нет поступлений, когда все больные в отделении стабильны, когда истории болезни заполнены и лежат себе стопочкой на краю стола. А бывают авральные - в этом работа в больнице сродни морю, которое тоже бывает ласковым, штилевым, а бывает жутким в своем штормовом гневе.

В тот раз вечер выдался тихим, на удивление. За окнами нашей токсы стемнело, чайник в углу пыхтел и бурлил, а в отделении было всего двое больных.

Конечно, Вселенная не могла стерпеть такого безобразия и именно в тот момент, когда чай уже был разлит по чашкам, раздался стук в дверь приемного отделения.

Доктор по прозвищу Ганс взглянул на меня:

- Блин, ну кого там еще принесло? Сходи открой, а?

Я кивнул и направился в приемный покой.

Открыл дверь, на пороге - девочка лет 15, от которой шел густой запах то ли одеколона, то ли шампуня... в общем, чего-то явно парфюмерного. Рядом топталась ее мама, цепко держа дитятко за руку.

- Заходите, что случилось?

- Доктор! - мать говорила спокойно, но звонко, и было видно, что она сильно переживает, но держит себя в руках. - Доктор, вот она выпила ацетон.

Так. Ацетон- это уже очень серьезно. Такие "отравленники" или погибают или остаются инвалидами. Но что-то тут не складывается, что-то тут не то... Нет характерного запаха ацетона, вот духами прет вовсю. И да, вряд ли девочка, выпившая ацетон, пришла бы своими ногами в токсикологию.

Я обратился к девочке:

- Так, присядь, как тебя зовут?

- Марина.

- Так, Марина, ну-ка, говори честно, что ты выпила?

- Ацетон! Я выпила ацетон!

- Так, ну-ка, открой рот...

Очередная неувязка - нет характерного поражения слизистой. И глазки вовсе даже не красные. Нахальные - да, но не красные.

Позвать Ганса, что ли? Не надо, сам справлюсь.

- Так, ну что, вставай, детка. Пойдем лечиться.

- Это куда?!- девчонка как-то резко скуксилась.

- Вооон туда!- и я жестом доброго волшебника указал на дверь промывочной. - Пойдем, пойдем, нечего время терять!

Заглянув в коридор, я позвал медбрата, совершенно замечательного парня, Фархада.

- Фарик, иди сюда, поможешь.

- Ага, иду уже.

Вдвоем с Фархадом мы уложили девочку на весьма неприветливую каталку, которая как будто выкатилась к нам из фильмов ужасов - настолько она была обшарпана. Да и выкрашена она была в серо-мышиный цвет.

Уложили девчонку на каталку, Фархад принялся наполнять наш знаменитый токсикологический кувшин, а я занялся зондом.

Вот и первая порция воды в желудок, обратно она возвращалась, пропахшая парфюмом. Но ни малейшего запаха ацетона.

- Фархад, набирай еще!

Второй кувшин. И тут девочка задергалась и заговорила. Тяжело говорить, когда у тебя на языке лежит резиновая кишка в палец толщиной, но девочка очень старалась.

Кувшин замер в воздухе. С каталки неслось:

- ДЗЯЗДЕНЬКИ! НЕ НАВО БОЛЬФЕ!ЭФО НЕ АФЕФОН БЫВ!ФФАТИТ!

-Так, милая, а что тогда?

- ВВЫВКОФТЬ ФЛЯ ФНЯФИЯ ЛААААФА!

- Чегооо?!

Фархад подал голос:

- Док, по-моему она говорит что-то про жидкость для снятия лака!

Девочка на каталке яростно закивала головой.

-Так. Ну что ж, это уже ближе к истине. Сколько ты выпила, говори?!

-АААААА! ФФАЙНУЮ ЛОВКУ! ДВЕ!

- Понятно. Ну что ж, все равно промыться надо, здоровее будешь, да и мне спокойнее.

Кувшин вновь пришел в движение. С каталки доносились всхлипывания и тихое поскуливание.

- Фарик, еще давай!

Третий кувшин. Моем до чистых промывных вод, так надо. Впрочем, они уже на втором кувшине были чистыми, но для вящей пущести... да и пусть запомнит, как это приятно - пить всякую дрянь и пытаться обмануть доктора.

Когда девочка слезла с каталки, нахальства в ее глазах уже не было.

Я спросил ее:

- На кой тебе это понадобилось - ацетон-то пить?

- Я двойку в школе получила, а мама ругаться начала и штаны новые не купила.

Я вздохнул:

- Дура ты, прости Господи. Дура. Ну да ничего, пошли к матери, с ума сходит же.

Когда мы вышли из промывочной, женщина, сидевшая в приемном покое, кинулась навстречу:

- Доктор, ну что?! Ну как... что... - она просто давилась словами.

- Все в порядке, все хорошо, успокойтесь. Идите домой, и пусть выпьет пару кружек хорошего чая.

- И все, доктор?

- Да, все. Надеюсь, - я повернулся к девчонке, - ты не будешь повторять то, что сделала.

- Не буду, доктор!

- Вот и отлично, всего хорошего, до свидания.

Мать и дочь вышли из приемного покоя. Мы с Фархадом закурили, стоя на пороге.

- Хорошо, что это был на самом деле не ацетон,- сказал Фархад.

- И не говори...

Когда я вернулся в ординаторскую, Ганс встретил меня ворчливо:

- И где там тебя носит?! Чего, серьезное что-то было?!

- Да нет, симулянтка опять...Ацетон, понимаешь, она выпила, ага. Было бы серьезное - позвал бы тебя сразу.

- Симулянтка?! - в глазах Ганса зажглись недобрые огоньки. - Ну ты и сволочь, позвать не мог?!

- Так ты ж чай пил, чего тебя отрывать-то?!

- Эх... ничего ты не понимаешь, - и Ганс махнул рукой.

Я отхлебнул остывшего чая.

А сверху ещё кто-то в белом идёт...

"Скорая"- это, по моему мнению, нечто вроде десантных войск в медицине. Посмотрите сами, разве мало схожего? Высадка на неизвестной территории, быстрая рекогносцировка и оценка ситуации, действия в быстром темпе, порой, скажем так, "под огнем" агрессивных людей...

И залог успеха - дружный и сплоченный экипаж. Врач, фельдшер и водитель. Я никогда не понимал иных коллег, которые пренебрежительно говорили, этак "через губу": " па-дуумаешь, он же фельдшер" или " да ну, шофер, чего с него взять-то"? Впрочем, такие, считающие себя "высшей кастой", на "скорой" не особо-то задерживались, как-то так получалось, что им становилось очень неуютно.

Как-нибудь я расскажу про своих замечательных коллег, прекрасных людей - добродушном усатом великане-фельдшере по имени Иса и маленького роста, но стремительном, ловком и очень решительном шофере Алекпере, которые всегда стояли рядом со мной, плечом к плечу, в самых пиковых ситуациях. Более того - я могу сказать, что Алекпер спас мне жизнь. На полном серьезе.

Но сегодня речь не о них. Сегодня я вспомнил доброго пожилого фельдшера Музаффара, очень, очень опытного человека, настолько опытного, что его всегда ставили в пару к молодым, вновь пришедшим врачам - и потом интересовались его мнением. Дядюшка Музаффар - его так и называли, уважительно - отработал на "скорой", к тому моменту, как я едва пришел туда, 30 лет. Ростом он был невелик, а телосложением напоминал колобок. Но этот "колобок" так бегал по этажам, да еще таща на себе тяжелую укладку, что за ним порой не могли поспеть иные молодые.

Характер у дядюшки Музаффара был очень мягкий, он любил пошутить, рассказать какую-нибудь байку или анекдот - и делал это мастерски, мы частенько держались за животы, слушая его. Родом дядюшка Музаффар был из Гянджи, там оставались его многочисленные родственники. Но сам он жил и работал в Баку, периодически навещая свою родню.

Итак, ноябрь. Терпеть не могу этот месяц, называю его "гноябрь". Во-первых, потому, что погода в ноябре у нас бывает гадостной - дождь, ветер - и нестабильной, то вдруг солнце проглянет, а к вечеру может сорваться шквал. И, во-вторых, потому что именно в ноябре - я заметил - лично у меня дела всегда идут из рук вон плохо. Почему так - тайна сия велика есть.

Ноябрьская ночь, время - начало пятого утра. Поступает вызов - и его передают молодой девушке-врачу, её звали Наиля. Она всего полгода и отработала на "скорой", и фельдшером у нее был наш любимец, дядюшка Музаффар. А за рулем "пепелаца" гордо восседал шофер Петя Малиновский, в своей неизменной шапке из меха молодого дерматина, которую он не снимал, по-моему, даже когда шел в душ.

Поехали. Погода, как назло, не баловала - шел дождь и было промозгло. Хорошо хоть, ветер не особо свирепствовал.

Я курил на пороге станции, стоя под козырьком, когда со стороны дороги показались фары машины. Ехала она как-то странно, слегка повиливая из стороны в сторону, потом остановилась у подстанции - и из нее донесся просто гомерический хохот. Петя открыл дверь и буквально выпал из машины, помирая от смеха. Потом из машины появилась ужасно смущенная, но все равно смеющаяся Наиля и улыбающийся во весь рот дядюшка Музаффар.

- Народы! Что у вас там случилось-то?! - я понимал, что на вызове случилось что-то нестандартное, скажем так - и меня распирало любопытство.

- Ох! Ох, погоди, дай отдышаться, сейчас расскажем! - вся троица прошествовала мимо меня в подстанцию.

Сгорая от любопытства, я пошел за ними в теплую диспетчерскую. И вот что я услышал…

Вызов был в старый пятиэтажный дом, такие еще называют "сталинками". Дом был крепким, но уже слегка вросшим в землю, поэтому дождевая вода беспрепятственно лилась в подъезд и там натекла изрядная лужа на полу. С левой стороны в подъезде был подвал, по счастью, закрытый на висячий замок. Ну а справа, само собой, лестница.

Лампочки, конечно, не работали, сориентировались при свете зажигалки дядюшки Музаффара и поняли, что подниматься им на самый верхний, пятый этаж.

- Эх, везет же!- вздохнул старый фельдшер, начиная подниматься по лестнице.

На третьем этаже свет всё-таки был, и на площадке стоял какой-то мужик, с зажжённой сигаретой в руке. Ну что ж, без чего-то там пять утра - самое время покурить на площадке. Проходя мимо, дядюшка Музаффар вгляделся в его лицо и остановился:

- Слушай, парень! Ты, случаем, не из Гянджи будешь?

- Из Гянджи, да... А что?

- Не узнаешь меня?

- Неееет... хотя...

- Вот дурак! Я Музаффар, твой двоюродный дядя! А ты меня и не узнаешь!

- О, дядя Музаффар, здравствуй, дорогой! - широко улыбаясь, мужик протянул руку своему родственнику.

Дядюшка Музаффар повернулся к доктору Наиле:

- Доктор, можно вас попросить - поднимитесь дальше сами, если вдруг что сложное - только крикните - и я через секунду прибегу. Ну а если ничего серьезного - может быть, сами справитесь? Пожалуйста, если можно.

- Хорошо, конечно, без проблем!- и доктор Наиля поднялась в квартиру.

Серьезного, по счастью, ничего не было, доктор быстро управилась и спустилась вниз. Но на площадке дядюшки Музаффара тоже не обнаружилось.

- Вот старый хрыч, а? - ругнулась про себя доктор. - И где его искать теперь? А! Может, он в машину спустился? Ну, я ему...

Наиля спустилась во двор и подошла к машине. Петя дремал, натянув свою уникальную шапку на глаза.

- Петя, дядюшка Музаффар не выходил?

Петя вздрогнул и поднял шапку на лоб.

- Не, не выходил. Точно. Да вон, машина ж пустая!

Совсем непонятно. И куда делся дядюшка Музаффар?! Надо его срочно найти - и доктор опять направилась в подъезд.

И вот тут в её бедовую молодую голову закрался план мести: если дядюшка Музаффар не выходил из подъезда, значит, он там. Долго он задерживаться не будет, однозначно, спустится вниз. А вот я его и напугаю, будет знать, как исчезать без разрешения!

Доктор Наиля устроила засаду за подвалом, так, чтобы, едва увидев выходящего с лестницы, прыгнуть на него с воплем и напугать.

Время - половина шестого утра. Долго ждать не пришлось, послышались шаги вниз по лестнице. Так, ну кто может спускаться в такое время? Только дядюшка Музаффар, правильно! Доктор Наиля приготовилась, шаги приближались, вот, вот, воооот!

С отрывистым криком " БУ!" - доктор Наиля, вытянув вперед руки, вылетела из своей засады.

Это был не дядюшка Музаффар.

Это был совсем даже не дядюшка Музаффар. По лестнице спускался какой-то старичок в пальто, шляпе и с мусорным ведром в руке. Старики обычно просыпаются рано - видимо, этот решил поутру выкинуть мусор.

Когда на старика из-за подвала вылетела фигура в белом, с протянутыми руками и криком, он только тихо пискнул с перепугу, уронил ведро и поскользнулся в луже, натекшей с улицы. Доктор Наиля замерла в ступоре, а старик, стараясь сохранить равновесие, ухватился одной рукой за рукав ее халата, а другой принялся судорожно шарить по стене.

Петя Малиновский, разбуженный доктором, опять погружался в дремоту, но тут из подъезда донесся крик - и Петя немедленно открыл глаза и вперился в темноту.

Так... доктор! Доктор Наиля стоит столбом, и какой-то старик руками машет - нападение! Нападение на врача!

Отважный Петя поспешил на помощь, он выскочил из машины с монтировкой в руке и в три прыжка оказался в подъезде. Подскочив к старику, который все еще елозил ногами в луже, Петя сгреб его за грудки, да так, что с того свалилась шляпа:

- Ты, старый козел, тебе чего от врача надо?! - И с этими словами он занес монтировку.

Старик, совершенно очумевший от такого развития событий, вырвался из петиной руки и рванул наверх по лестнице, причем бежал молча.

Но судьбе было угодно до конца испытать нервы старичка-"жаворонка". Сверху спускался ничего не подозревающий дядюшка Музаффар, конечно же, тоже в белом халате.

Я, утирая слезы от смеха, спросил:

- Что дальше-то?

- Дальше? - ответил дядюшка Музаффар.- Дальше бедный старик ЗАВОПИЛ так, что на другом конце города, наверное, слышно было! "Помогите! Спасите! Убивают!"

- Бог ты мой, да вы хоть разобрались? Бедняга же и умереть от ужаса мог!

- Разобрались, конечно, старичок крепкий оказался, когда уходили - сам смеялся над ситуацией, а вот Петя наш помог ему мусор рассыпавшийся собрать и выкинуть.

Петя, успевший налить себе чаю, фыркнул в кружку:

- Ну хоть помочь как-то бедняге, напугали мы его... - и вдруг захохотал. - Нет, но ты представь себе - ты спокойно спускаешься по лестнице выбросить мусор, тут на тебя из-за угла выскакивает кто-то в белом, да с воплем еще, потом к тебе подбегает какой-то мужик с монтировкой и за грудки сгребает, ты бегом назад, еле вырвался - а сверху еще кто-то в белом идет, явно из той же шайки! Обложили! Засаду устроили!

- А как же вы его успокоили-то?!

-Ну как, - отозвался дядюшка Музаффар. - Когда он на меня выскочил с бешеными глазами, я сам, наверное, не меньше него испугался. И все, что из меня вылетело: "Добрый вечер! Скорую вызывали?"

- И что, неужели успокоился?!

- Ну, не сразу, но как-то поспокойнее стал, потом отдышался и сам смеяться начал.

- Ох, народы, вот захочешь такое придумать - и не придумаешь же!

Дядюшка Музаффар улыбнулся:

- Эх, разные истории бывали... Но да, ты прав, доктор - такого даже я не припомню.

- Да!- спохватился я. - А где ж ты был-то?!

- А...- махнул рукой дядюшка Музаффар. - Полоумный этот племянник потащил в квартиру, мол, должен ты чаю выпить. Я тот чай, кипяток, зараза, чуть не залпом глотнул, чтобы поскорее выйти. Вышел, поднялся наверх, постучал в квартиру, а мне и сказали - доктор уже вышла, минут десять как.

Ну я и пошел вниз. А дальше - ты уже знаешь.

Петя снова фыркнул в кружку.

Эпилепсия и словарный запас

Обычная смена, обычные вызовы - и вот очередной: в графе "повод к вызову"- судороги. Помчались с "люстрой" и сиреной. Прилетели, вылезаю из машины и поднимаюсь в квартиру. Постучался, хотя дверь была открыта, и зашел, услышав перепуганное: "Доктор, заходи!"Зашел. Картина маслом, как говорится.

На полу лежит мужик лет этак 35. В позе морской звезды. Вы видели морскую звезду? Щупальца во все стороны раскинуты, а у мужика- конечности во все стороны.

Разница между морской звездой и мужиком была в том, что у мужика на каждой конечности - на руках и на ногах, елки зеленые! - сидело по человеку. Итого четверо. Но был еще и пятый. Этот, сосредоточенно сопя, очень ответственно и цепко держал язык несчастного страдальца, вытянув его изо рта насколько это было возможно.

"Морской звездец" действительно был эпилептиком, его друзья — вот те самые пятеро долб... то есть, отважных людей, об этом знали. И как только их приятель- эпилептик начал дергаться на полу, они незамедлительно приняли меры - двое сели на руки, двое - на ноги, а пятый, рискуя пальцами, ухитрился достать язык и вцепился в него, как утопающий в соломинку.

Вся штука состояла в том, что приступ давно закончился. Давно! Только бедолага-эпилептик об этом никак сообщить не мог. Ни с помощью языка, ни жестом - вообще никак. Впрочем, он яростно возил головой по полу, пытаясь освободить язык и мычал, но без толку - его друг мог претендовать на звание "Мистер языкодержатель года".

А попытки освободиться принимались ответственными товарищами за продолжение приступа.

Эпилептик приподнял голову и уставился на меня, я заметил, что взгляд у него уже не остановившийся, а вполне осмысленный.

- Ты язык-то ему отпусти! - посоветовал я ответственному товарищу.

- Не, доктор, боюсь! А вдруг он его проглотит, задохнется!

- Отпусти, говорю, я уже здесь, я не дам ему проглотить язык!

Ответственный товарищ язык отпустил. Эпилептик втянул пострадавший орган чувств в рот, некоторое время делал движения челюстями, видимо, увлажняя вконец пересохший язык, а потом...

Знаете, когда работаешь на "скорой", то матюки становятся чем-то очень привычным. Потом начинаешь сам разговаривать матом. Но в тот вечер я узнал очень много новых слов. А уж комбинаций из этих слов... В общем, если бы там рядом со мной стоял бы Владимир Иванович Даль, он бы издал еще один словарь.

Мужики повставали с рук и ног эпилептика, вместе мы помогли ему подняться и усадили в кресло. Он отдышался:

- Фу, бл...ь! Доктор, спасибо тебе большое! Если б не ты, эти (цензура, цензура, цензура), меня убили бы тут, на (цензура)!

Порасспрашивал больного, карту заполнил - и уехал. Противосудорожные не потребовались.

Зато, когда на подстанции рассказал - у всех настроение поднялось.

Ну и да, свой словарный запас тоже пополнил.

Возвращение Михалыча

После гибели моего Друга Серёжи в марте 1993 года в моей душе образовалась страшная пробоина. Я до сих пор считаю и говорю, что половина моей души лежит там, в могиле Серёжи.

Вообще я как-то задумался и пришёл к выводу, что потери близких, родных людей – это полураспад души. В соответствии со всеми законами физики. Вот жил-был ты, дружил, общался, смеялся – и вдруг твоего друга не стало. И половина твоей души распалась. Перестала существовать, ушла вместе с ним. Ты как-то собираешься, живёшь…И снова потеря, снова кто-то из родных, близких ушёл. Погиб, умер, нет его больше. И снова – половина от оставшейся части души разрушается, погибает. И так ты и живёшь, точнее – стараешься жить, а душа всё сокращается и сокращается. И надолго ли её хватит – кто знает?

Конечно же, Серёжу мне никто и никогда не сможет заменить – это просто невозможно. Но в те страшные годы, в то тяжёлое время, когда я почти сорвался в гибельный штопор, меня поддержал другой мой Друг – Вадим. Вадим Михалкин, по прозвищу Михалыч. Ну а какое прозвище ему подошло бы ещё? Михалыч и Михалыч, так его даже в телефонные книги записывали.

Мы очень сильно сдружились, Михалыч вечно пропадал у меня, домой он не особо спешил. На моей в хлам прокуренной кухне мы устраивали ночные бдения – пели песни, смеялись, а спать шли, когда в окнах начинало уже светлеть.

Михалыч прекрасно разбирался в электрике, поэтому заменить розетку или замкнувший провод для него проблем не составляло. В моей неотремонтированной квартире его умения были просто неоценимы.

В тот день я был дома, отдыхал после работы. Дежурство на «скорой» выдалось тяжёлым. Под вечер в дверь позвонили, я открыл – и увидел Михалыча, от которого пахло морем.

- Здорово! Заходи давай! – я впустил Михалыча в прихожую. – Только вернулся, что ли? Михалыч тогда работал матросом на сейнере рыбнадзора.

- Ага! – Михалыч улыбался. – Вот я прям с причала и рванул к тебе. Жена и не знает, что я уже на берегу. - Ну, давай, пошли на кухню. – я подошёл к плите и поставил чайник на огонь. Михалыч стягивал куртку в прихожей. - Только учти – я завтра прямо с утра домой поеду. – предупредил Михалыч. - Ну это мы ещё посмотрим. – я засыпал в заварной чайник заварку.

- Не, серьёзно, Мур! Мне реально прямо с утра домой надо. - Ладно, ладно. Садись на диван давай! - А ты гитару давай тащи! - Погоди ты с гитарой, дай чай заварить, потом всё.

Ночь была длинной. Снова пился литрами чай на моей кухне, снова дымили сигареты, снова мы разговаривали, рассказывали анекдоты, смеялись, пели великолепные песни Володи Оксиковского, Яши Когана, Олега Шмакова…

Ближе к утру я почувствовал, что ещё немного – и я засну, сидя на стуле. Михалыч тоже клевал носом, но старался бодриться. - Всё, Михалыч! Курим по одной – и на боковую. - Да, покемарить всё ж немножко надо. – согласился Михалыч и прикурил сигарету. – Только ты меня в семь разбуди, а? Я ж тебя знаю, ты вечно вскакиваешь ни свет ни заря. - Разбужу, разбужу. Укладывайся давай. – я поплёлся в свою комнату.

Когда я проснулся, было уже не семь, а девять. Да, засиделись мы с Михалычем… Я опрометью бросился на кухню. Михалыч дрых, положив голову на руки. - Михалыч! Подъём! Уже девять! – завопил я. - А?! – вскинулся Михалыч. – Как девять?! Блиииин! Всё, Мур, погнал я. - Михалыч! Ну ты и так уже опоздал. Давай позавтракай, чего уж теперь? А потом пойдёшь! Михалыч тем временем вылез из-за стола и пробрался в прихожую. - Не, Мур! Не, извини. Не могу. Бежать должен. - Михалыч, ну будь ты человеком! - Не, Мур, ты уж извини. Побежал я, бывай! И Михалыч исчез за дверью.

Я опять уплёлся в свою комнату и бухнулся на кровать, досыпать. Разбудил меня телефонный звонок. Я подошёл к аппарату: - Алло? - Мур, это Надя, жена Вадика. - Да, Надя, узнал. Что случилось? - Мур, ты не знаешь, где Вадик? – голос Нади был напряжённым. У меня похолодело внутри. Михалыч давно уже должен был быть дома. - Нет. – стараясь казаться спокойным, сказал я. – Да ты не волнуйся, он придёт сейчас! Я посмотрел на часы. Они показывали два часа пополудни. - Не знаю я. Он утром должен был приехать, а его нет и нет! – в голосе Нади послышались слёзы. - Успокойся, Надя, давай так – если я что узнаю, я тебе позвоню, а если ты – то ты мне, ладно? - Да, хорошо. – Надя старалась успокоиться. – Наберу, если что узнаю.

Я дал отбой и принялся лихорадочно набирать номера наших общих знакомых. Чёрт, может, Михалыч по дороге заглянул к кому, да и застрял? Вот сейчас я его найду, ух, что я ему скажу! Вспоминать больно будет! Но мои ожидания не оправдались. Половина номеров вообще не отвечала – люди были на работе, а те, до кого мне удавалось дозвониться, лишь недоумённо отвечали, что Михалыча они не видели, причём давно.

Чёрт, чёрт, чёрт! Ну где его носит-то?! Ну куда он пропал?! И тут раздался звонок телефона. Я схватил трубку: - Алло?! - Мур… - голос Нади был еле слышен и прерывался плачем. – Я нашла его. - Где?! Где он?! – моё сердце замерло. - В центральном военкомате. – и Надя опять заплакала. - Понял, - сказал я мёртвым голосом и положил трубку.

В те годы на улицах нашего города ретивые военкомы проводили облавы. Подгонялся автобус, из него высыпалась куча бравых милиционеров, которые хватали всех, подходящих под определение «призывной возраст». Паспорта отбирались, людей сажали в автобус и везли в военкомат. Вот в такую облаву и угодил Михалыч. Я не стану описывать, что я делал после того, как узнал, где Михалыч. Скажу только одно – ничего у меня не получилось. Ничего. Хотя Михалыча брать не должны были – у него было двое несовершеннолетних детей. Но в те годы военкомов это очень мало интересовало.

К Наде поступали скупые сведения, и она делилась ими со мной. Сначала Михалыча увезли на полигон в Гянджу, а оттуда – на передовую. Связь с ним полностью отсутствовала. Начисто. Всё, что я знал – что он в окопах, что он там, на войне.

Прошло полгода. Я ничего толком не знал о своём Друге. Где-то ты, Михалыч, как ты там? Ответа не было.

Мне было отчаянно тяжело. Неизвестность давила. Самое паршивое было то, что помочь Михалычу я не мог ничем.

Как-то ко мне заглянул на огонёк отставной сержант морской пехоты Лёша Новиков по прозвищу Лёха Лысый. Лёха действительно был лысым, очень здоровым и обладал устрашающей внешностью. В общем, он сильно напоминал классический образец «братка».

Лёха притащил с собой бутылку водки, которую мы уговорили совместными усилиями и улёгся спать на диване в столовой. Я заснул у себя в комнате. Мой сон прервался, когда кто-то забарабанил в дверь. Первой мыслью было: «Не открою! Вот пусть все ко всем чертям валят!»Но стук продолжался, всё настойчивее и настойчивее.

- Блин! – я глянул на часы. Было пять часов утра. – Ну кого ещё там принесло?!

Я встал с кровати и принялся нашаривать очки. Как назло, они куда-то завалились. Стук уже действовал на нервы, я плюнул на поиски очков и направился в прихожую. Подошёл к двери, приник к глазку, пытаясь разглядеть, кто там молотит в дверь.

В полутьме парадной, через старый глазок еле различался странный силуэт. Мужик какой-то…Кто это?

- Кто там? – жутко хриплым голосом спросил я. - Откройте! Полиция! – донеслось из-за двери. - А что надо-то?! – «Вот полиции мне сейчас для полного счастья и не хватает» - пронеслось в моей голове. Фигура за дверью пошевелилась и сняла головной убор. - Ах ты зараза, Мур! Не узнал? - Михалыч! – ахнул я и начал почти вслепую открывать дверь, путаясь в ручках замка, дверной цепочке, в своих собственных пальцах… Наконец, дверь открылась.

Да! Это был он, мой Друг, Вадим Михалкин, это был он, Михалыч, улыбающийся в свои вечные усы, это был он, худющий, в военной форме, это был он - живой! Понимаете? ЖИВОЙ!

- Михааал…- мой голос сорвался. Я кинулся обнимать его, но Михалыч увернулся. - Не подходи, не трогай меня! - Ты что?! - Вшивый я, Мур. – как-то виновато сказал Михалыч. - Да и хрен бы с этим! Заходи, заходи давай! Михалыч вошёл в прихожую. От него пахло войной. - Мур, у тебя есть большой пакет? – не раздеваясь, спросил Михалыч. - Сейчас! Сейчас! Ты раздевайся давай! - Ну вот я потому и спрашиваю, Мур. Надо мои вещички в какой-нибудь кулёк упрятать, а то и ты вшей нахватаешься.

Я открыл кладовку и нашёл огромный целлофановый пакет. - Держи! Всё сюда давай, а я сейчас. – я заскочил в ванную, зажёг колонку- «пятиминутку», закупорил слив пробкой и открыл кран. Потом со словам «я сейчас», направился в свою комнату и напялил домашнюю одежду.

Михалыч тем временем разоблачался, пакет был уже почти полон его вещами.

- Мур, а керосина у тебя не будет? – неожиданно спросил он. - Керосин? На кой он тебе? Заправляться? – попытался пошутить я. - Дурень! В пакет нальём и завяжем. Вши его терпеть не могут, сдохнут там. - А! Понял! – я снова открыл кладовку и достал литровую бутыль с керосином. В те годы электричество очень часто исчезало и поэтому почти у всех был запас свечей и керосиновых ламп. Михалыч щедрой рукой плеснул керосина в пакет и туго завязал его. - Воооот! Теперь им хана! - Ты это… ты давай в ванную, вон, вода уже набралась! – от волнения у меня заплетался язык. Но душа моя ликовала – Михалыч вернулся! Живой вернулся! Живой!

Михалыч прошлёпал в ванную и с наслаждением погрузился в горячую воду. - Ооооох, здорово-то как! – простонал он. – Ещё закурить бы! - А мы и это сейчас устроим! – я улыбался. - И как? Руки-то мокрые, раскиснет табак и всё. - Хе! Голь на выдумки хитра! – я вышел в прихожую, взял лежавшую там на столике пачку сигарет и выудил из ящика длиннющий медицинский пинцет. Михалыч блаженствовал в ванной. Я зашёл, прикурил сигарету, взял её в пинцет и поднес фильтром к лицу Михалыча. — Вот это сервис! – рассмеялся тот. - Погоди, то ли ещё будет! – я потянулся и достал с полки флакон с французским жидким мылом, которое мне подарили. Открутив крышку, я вылил щедрую порцию в ванну. Под струёй крана начала вспухать шапка пены. - Ух ты! Откуда такое? Буржуй! – Михалыч разглядывал флакон мыла. - Да подбросили вот. Ты докурил там? Михалыч ещё раз затянулся и кивнул. Я вышел из ванной с окурком в пинцете и выбросил его в мусорку. - Слышь! – громко сказал я. – Ты ведь жрать, поди, хочешь? - Хочууууу! – донесся ответный крик Михалыча. – Ещё как хочу! А чего есть у тебя? - Котлеты есть! И макароны! - Котлеты давай! А макароны засунь себе… - и Михалыч назвал часть тела, куда я должен был, по его мнению, засунуть макароны. - Чего так? Чем тебе макароны не угодили? - Да я ими (цензура) последние полгода только и питался! - Дурак! Это не те макароны! Это нормальные! - Да? Ну тогда давай!

Я принёс Михалычу чистую одежду и бельё. Размеры у нас совпадали, но Михалычу тогда пришлось придерживать штаны руками – он сильно исхудал, и они не держались на нём. Потом он отрезал кусок бельевой верёвки и с грехом пополам подпоясался.

Вся эта кутерьма совсем не затронула Лёху Лысого, который дрых на диване. Михалыч, уже одевшись, причесался и мы зашли в столовую. С дивана слышался храп Лёхи.

-Лёха! – затормошил я его. – Лёха! Просыпайся, смотри, кто пришёл! Лёха дрых, прикрыв лицо ладонью, сложенной козырьком. Ладонь приподнялась. - О! Михаааалыч! —сонным голосом произнёс Лёха. – Хорошо, что ты пришёл. – его лысая голова опять упала на подушку и храп продолжился. - Утомился Лёха, - Михалыч усмехнулся. – Ладно, пусть спит! Жрать идём! Мы направились на кухню. Через пару минут котлеты уже аппетитно шкворчали на сковородке. - Блин, на войне не убили, так я здесь слюной захлебнусь! – Михалыч внюхивался в доносящиеся от плиты ароматы. – Давай уже, ирод! Не тяни! Я притащил сковороду, поставил её на доску, вручил Михалычу вилку и пошёл следить за разогревающимися макаронами. Послышались шаги и на кухне появился более-менее проснувшийся Лёха. - О! Михалыч! Так ты и в самом деле вернулся?! – неподдельно удивился он. – А я думал, приснилось мне. - Вернулся я, Лёха. Вернулся. – Михалыч встал и они с Лёхой обнялись. - Ну, по этому поводу надо… - Лёха сделал всем известный жест, означающий «выпить». - А то! – я выглянул с кухни. – Обожди чуть, народ оповестить надо. Я поставил на стол кастрюльку с макаронами и взялся за телефон. Я обзванивал всех и кричал: «Слышишь? Михалыч вернулся! Живой! Да, он у меня! Беги давай!» Люди начали приходить через полчаса. И каждый нёс с собой выпивку. Опущу подробности – но на семь человек мы уговорили в тот день двадцать семь бутылок водки. Каждый считал своим долгом выпить с Михалычем. Звучали тосты, потом песни – да, в тот день была грандиозная пьянка. Но хотел бы я знать, кто, кроме членов Общества Трезвости, да и то самых фанатичных, мог бы осудить нас? А на следующее утро мы все отправились на могилу Серёжи. И Михалыч, вернувшийся с войны, снял фуражку и поклонился Серёже, с неё не вернувшемуся.

Мы дружим до сих пор. Михалыч сейчас живёт в Москве, он уже взрослый и солидный дядька, с бородой, усами и причёской настоящего викинга.

Но ни он, ни я не забыли те страшные дни, не забыли наших общих друзей, не забыли, как мы подставляли друг другу плечи и не давали упасть. Не забыли. И не забудем.

И вот это и есть дружба.

Ночь Катарсиса

Это был 1991 год, было лето. И был Краснодар. Город, в который мы с Серёгой приезжали, как в свой родной. У нас были там замечательные, прекрасные друзья - старый бард Руслан Шмаков, патриарх краснодарского клуба, Володя Яковлев и его супруга Ольга Корницкая, но самыми близкими друзьями были Олег и Света. Они вечно звали нас приезжать - и порой мы пользовались их приглашениями, когда была возможность.

В тот год мы с Серёжей приехали в Краснодар после Грушинского фестиваля. Я, признаться, был в не слишком хорошей форме, голос сорвал начисто и поэтому сипел, как испорченный сифон. Олег и Света встретили нас и мы провели несколько потрясающих дней в Краснодаре - Света всё пыталась восстановить мне голос, но не слишком преуспела; тем не менее мою речь хотя бы можно стало различить. Нам с Серёгой надо было собираться в Баку - но нам обоим безумно не хотелось уезжать. Вы не представляете, до какой степени не хотелось.

... Мы сидели на кухне у Олега, наши собранные рюкзаки стояли в прихожей и до отъезда оставались считанные минуты. Дядя Валера, отец Олега, уже пошёл вниз заводить машину. На стене висели часы с кукушкой, разговоры сошли на нет - и в наступившей тишине очень звонко и отчётливо щёлкал маятник. Кукушка высунулась и прокуковала семь раз:

- Ку-ку, ку-ку...

Серёга, стараясь улыбаться, встал:

- Ну что, под рюкзаки? А знаешь - обратился он к Олегу,- я не удивлюсь, если в следующий раз, когда мы приедем, эта кукушка будет говорить не "ку-ку", а "ук-ук".

-Это ещё почему?! - удивился Олег.

- Так я же вижу, что ты готов ей шею свернуть, чтоб время остановить! Вот и будет у неё "ук-ук" получаться!

Олег натянуто улыбнулся и мы пошли вниз. Света не поехала провожать нас, сказала, что поедет к себе, на Старокубанскую.

В машине я уселся на переднее сиденье и всё ещё до конца не пришедшим в себя голосом начал уговаривать дядю Валеру отпустить Олега с нами в Баку. Дядя Валера никак не соглашался.

- Ну пожаааалуйста! - уныло сипел я. - Да всего-то на недельку, потом мы его проводим обратно!

Дядя Валера улыбался, ведя машину:

- Ну вот представь себя на моём месте, Мур! Приезжают два тёртых джентльмена и просят отпустить с ними сына в абсолютно незнакомый город, вот что бы ты на моём месте сделал?

- Я? Я бы сидел с гордым и неприступным видом за рулём своей машины и говорил бы: "Неть! Не отпущу!"

Дядя Валера, Олег и Серёжа расхохотались.

- Ну вот видишь? Не, Мурад, не получится.

Мы доехали до вокзала. Дядя Валера выгрузил нас, мы обнялись с Олегом - и пошли. Машина дяди Валеры тронулась - и я, безбожно напрягая голосовые связки, хрипло завопил вслед:

- Вы уезжаете, гордый и неприступный...

До меня донёсся сочный смешок, машина слегка вильнула – и скрылась за поворотом.

-Пошли, Мур, пошли - торопил меня Серёга, до отправления поезда оставалось всего ничего, а нам ещё надо было взять билеты. Дядя Валера, который имел связи на вокзале, договорился, что нам помогут их купить, потому что иначе мы смогли бы добраться до Баку разве что через месяц - тогда поезда ходили нерегулярно, да и с билетами был полный швах.

Мы подошли к кассе:

- Здрасссте, вот, мы от Валерия Степановича, если можно, два билета до Баку.

Тётенька кассир взглянула на нас, как на марсиан:

- Здрасьте. Ну вы б ещё позже пришли. Всё, ребята, билетов нет.

- Как нет?!

- Вот так! Валера передал, чтобы по комендантской брони вам билеты выдали, так бронь за полчаса до посадки снимается, их и выкупили давно!

Мы переглянулись.

- А что делать?

- Что делать? Ну завтра приходите, в это же время. Завтра ещё один поезд будет. Только пораньше!

- С-спасибо. - и мы отошли от кассы и направились к выходу из вокзала.

Мы вышли, остановились и закурили.

- Мур, ты понимаешь, что произошло?! - блестя глазами, спросил Серёга.

Я кивнул .

- Серёга. Это значит, что у нас впереди ночь. И ещё завтра почти целый день. Это здорово, правда?

- Это не просто здорово, Мур. Давай выбираться?

Не спрашивайте, откуда что взялось, но нас с Серёгой переполняла невероятная, какая-то абсолютно фантастическая энергия. Мы готовы были пройти пешком не то что до дома Олега, а до Северного Полюса - и вернуться обратно.

Я взбодрил гитару на плечо, Серёга подтянул лямки рюкзака - и мы отправились в обратный путь. Да-да, на ту самую улицу Коллективную. По счастью, вокзал находился от неё не так далеко, как аэропорт. Я шёл, абсолютно не ощущая тяжести рюкзака, а потом я побежал:

- Серёга! - орал я сиплым голосом. - Серёга! Я сейчас взлечу!

- Осторожно, Мур! - послышалось сзади. - Ты троллейбусные провода заденешь! И погоди - я с тобой!

Я обернулся - Серёга догонял меня и на лице его было абсолютно неподдельное счастье.

Дорогу до дома Олега мы преодолели довольно быстро, но тем не менее, какое-то время это заняло, невзирая на то, что мы действительно не шли, а почти летели, не чувствуя ног. Пришли мы уже довольно далеко заполночь.

Я и Серёга стояли во дворе дома и препирались:

- Мур, ну это свинство! Мало того, что не уехали, так ещё опять запрёмся, смотри, ночь-полночь же!

- Сёрёга, ну а какого тогда овоща, скажи, мы сюда вообще пришли?!

- Слушай, а давай Олега позовём?

- И как? Позвонить-то можно с телефона-автомата, но весь же дом перебудим!

- Ты не понял. Пошли!

Мы обогнули дом и Серёга, что-то бормоча себе под нос, принялся вычислять окна квартиры Олега.

- Так... ага, подъезд был там, квартира на выходе из лифта слева, комната ... вот эта вроде. Ну что, зовём?

И мы принялись звать. Если так можно выразиться, тихим криком. Ну или громким шёпотом:

- ОЛЕЕЕГ! ОЛЕЕЕЕЕЕГ!

- ОЛЕЕГ! ОЛЕЕЕЕЕЕЕГ! - громким шёпотом звали мы, признаться, не надеясь ни на что.

Но неожиданно одно из окон открылось и из него высунулась голова. Даже в слабом лунном свете было видно, что она лохматая и нечёсаная.

- Вы, что ли?! - донёсся голос Олега.

- МЫ! - раздалось снизу.

Окно захлопнулось. Мы с Серегой пожали друг другу руки.

- Я ж говорил, получится! - радостно заявил Серёга.

Из- за угла дома выскочил Олег и кинулся обниматься.

- Вы что?! Вы что, не уехали, вы...как?! - он задыхался от радости.

- Ну как... билетов не было, вот и вернулись, - прохрипел я.

Спать нам не хотелось никому. Не было сна ни в одном глазу. Мы были на какой-то странной, но очень доброй и очень правильной, если можно так сказать, волне. Мы знали, что нам надо идти, но куда?

- Ребята, пошли к Светке!

К Светке, ну конечно же! Как мы сами-то не догадались, балбесы! Серёга решительно вскинул рюкзак на плечи:

- Мур, под рюкзаки! Пешком пойдём, само собой!

- Да тут не очень далеко, - заторопился Олег.

- Ну да, "не очень далеко!" - отозвался я. - Помню, как я до тебя добирался! Аккурат со Старокубанской, на минуточку!

- Так ты крюк дал километров в десять, кто ж тебе виноват-то?!

- Веди, веди давай, Сусанин!

С Олегом в качестве проводника мы добрались до Старокубанской довольно быстро. Во всяком случае, в десять раз быстрее, чем я, когда совершал свой незабвенный "анабасис".

Света жила в общежитии. И, понятное дело, пускать туда нас никто не собирался. Можно было попробовать забраться по водосточной трубе, что предложил Олег, но этот план был категорически отвергнут.

- А летанёшь оттуда - кто тебя собирать будет?! Я не смогу, разве что веником. - мой сиплый аргумент стал решающим.

Серёга глядел вверх, его глаза блестели, черти в них плясали.

- Так, мужики, ну-ка, сюда - и Серёга расставил руки.

Мы встали в ряд, обнявшись за плечи и снова завопили громким шёпотом:

- СВЕТАА! СВЕЕЕЕЕЕЕЕТААААА!

В это сложно поверить, но окно - на шестом этаже! - открылось почти сразу.

- Ребята! Я сейчас! - голос был приглушенным, но несомненно принадлежал Свете.

- Йес! - от радости я хлопнул Серёгу по спине.

Через пять минут Света выбежала из подъезда:

- Мальчишки, мальчишки, вы не уехали, как же здорово! - Света расцеловала нас всех.

- Ну ты же не хотела, чтобы мы уезжали, правда? - хитро прищурился Серёга. - Ну вот, мы и...

- Да и правильно сделали! Какие же вы молодцы! А знаете... вот я знала, что вы не уедете. И сейчас - я вас сначала увидела, потом услышала, а потом к окну подошла. Вот именно в такой последовательности.

Мы стояли на освещённом уличным фонарём пятачке около общежития. Надо было идти. Мы, не сговариваясь, пошли... я не знаю, куда. Я помню, что была трава, была душистая краснодарская ночь, дул очень лёгкий ветер. И мы вчетвером шли по этой траве. Олег, Света, Серёга и я. А потом мы подошли к какой-то полуразрушенной стене. Я и Серёга сбросили рюкзаки и мы все вместе уселись на неё. Мы сидели молча - и вся Вселенная вращалась вокруг нас. Мы не говорили ничего - но чувствовали, что небо смотрит на нас. В слабо мерцающем небе плыли звёзды, Млечный Путь был виден во всей красе. Тихо шумело травяное море. Мы молчали - и в этом молчании с наших душ отваливался нагар, короста, наросшая за нашу недлинную, но нелегкую жизнь.

- Ребята, - медленно произнёс Серёга. - Знаете, я хочу сказать вам... я сегодня оставляю всё, что было раньше. Свою прошлую жизнь. В ней было много чего. В ней была армия. В ней была работа в морге. В ней были даже психушки. Но это уже больше не моё.

- Ты тоже чувствуешь, да? - неожиданно окрепшим голосом спросил я. - Серый, я тоже... Я тоже, знаешь... вот как заново родился. И тоже - пусть это всё останется там, позади. То, что было со мной. Хотя, знаешь... мне и рассказать-то нечего. Просто я себя так здорово чувствую сейчас!

Света положила тёплую ладошку мне на плечо:

- И я... Я тоже...- у неё по щеке потекла слезинка.- Я тоже оставляю там... позади всё, что было. Всё плохое, всё гадостное, всю мерзость...

Света улыбнулась сквозь слёзы:

- Я как заново родилась, мальчишки!

- Вот! Вот и у меня то же самое! - выпалил Олег. - Ребята, что с нами происходит?!

- Знаешь, - сказал я, глядя на него. - Знаешь, как это называется? Это называется Катарсис. Очищение. Не спрашивайте меня, откуда я знаю - но подумайте сами: разве вам не кажется, что мы с этой вот точки, с этого вот места начинаем всё с чистого листа? Что нам простили если не все, то очень много грехов там, - я ткнул пальцем в мерцающее и переливающееся небо.

Ветер тихо пел, травяное море волновалось.Олег ничего не ответил мне.

...Мы стояли обнявшись, все вчетвером. Я впервые видел, чтобы железный Серёга плакал. Впрочем, плакали мы все - и эти слёзы смывали остатки скверны с наших душ.

Я не помню, сколько мы так стояли. Помню, что размыкать объятия не хотелось. Но близилось утро. И надо было уходить.

И мы ушли. Каждый навстречу своей судьбе.

Кто же мог знать, что меньше чем через два года я своими руками понесу гроб с телом Серёги, моего лучшего Друга, человека, которого мне никто никогда не заменит. И я знаю, что если бы он был бы жив - вся моя жизнь пошла бы совершенно по-другому.

Кто же мог знать, что Олег и Света, поженившись, конечно - расстанутся через несколько лет. Света станет старшей медсестрой ОРИТ - и я сниму перед ней шляпу, потому что если и есть на Земле настоящий боец со смертью - то это наша Светка.

Олег уедет в Москву и затеряется в тамошней богеме, затеряется так, что найти его потом не удастся и придётся довольствоваться обрывочными слухами. Но это произойдёт после того, как он приедет в Баку, чтобы поддержать меня на следующий день после того, как я закрыл глаза маме.

Это будет потом. А пока мы вчетвером шли по травяному морю, вдыхали потрясающий запах краснодарской ночи и знали, что мы родились заново. На душе было, как после дождя на небе. Чисто и светло.

И мы верили, что так будет всегда.

Паскудство жизни

Потешить народ, что ли? Расскажу-ка я вам, люди добрые, как занесла однажды меня нелегкая в сообщество людей, медитацией, йогой да прочими индийскими забавами забавляющихся.

А сообщество то прозывалось "Паску... " то есть, я хотел сказать, "Искусство жизни".

В общем, пожаловал я в помещение немножко пыльное и изрядно обшарпанное, но в целом- довольно чистое. Смотрю- на полу подушки большие валяются, да много! А вдоль стены- мертвые с коса... то есть, кресла стоят, какие в синематографе встречаются. Пришла красна девица, инструктор, принесла магнитофон откровенно китайский. Да еще с пяток бедолаг, головой скорбных, со мной там приключилось.

Ну, понятное дело, представились, улыбнулись друг дружке и давай заморской премудрости учиться. А для начала предложила красна девица располагаться, кому как удобно будет. Главой скорбные сразу по подушкам расползаться начали, а я, как совсем безнадежный, в кресло уселся, которое у стенки стояло.

Улыбнулась мне красна девица и попросила к прочим страдальцам проблемным присоединиться. Ну что ж, пришлось на полу устраиваться. Ну да мы люди не гордые, сгреб я подушку, положил под буйну голову, да и вытянулся на том полу во весь свой рост немаленький, в потолок глядючи.

Ан нет, сесть надо, оказывается, а не лежать! Да не просто сесть, а в позу хитрую, цветком лотосом прозываемую. Да спину выпрямить, а то не получится искусство хитрое одолеть.

Ну, пришлось в этот узел увязываться. Кряхтел, ругался про себя тихонько, но увязался-таки.

Похвалила меня красна девица, да магнитофон завела. Оттуда сначала звуки понеслись непотребные, а потом пение занудное да непонятное. Старик индийский какой-то, гурой прозываемый, сидел себе на берегу речки, Гангом именуемой, в такой же узел увязанный, да и выл себе потихоньку, да тоскливо так, монотонно, как будто опорожниться дней пять не получалось у бедолаги.

Тут девица и говорит- еще и очи закрыть надобно, чтобы в себя, унутрь, стало быть, глядеть можно было. Хотел я спросить, как же с закрытыми очами глядеть куда можно, да не стал, уж больно страшно дедушко индийский завывал с магнитофона китайского.

Очи-то светлые я закрыл, да вот легче с того не стало, поскольку конечности нижние отниматься начали с непривычки, да в спину вступило чтой-то, болит и болит и спасу нет. Думаю- нет, не подняться мне. Так и останусь сидеть, в узел завязаный.

Сижу, однако, очи закрымши. Дедушко индийский воет в магнитофоне. А тут и толмач его завывания перетолмачивать начал - почувствуйте, говорит, свою голову.

Тяжко стало мне, ой, тяжко! Это что ж я, до сих пор, оказывается, своей головы не чуял?! Пощупал голову- да вроде на месте, да вроде ощущаю я ее без проблем.

Тут дедушко поочередно через толмача начал с головы вниз все части телес наших грешных перечислять. Почувствуйте, говорит, глаза! А потом шею! А потом живот!

Все я вроде почувствовал, да с одним промашка вышла- как дедушко до ног дошел,вот их я почуять уже не смог, отнялись напрочь. И спина так разболелась, что словеса непотребные с уст моих сыпались, да в узоры затейные складывались, токмо громко говорить я их стеснялся, как бы со скорбными главой на подушках соседних дурного чего не приключилось.

Полчаса дедушко завывал, потом сказал, чтоб вслушивались мы в мир окружающий, мол, как птички поют, да ветер шуршит, услышали.

Попытался я дедушку послушаться, гурой именуемого, да опять промашка вышла- услышал я токмо, как повозки бесовские, антанабилями зовущиеся, гудят в гудила свои окаянные, да царевы стражники где-то неподалеку друг друга непотребными словесами называют. А больше не услышал ничего. Ни птичек, ни ветра. Потому, наверное, что ни птичек, ни ветра окрест верст на двадцать не было.

Дедушко еще с полчаса провыл и замолчал, устал, наверное, бедолага. А может, опорожнился, наконец. А может, вовсе помер. Про то не знаю, не ведаю.

Разрешила девица очи, наконец, отверзть. Да принять положение, человеку боле привычное, чем поза, хитрым цветком лотосом именуемая.

Развязался я, ног не чуя, пополз к креслу благословенному, что у стенки стояло. Взбодрился в него, тут и ноги ощущаться начали. С опозданием, правда, беда такая.

Стала красна девица расспрашивать главою скорбных да меня совокупно с ними, что ж они ощутить изволили во время действа того, медитацией прозываемого.

Ответил мужик один, телом худосочный, да глазами слабый, что ощутил он власть над телесами своими. Удивительно мне стало- неужель до своих лет дожил,а телеса свои в узде держать не мог? Своевольные, видать, попались телеса мужику-то, озорные.

Потом меня девица, как совсем безнадежного, спросила- а может, я чего ощутил? Ну, я, стал-быть, честно, как на императорском смотру, докладываю- так мол и так, вашескобородие красна девица, ощутил лишь колотье в спине, да ноги только посейчас двигаться нормально начали. И еще ощутил я желание большое взять магнитофон тот китайский и обидеть им по голове дедушку индийского.

Закручинилась красна девица, сказала, что совсем безнадежен я и науку индийскую, йогой да медитацией прозываемую, превозмочь никак не сумею.

Скорбные главой с пола на меня зыркают сурово, мол, экий ты корявый, эк тебя расквасило-то!

Ну, горевать я особо не стал, поклон красной девице отвесил, спасибо сказал, а потом пошел на остановку транспорта общественного, да домой поскорее от забав заморских.

Так и не удалось мне искусство жизни-то превозмочь, ну да горе не беда, поскольку жив-здоров я, чего и вам желаю, по сей день.

Тут и сказочке конец, а кто слушал- тому तुम जियो हज़ारों साल