Объективных причин не обнаружено

Глава 1

В половине двенадцатого мы стояли под тополем и ждали пока пролетит дрон.

Дрон был серый, с четырьмя винтами и камерой на брюхе, похожей на пуговицу. Он летел вдоль двора на высоте третьего этажа, и в его тени было холодно. Таня смотрела на него снизу вверх, запрокинув голову, как смотрят на самолёт.

- Не смотрите - сказал я - Он чувствует внимание.

- Что?

- Шучу. Просто не смотрите. У него распознавание лиц, а вы стоите с открытым лицом.

- А надо с закрытым?

- Надо с равнодушным. Как у человека, который вышел за хлебом.

Она посмотрела на меня так, как нормальные люди смотрят на сумасшедших в очереди. Потом всё-таки отвернулась и стала изучать клумбу. Клумба была пустая, с одной пожухлой бархаткой.

Меня зовут Кирилл. Три года я работал разметчиком в городском центре объективного наблюдения. Смотрел записи и подписывал, что на них происходит. Человек идёт – «перемещение». Человек стоит – «нахождение». Человек стоит и смотрит на витрину – «нахождение с признаками интереса». Человек стоит и смотрит на витрину слишком долго – «повторное нахождение с признаками интереса».

За смену я подписывал четыреста с чем-то фрагментов. Двенадцать секунд на фрагмент. Я до сих пор иногда вижу их, когда засыпаю: рука, пакет, спина, ребёнок, машина, снова рука.

Теперь я вожу людей по слепым зонам. Это не профессия - это подработка. Но платят наличными, а наличные в этом городе пока ещё не проверяют под камерой. Слово «слепая зона» я не люблю - оно как будто про глаза. Но другого нет.

- Сколько нам идти? - спросила Таня.

- Пять километров, если по прямой.

- А если не по прямой?

- Все шесть. Зато дойдем.

Дрон улетел за угол, и я махнул рукой. Мы перебежали двор и встали за киоском, где продают чехлы и зарядки. В киоске пахло нагретым пластиком и мятной жвачкой. Продавец Гена кивнул мне, не отрываясь от телефона. У него на прилавке лежал бутерброд, надкусанный с одного края.

- Сегодня на мосту новую штангу поставили - сказал он в сторону - Смотрит вниз. Идите под мостом - там тень.

- Спасибо, Гена.

- И это - Он поднял голову - У неё лицо… Ну ты понял.

- Понял.

Лицо было проблемой. Камеры в городе не просто пишут - они ставят баллы. Официально это называется «индекс участия». По-нашему – рейтинг. Как у таксистов, только хуже. Хорошее дело – плюс, подозрительное поведение – минус. По индексу дают талон к врачу вне очереди, место в детском саду, пропуск на вокзал. По индексу не дают ничего, если индекс ниже шестидесяти. У Тани был тридцать один балл.

История была простая. В апреле она дала ученику конфету.

Он пришёл на урок с больным горлом, а она как раз купила себе «Дюшес» на углу. У неё от волнения пересыхало во рту. Мальчик смотрел на конфету так, что она не выдержала и отдала. Фантик потом нашёлся у него под стулом, и она его выбросила.

Во дворе у подъезда, камера на козырьке записала, как она протягивает руку и что-то кладёт в детскую ладонь.

Через неделю пришёл штраф. Не звонок, не письмо. Штраф в приложении, с кнопкой «оплатить». Формулировка: «передача предмета несовершеннолетнему вне образовательного учреждения». Предмет – «неустановленный, предположительно кондитерское изделие». Минус сорок баллов. Приостановка лицензии на преподавательскую деятельность до выяснения.

Выясняли четыре месяца. За это время семь родителей забрали детей. У них тоже был индекс, и им не хотелось, чтобы их дети попадали в кадр рядом с женщиной, у которой проблемы с законом. Осталось пятеро. Потом три. Потом один.

Сегодня был последний день, когда апелляцию можно было подать лично. Завтра окно закрывалось и лицензию отзывали окончательно. Метро Таню не пускало – индекс ниже проходного. Автобус тоже. Пешком – семь километров через шесть перекрёстков, и на каждом камера.

- Почему вы не поехали на такси? - спросил я.

- Таксист видит индекс, когда принимает заказ. У меня заказы не принимают.

- А если наличными?

- Я пробовала. Он сказал: «Извините, у меня детское кресло занято». Кресло было пустое. Я видела.

Мы пошли вдоль гаражей. Я шёл первым и считал шаги. Не потому что люблю считать, а потому что так меньше думаю. Таня шла за мной и держала папку обеими руками, как держат ребёнка, которого ведут к врачу. У неё на пальто была пришита пуговица другим цветом. Я заметил это сразу, а сказал только через час.

- Правила простые - сказал я - Не смотреть в камеру. Не останавливаться резко. Переходить дорогу только вместе с другими. Если дрон - стать скучным.

- Скучным?

- Люди не замечают скучное. Камера тоже. Она ищет движение, лицо, жест. Если вы стоите и читаете расписание - вы мебель. Если оглядываетесь - вы событие.

- А если я просто устала?

- Тогда сядем в слепой зоне. Их меньше чем камер, но они есть. За ларьками, под тополями, в арках где лампочка перегорела. Я знаю карту.

Карту я знал потому что сам её и составлял. Точнее, обратную карту. Где камера не видит. На работе это называлось «зоны с неполным покрытием». Начальство считало, что такие зоны – брак. Я считал, что это единственные места где человек может постоять просто так.

На автобусной остановке висела растяжка: «Камера – это забота. Забота – это ты». Под ней стоял парень в наушниках и читал вслух расписание. Расписание было от двадцатого года. Автобус, который в нём значился, отменили два года назад. Под скамейкой стоял стакан из-под кофе, и в нём была вода. Кто-то поставил для собаки. Собаки не было.

- Не смотрите на камеру - сказал я.

- Я не смотрю.

- Вы смотрите на расписание, а камера висит над расписанием. Получается, что вы смотрите на камеру.

- Я не могу смотреть в никуда - сказала Таня. - Куда ни посмотрю, везде камера. - Она повернулась ко мне - Даже на вас.

- Вот именно. Поэтому смотрите в телефон. Человек в телефоне - это фон, у него нет лица.

- У меня есть лицо.

- У вас есть, у телефона нет.

Она достала телефон. Экран был разбит в правом нижнем углу, и трещина шла через фотографию кота. Телефон сразу запищал.

«Вы находитесь в зоне повышенного внимания. Спасибо за сотрудничество».

- Это что? - спросила она.

- Это они вас заметили. Не волнуйтесь, это не штраф. Это благодарность.

- За что?

- За то, что вы есть.

Она посмотрела на телефон, потом на меня. В этот момент дрон вернулся. Он висел метрах в десяти, и его винты трещали, как кузнечик, которому наступили на лапу.

- Стоять - сказал я. - Не двигаться. Читайте расписание.

- Я его не вижу.

- Делайте вид, что видите.

Мы стояли и смотрели на лист бумаги под стеклом. В нём было три колонки и ни одного автобуса. Дрон висел, потом качнулся и улетел в сторону рынка.

- Всё - сказал я. - Можем идти.

- Он что, правда проверял, смотрим мы или нет?

- Нет. Он проверял, есть ли в кадре движение. Мы не двигались. Мы стали мебелью. Поздравляю, вы стул.

Она засмеялась. Смех у неё был короткий, как будто она сама его не ожидала. Я посмотрел на часы: двенадцать минут первого. До шести у нас было пять часов сорок восемь минут и пять километров.

У рынка стоял турникет. Не для всех – для тех, у кого индекс ниже шестидесяти. Их проверяли отдельно: прикладываешь телефон, ждёшь пока загорится зелёное, проходишь. Если красное – идёшь в будку, и там с тобой разговаривают.

В очереди было человек пятнадцать. Впереди стояла женщина с ребёнком и коляской, за ней старик с сумкой на колёсиках, за ним парень в форме курьера. Парень нервничал и перекладывал пакет из руки в руку.

- Он не пройдёт - сказал я тихо. - У него три красных за месяц.

- Почему?

- Он ездит на велосипеде по тротуару. Камера считает это опасным вождением. У него уже минус сорок два балла.

- Он же курьер.

- Он развозит еду людям, которые не могут выйти. Но камера видит только велосипед на тротуаре. У неё нет графы «потому что тротуар - единственная дорога».

Очередь двигалась медленно. Я смотрел на будку и думал. В будке сидел инспектор Аркадий, которого я знал по прошлой жизни. Он приходил к нам в центр за записями и всегда просил «что-нибудь поинтереснее». У него было круглое лицо и привычка держать планшет двумя руками, как поднос.

- Стойте здесь - сказал я Тане. - И никуда не уходите. Если подойдут - говорите, что вы ждёте мужа.

- У меня нет мужа.

- У вас есть муж. Он в командировке и он вас очень любит.

- Это ложь.

- Это легенда. В ней больше правды чем в вашем индексе.

Я пошёл к медовому лотку, который стоял в десяти шагах от турникета. За прилавком сидела женщина в платке и смотрела в телефон.

- Сколько стоит мёд? - спросил я громко.

- Какой?

- Вот этот. Тёмный.

- Тысяча двести.

- А почему тысяча двести?

Она подняла голову.

- Чего?

- Почему тысяча двести? - повторил я ещё громче. - Это же мёд из Тамбова. Я в Тамбове был. Там мёд дешевле.

- Ты в Тамбове был? - оживилась женщина. - А я из Тамбова.

- Да вы что - сказал я. - А я думал вы из Воронежа.

К лотку уже оборачивались. Мужчина в кепке спросил почём липовый. Женщина с сумкой сказала, что липовый – это не мёд, а недоразумение. Парень в курьерской форме подошёл посмотреть. Через минуту у лотка стояло восемь человек, и все говорили одновременно.

Инспектор Аркадий поднял голову. Восемь человек у лотка – это уже «скопление». Для скопления нужен повод: ярмарка, митинг, выступление. Повода не было. Он встал и пошёл к нам, держа планшет перед собой, как щит.

Я подождал пока он отойдёт от турникета, и махнул Тане. Она прошла через вертушку, и зелёная лампочка даже не мигнула. Мы свернули за угол и побежали.

- Что вы там делали? - спросила она, когда мы остановились.

- Создавал очередь.

- Зачем?

- Очередь - это единственное собрание, которое у нас не запрещено. Потому что у него нет организатора. Есть мёд.

Она посмотрела на меня и покачала головой.

- Вы странный человек.

- Я бывший разметчик. Мы все странные.

За рынком начинался гаражный кооператив. Длинные ряды железных боксов, между ними узкие проходы, в которых пахло бензином и мокрой землёй. В одном из проходов была дыра в заборе, за ней пустырь и мост.

- Надо пролезть - сказал я. - Осторожно, там проволока снизу.

Таня посмотрела на дыру, потом на своё пальто.

- Оно старое - сказала она. - Но это пальто мне мама покупала.

- Скажите маме, что порвали о забор.

- Я не умею врать.

- Тогда скажите правду. Что порвали о забор. Это тоже правда.

Она пролезла первой. Пальто треснуло по шву, и она сказала «ой» так тихо, как будто извинялась перед ним. Я пролез следом.

За забором был пустырь с высокой травой и бетонными плитами. Под мостом было темно и гулко. Мы сели на бетонный блок, и Таня достала из кармана камертон. Ударила по нему ногтем, послушала и спрятала обратно.

- Что это? - спросил я.

- Привычка. Когда я волнуюсь, я проверяю, что «ля» на месте.

- И как?

- На месте.

Она помолчала.

- Кирилл. Скажите честно. Вы правда думаете, что мы успеем?

- Успеем.

- Это не ответ.

- Это единственный ответ, который у меня есть.

Я достал из рюкзака блокнот. Чёрная обложка, резинка, внутри столбик цифр и короткие пометки. Я вёл его два года: записывал фрагменты, которые, как мне казалось, разметил неправильно.

- Что это? - спросила она.

- Список моих ошибок. Четырнадцать штук. - Я открыл на девятой странице. - Девятнадцатое апреля, двор на Профсоюзной, камера на козырьке. Женщина, рука, ребёнок. «Передача предмета несовершеннолетнему». Это вы.

Она не сразу поняла. Потом поняла и стала очень прямо держать спину.

- Вы?

- Я.

- Вы меня… - Она замолчала и посмотрела на блокнот. - Почему?

- Потому что в меню не было «конфета».

- Что?

- В меню было: «передача предмета», «оставление предмета», «подозрительный предмет». Я должен был выбрать одну строку. Я выбрал «передача предмета». Формально всё правильно. Рука, предмет, ребёнок.

- Формально.

- Мне за это платили.

Она долго молчала. Ветер гонял по пустырю обрывок газеты и не мог его никуда загнать.

- А что было в меню? - спросила она наконец.

- Что?

- В меню. Что там ещё было?

- «Помощь» - сказал я. - В старом классификаторе была графа «оказание помощи». Её убрали три года назад. Сказали, что это оценочное суждение. Оценки - не факт. Факт - это рука и предмет.

- Значит конфета - это предмет.

- Конфета - это подозрительный предмет.

- А помощь?

- Помощи в меню нет.

Она засмеялась. На этот раз смех был длинный и нехороший, и в конце он перешёл в кашель. Я подал ей воду.

- Спасибо - сказала она. - Это хотя бы честно.

- Я не благородный. Ну, то есть не совсем. Мне за это платят.

- Я знаю. Всё равно спасибо.

К мосту мы вышли в половине четвёртого. Мост был длинный, с бетонными опорами и фонарями, которые днём не горели. На новой штанге висела камера, и она действительно смотрела вниз - как сказал Гена.

- Под мостом - сказал я. - Быстро.

Мы почти прошли, когда Таня споткнулась. Папка выскользнула у неё из рук, раскрылась, и бумаги поехали по асфальту. Ветер подхватил верхний лист и понёс к дороге.

- Стойте! - крикнула она.

Я побежал за листом. Лист был плотный, с гербом, и я поймал его у самого колеса грузовика. Потом вернулся и стал собирать остальные. Таня стояла на месте и смотрела, как я ползаю по асфальту.

На телефон пришло уведомление. Я посмотрел.

«Вам начислено +2 балла. Возврат утраченного предмета».

- Что там? - спросила Таня.

- Плюс два. За то, что я вернул вам бумаги.

- А мне за конфету минус сорок.

- У них на всё разный прайс.

Она села на бетонный блок и стала складывать листы. Руки у неё дрожали, и она складывала их не по порядку.

- Знаете, что самое смешное? - сказала она. - Я даже не помню какая это была конфета. Кажется «Дюшес». Или «Барбарис». Я помню только, что он её взял и сказал «спасибо». И всё.

- Этого достаточно.

- Для чего?

- Для того, чтобы я записал вас в блокнот.

В центр мы пришли в семнадцать сорок две. Он назывался «Дом объективного наблюдения» и выглядел как стеклянный ящик, поставленный на площади. Внутри было светло и пусто, как в аптеке. У входа висела памятка:

«Уважаемый посетитель! При входе вы попадаете в зону видеонаблюдения. Это необходимо для вашей безопасности. Продолжая движение, вы соглашаетесь с обработкой изображения. Отказаться от обработки можно, покинув зону».

В очереди стояло шесть человек. Перед нами женщина с папкой, мужчина в костюме и парень с наушниками. Терминал был один.

- Успеем? - спросила Таня.

- Должны.

Очередь двигалась медленно. Женщина с папкой у терминала плакала и тыкала в экран пальцем. Мужчина в костюме смотрел на часы. Парень в наушниках что-то печатал.

В семнадцать пятьдесят пять Таня встала к терминалу.

- Заявление на пересмотр индекса - сказала она.

Терминал подумал и вывел:

«Опишите вашу полезность для города (не более 200 знаков)».

Она написала: «Я учу детей музыке. Двенадцать учеников, три концерта в год».

Терминал:

«Формулировка недостаточно конкретна. Приведите измеримый результат».

Она стёрла и написала: «12 учеников. 3 концерта. 1 лауреат городского конкурса».

Терминал:

«Подтвердите личность видеозаписью. Нажмите «Начать» и назовите фамилию, имя, дату рождения».

Таня посмотрела на меня. Я кивнул.

Она нажала «Начать» и сказала в камеру:

- Гурьева Татьяна Львовна, четырнадцатое марта девяносто седьмого.

Экран мигнул.

«Личность подтверждена. Заявление зарегистрировано. Срок рассмотрения – 30 дней».

- Тридцать дней? - сказала Таня. - Но у меня лицензия до завтра.

- Лицензия приостановлена до решения - сказала женщина за стеклом. Она говорила через микрофон, и голос у неё был ровный, как у диктора. - Заявление принято. Это всё.

- А если я не согласна?

- Вы можете обратиться в суд.

- Дайте мне пропуск в суд.

Женщина посмотрела в экран.

- Пропуск выдаётся при индексе не ниже пятидесяти. У вас тридцать один.

- А как мне поднять индекс, если вы не даёте мне работать?

- Вы можете установить камеру лояльности. Это плюс двадцать баллов.

- Что такое камера лояльности?

- Домашняя камера, которая транслирует ваши занятия родителям. Она показывает, что вы не нарушаете. Это добровольно.

- А если я не хочу, чтобы за детьми смотрели?

- Тогда вы можете поднять индекс другими способами. - Женщина посмотрела на часы. - Например участвовать в городских мероприятиях. Субботник, озеленение, помощь приютам.

- У меня завтра отзывают лицензию.

- Я понимаю.

- Вы понимаете?

- Я на этой стороне стекла - сказала женщина. - Я тоже не решаю.

Часы на стене показывали семнадцать пятьдесят девять. Терминал пискнул.

«Приём обращений завершён. Следующее окно: 28 октября, 9:00».

Таня стояла и смотрела на экран. Потом обернулась ко мне.

- Всё?

- Всё.

- Я не успела на минуту.

- На две.

- Это меняет дело?

- Нет.

Она засмеялась. Потом заплакала. Потом села на скамейку и стала смотреть в пол.

- Знаете, что самое обидное? - сказала она. - Я ведь даже не опоздала. Я стояла здесь в семнадцать сорок два. Это они не успели.

- У них один терминал на шесть человек.

- У них один терминал на весь город.

Я сел рядом. В стекле отражались мы оба: женщина в порванном пальто и мужчина с блокнотом. За нами наблюдала камера в углу. Маленькая, белая, с чёрной точкой объектива.

- Кирилл.

- Да.

- Вы знали, что мы не успеем?

- Знал, что можем не успеть.

- И всё равно повели?

- Вы хотели попробовать.

- Я хотела, чтобы получилось.

- Это разные вещи.

Она вытерла лицо рукавом. Потом достала камертон, ударила по нему и послушала.

- «Ля» на месте - сказала она. - Значит ещё не всё.

Через неделю ей пришло письмо. Одно предложение, без подписи: «В результате проверки объективных причин для пересмотра не обнаружено». Только номер обращения и дата. Таня прочитала и положила письмо в папку, к лицензии.

Через три недели я стоял в подвале гаражного кооператива и держал дверь, пока в неё пролезал мальчик с футляром для флейты.

Подвал был низкий, с бетонным полом и лампочкой на проводе. В углу стояло пианино «Красный Октябрь», купленное Таней в рассрочку у мужчины, который вывозил его из квартиры умершей тётки. Пианино было расстроено, но Таня сказала, что это неважно. Дети должны слышать, что бывает и так.

Уроки шли по одному. Не потому что так лучше, а потому что двое учеников в одном месте – уже «скопление». Родители приводили детей к гаражу и уходили. Дальше вёл я: через дыру в заборе, по пустырю, под мостом, вниз по лестнице. Каждый раз одним и тем же маршрутом.

- Дядя Кирилл - сказал мальчик с флейтой. - А почему мы всегда идём этой дорогой?

- Потому что она короткая.

- А вон там, через двор, ещё короче.

- Там камера.

- И что?

- Она запишет, как ты идёшь с флейтой.

- И что?

- Ничего. Просто запишет.

Мальчик пожал плечами и полез в дыру. Футляр застрял, и я его подтолкнул.

В подвале Таня уже сидела за пианино. На пюпитре лежали ноты, переписанные от руки, потому что принтер в пункте печати теперь проверял каждую страницу. Она подняла голову и кивнула мне.

- Спасибо, Кирилл.

- Я за это получаю.

- Я знаю. Всё равно спасибо.

Я вышел на улицу. Во дворе было пусто, только ветер гонял по асфальту обёртку от конфеты. Камера на столбе смотрела вниз, и в её объективе отражался пустой двор, дыра в заборе и кусок неба.

Телефон завибрировал.

«В вашем районе зафиксирован источник звука. Если это образовательная деятельность, зарегистрируйте её в приложении «Мой город».

Я нажал «Позже».

Из подвала донёсся первый аккорд. Мальчик с флейтой засмеялся, и Таня сказала: «Не спеши, у тебя всё получится».

Камера на столбе повернулась на звук и осталась смотреть в пустой двор.