О том, что происходит, когда отцветает вереск.

Глава 1

Менари (ошибочно переводится на большую часть языков мира как “Любовь”) — специфическое инферское чувство, выражающееся в амодальном ощущении самовозрастающей близости. Одно из центральных понятий инферской культуры, чувство, позволяющее инферцам формировать коллективные жизни.

Т. Мейский. “Инферия. Цивилизация за гранью безумия. Учебное пособие для высших учебных заведений.”

— Как думаешь, в Селене кто-нибудь когда-нибудь умирал?

Миланови оторвалась от разбросанных на столе коробочек с порошками, не особо удивлённая таким вопросом. От Эхими чего-то такого и следовало ожидать. Юношу часто одолевала меланхолия. Раз или два в месяц он обязательно впадал в обречённый сплин, и вытащить его не могли ни прогулки по тропинкам среди клумб и деревьев Селенского Парка, ни обсуждение насущных проектов с другими ребятами в клубе, ни поцелуи, которыми сама Миланови пыталась его отвлечь.

Она смотрела как он, склонив голову почти к самой столешнице, кивает каким-то своим мыслям. Его волосы, длиннее чем у большинства парней, но белоснежные, как почти у всех в Инферии, слиплись. Удивительно. Она работала с декстрином, нитроцеллюлозой, полимерными клеями — но была уверена, что её волосы в полном порядке. А Эхими, который в основном проводил время за чертёжным столом, умудрился их запустить. Возможно, ей стоило пригласить его сходить в ванную вместе. Может быть даже сегодня вечером.

Не дожидаясь её ответа, Эхими продолжил сам.

— Как минимум два десятка несчастных случаев с зиплайнами, и сколько-то умерших от болезни каждый год. Смертность в Селене низкая, но далеко не нулевая. Отравления, взрывчатка, порезы, заражение крови, смерть от падения с высоты, несчастные случаи на производствах. Болезней меньше, смертей от старости нет, и всё-таки — не ноль.

— К чему ты это?

Миланови встала. Ножки стола, на которые забыли подбить пробку, мерзко скрипнули по доскам паркета. Она чуть задела стол бедром и из чашечек, наполненных аллюминием, углём, крахмалом, тальком, едва не просыпалось содержимое.

В тёплым свете газовых ламп её белое платье выглядело чуть золотистым. Пояс на талии немного распустился — Миланови теребила его уже несколько секунд. Золотой браслет, который она носила на плече, съехал.

Пройдя через всю комнату, она обняла Эхими со спины и заглянула к нему на стол. Перед парнем был раскатан большой рулон бумаги, на котором тонкими карндашными линиями, был отрисован чертёж. Чертёж чего-то по-настоящему большого.

— Не знаю. — печально сказал Эхими. — Если бы я мог понять, почему меня это так заботит, то и ты могла бы.

Эхими и Меланови были вместе не настолько долго, и девушка сомневалась, действительно ли их менари достаточно развито, чтобы подобные утверждения были верны. С другой стороны, если они не разделятся, то однажды они действительно начнут понимать друг друга настолько хорошо.

— Что происходит с умершими в Селене?

Голос Эхими казался девушке каким-то потусторонним. Так, наверное, могли бы звучать лампы холодного света, если бы они умели говорить. Миланови как-то раз видела такие лампы, и их способность делать всё вокруг неестественным, чуждым, отстранённо-призрачным запомнилась ей навсегда. А теперь… голос Эхими звучал так же, как светили те лампы.

Его плечи были напряжены, словно окаменели. Она начала массировать их, но, кажется, это не помогало. Парень просто игнорировал её попытки помочь.

А его вопрос, кажется, подразумевал наличие ответа.

— Не знаю… Наверное, их отправляют во внешнюю Инферию и сжигают? — предположила девушка, пытаясь вспомнить что вообще происходит с телами мёртвых.

— И всё?

— А нужно что-то большее?

— Ну…

Эхими встал, стряхнув её руки, словно нечто совершенно незначимое, и повернулся.

— Некоторые из инферцев верят, что близость дарует бессмертие. Что менари, развитое в достаточной мере, позволяет человеку раствориться в его партнёрах по жизни настолько глубоко, что смерть тела не уничтожает личность полностью. Что нужно умереть всем, кто был связан этими узами, чтобы смерть по-настоящему произошла. Что если включать в свою коллективную жизнь более молодых участников, то можно жить вечно. Верят в это по-настоящему не все, но обычно, если человек задумывается о смерти долго, то именно таким убеждением он спасает себя. Понимаешь, почему со смертями в Селене есть проблемы?

Миланови словно оцепенела. Её пальцы побелели от силы, с которой она сжала многострадальный пояс платья.

— Те, кто умирает в Селене, зачастую не успевает испытать менари вообще. — медленно проговорила она. — И лишь единицы успевают развить его настолько глубоко.

— И тогда даже если менари дарует бессмертие, те, кто умирают в Селене, умирают окончательно. — заключил юноша. — С этим кто-нибудь что-нибудь делал?

Эхими смотрел, как на лице Миланови отразились страх и недоумение. Она понимает его. Понимает, что именно его так волнует — но у неё нет совершенно никаких идей о том, как вообще с этим можно что нибудь сделать.

Однако теперь, когда он передал ей эту мысль, искать ответ будут два человека. А это всегда быстрее, чем один. Тем более, кое-какой ответ существовал уже много столетий.

Просто они пока о нём не знали.

***

Про Амихану за последний месяц узнали многие.

Около месяца назад в Селене произошло сразу два события, которые обсуждали все, кому не лень. Первым был приезд Эролайн, первой в истории иммигрантки в Селен, прежде закрытый для не рождённых в Инферии. Вторым — судебный процесс над оппозиционной группировкой “Хианне”. В обеих событиях была замешана Алинэхо — самая известная девушка в Селене и, вероятно, один из самых известных людей в мире.

И не то что бы Амихана была непосредственным участником этих событий, или была значима для одной из сторон — напротив, она была совершенно не при делах. Просто она стала подругой Эролайн, она постоянно мелькала около Алинэхо, не участвуя в её делах напрямую, она сама была запоминающейся и яркой и…

Про Амихану за последний месяц узнали многие.

Амихана была последней в Инферии жрицей Даскалий. Сам факт её существования в стране, где религиозность уже двести лет стабильно снижалась, уже удивлял. Но Амихана была — и, когда популярность свалилась на неё, она была к ней готова.

Амихана с удовольствием приняла свою долю славы.

Она начала ходить на занятия в своём одеянии жрицы: длинном белоснежном платье и кожаной портупее, выделявшей каждой изгиб её тела, с рукописной копией священной книги пристёгнутой у сердца и ножнами со стеклянным мечом на бедре.

Она красила концы волос в небесно-голубой, как повстанцы времён первой инферской революции.

Она открыла церковь. Оформленное как очередной школьный клуб, небольшое святилище, в котором Амихана принимала всякого, кто желал приобщиться к тысячелетней культуре и древним традициям религиозной жизни Инферии. Желали многие, и потому Амихана не удивлялась неожиданным гостям — как в святилище, так и у себя дома.

Но не в три часа ночи же!

Когда жрица распахнула дверь, её глазам предстала девушка: в лёгкой жилетке, брюках, со странно опалёнными ресницами. Капельки пота блестели на лбу и шее ночной гости. Её дыхание явно сбивалось.

Амихана протёрла глаза и посмотрела ещё раз. Вся жилетка незнакомки была пропитана потом. На её плече был браслет — он соскользнул почти к локтю и болтался там, а девушке явно некогда было его поднять.

— Я слушаю.

Если просительница пришла настолько поздно, то, наверное, можно не тратить время на приветствия.

— Меня зовут Миланови! — выпалила девушка едва отдышавшись. — Нам очень нужна твоя помощь!

Жрица вымученно улыбнулась и зажгла лампу, приглашая посетительницу войти. Не то что бы Амихане не хотелось спать — но просьба этой девушки важнее, чем лишняя пара часов сна. А она должна помогать страждущим в меру своих сил.

И потому она пригласила Миланови к столу, достала из шкафа высокий стеклянный чайничек, поставила кипятильник на плиту и дождалась, пока раздатся свист. Из висевшего на стене большого мешка, Амихана достала пригоршню сушёных цветков вереска и бросила их в чайник, залив кипятком. Выждала несколько секунд. Поставила чайник на свечу, чтобы чай не остывал.

Всё это происходило в полной тишине. Гостья просто боролась со своим дыханием. И только когда цветки вереска уже раскрылись в воде, Амихана наконец заговорила.

— Что случилось?

— Эхими совсем плохо. Пару дней назад он говорил про умирающих в Селене, а потом не пошёл в школу, и в кружок, и ничего не делал, и вообще…

Амихана, мягко улыбнувшись, налила в чашку Миланови чая. Над напитком поднимался лёгкий пар.

— Давай по одному. Кто такой Эхими?

Жрица отметила, как при звучании этого имени просительница едва заметно улыбнулась. В принципе, больше вопросов можно было не задавать.

— Мой партнёр по менари.

— Что именно он говорил?

Миланови пересказала весь диалог. Она запомнила его так хорошо что готова была поклясться, что воспроизвела всё слово в слово.

Амихана внимательно слушала, время от времени помешивая чай. На ней были только короткий халат и бельё, и потому торжественно приложить ко лбу просительницы рукоять стеклянного меча не получится. С другой стороны, она и не за ритуалом пришла.

— Давай поступим вот как. — предложила жрица, когда Миланови закончила говорить. — Завтра я загляну к вам и поговорю с Эхими. Мне есть, чем утешить его.

Сказав так, Амихана, возможно, чуть настойчивее чем следовало бы, выпроводила гостью.

Если бы кто-нибудь видел Амихану в момент, когда дверь закрылась, он счёл бы её преображение воистину магическим. Как только самоконтроль жрицы, подпитываемый долгом, пропал, то оказалось что она едва стоит на ногах. За мгновение плечи опустились, халатик скользнул вниз, падая на пол, а глаза, прежде раскрытые с подобающим выражением нежности и внимания, она закрыла не успев добраться до постели.

Амихана правда очень хотела спать. Ей есть что сказать тому парню. Но это будет завтра.

***

Прошло несколько дней. Миланови заметила, что Эхими начал меняться. Не сказать, что его меланхолия отступила, однако после разговора с Амиханой совершенно точно что-то произошло. Они не были вместе настолько долго, чтобы эти изменения были ей очевидны.

С одной стороны, Эхими снова начал ходить в клуб. Он снова начал целовать её по утрам, а вечером гладить по спине, пока она засыпала. С другой — он так и не появился на школьных занятиях. Он где-то пропадал долгими часами, а под вечер сидел над чертежом. У них дома начали копиться детали: сначала всего несколько трубок, потом целый ящик, а сейчас ими был завален уже весь шкаф.

Эхими рассказал ей, что хочет построить ракету. Он показывал то на чертежи, то на детали, и старательно объяснял куда и что идёт. Ещё через пару дней на стенде, который он собрал прямо посреди квартиры, возник каркас с прикрученным снизу двигателем.

На вопросы о том, куда он ходит по утрам, Эхими не отвечал. Он раз за разом просил повременить с расспросами и говорил, что обязательно всё расскажет — но потом, когда закончит со своим проектом.

Все эти дни Эхими собирал истории. Вот и сейчас — он шёл к парню, с которым договорился за день до этого. Они вместе прогуляют занятия, чтобы поговорить о том, как в Селене на самом деле умирали. Статистика — это одно. Но совсем другое — в самом деле узнать, как умер человек и что испытывали его близкие.

Несколько дней назад он встретился с Амиханой. Она прочла несколько куплетов из Даскалий — тех, что о роли человечества в мире. А потом они долго, очень долго обсуждали как инферцы справлялись со страхом смерти до изобретения менари.

Он выяснил много интересного тот день. И главное — понял, что нужно делать, чтобы справиться с тоской, которая так долго казалась неисцелимой.

Впервые чувство, схожее с современным менари, возникло очень давно, и именно в недрах святилищ. Амихана показала ему даскалийскую танцевальную практику — ритуал, созданный для единения жреца и просителя. Через синхронные движения тела достигается определённое состояние, близкое к трансу, и важнейший его элемент — взаимное доверие, построенное на согласовании ожиданий друг от друга.

Именно из изучения этого состояния возникла идея о возможности согласовать несколько человек настолько, что в определённых условиях можно говорить о них как о едином субъекте. Через несколько десятилетий, проведённых в попытках воплотить это на отдельных группах добровольцев, способ, наконец, был найден.

И спустя полтора столетия менари стало естественной формой взаимодействия.

Древний религиозный ритуал секуляризировали и отполировали, создав совершенно новое чувство — но во время этой полировки много чего потерялось.

Например, возможность жреца использовать схожий ритуал на посмертной мысли о человеке. Амихана долго объясняла механизм, по которому это должно работать, но общая суть была примерно ясна: если правильно вспомнить о умершем, то можно удержать его душу возле мира. Если ритуал не проведёт жрец — и если о умершем не будут достаточно правильно вспоминать его близкие — то его душа улетит и потеряется где-то. А если сохранить её здесь, то она дождётся момента, когда люди станут подобны богам, и… ну, в общем, тогда ей будет лучше.

Эта мысль зацепила Эхими. Ведь если правильно построить ритуал, то если не сохранить души, то хотя-бы воплотить какой-то символ этого сохранения — возможно. Ритуал даже уже стоял перед его глазами, и для него нужны были воспоминания. Воспоминания о людях, которых он не знал, и с которыми никогда не общался.

Тогда он начал спрашивать. Обсудив с Амиханой, какие сведения более других будут полезны для вспоминания, и как правильно их спрашивать, он подготовил список вопросов, которым старался следовать хотя-бы примерно.

Эхими искал нужный дом. Можно подумать, словно среди сотен тысяч абсолютно одинаковых типовых домиков-сфер на девять квартир, найти нужный будет сложно. Но это не так. Если пожить в Селене достаточно, то все стеклянные шарики домов станут для тебя разными, словно камни на пляже. Парень, с которым он договаривался, описывал свой дом как “Ты его точно узнаешь! Там в третьей квартире метровый куб золота лежит. Это не пропустишь”

И впрямь: когда он добрался до нужной группки домов, в одной из квартир, прямо посреди комнаты, лежал здоровенный золотой куб. Хозяев квартиры не было, и, к счастью, они не были сторонниками затемнения окон. Определив дом, Эхими бодрым шагом направился ко входу.

Домовые холлы бывают двух типов: свалка и общая гостинная. Здесь была свалка. Ящики, мешки, тюки и несколько велосипедов были расставлены в достаточно аккуратный, но всё-же слишком хаотичный чтобы называться “складом”, порядок. Винтовая лестница со ступенями, покрытыми паркетом, вела его к квартире номер пять. Там его ждал один из пострадавших от смерти. Человек, способный рассказать.

Встретивший Эхими парень представился как Ремени. Он был высоким и довольно грубо сложенным. Он не брился — или брился редко, судя по густой щетине на подбородке. Кажется, он был почти взрослым. Двадцать? Двадцать два? С другой стороны, Эхими это совершенно не волновало.

— Заходи.

Голос парня звучал как-то глухо. Словно от барабана отняли резонатор, и пытались бить просто по натянутому полотну.

Он не предложил ни чаю, ни угощений. Резким жестом ткнул в кресло. Восприняв это за приглашение, Эхими сел.

— Ты хочешь спросить у меня про Аллери? — подтащив табурет, он уселся напротив. Прочесть эмоции по его лицу было сложно — уж больно редко Эхими видел бородатых людей. Однако, кажется, он не был сердит.

— Да.

— Что-то конкретное? Зачем она тебе?

— Я хочу её помнить. Она умерла здесь, не успев создать общую жизнь. Кроме меня и тебя, некому её помнить.

— Много кто помнит Аллери. — возразил юноша, наклоняясь вперёд и начиная загибать пальцы. — Девочки из клуба. Я. Учителя. Родители должны помнить, хоть и семилетней. Всем этим людям Аллери была интересна, когда жила. Но тебе она стала интересна когда умерла. Не пойми меня превратно, но это очень плохо звучит.

Эхими невольно начал ёрзать. Впервые он встретил кого-то, кто вместо истории о погибшем начал сам задавать вопросы. И несмотря на то, что в его действиях не было ничего дурного, ему было неловко.

— Я собираю имена и истории. — Эхими решил не вдаваться в подробности его идей о ритуале прощания. — Людей, которые умерли в Селене. Я не хочу, чтобы они просто остались где-то безымянными строчками. Я хотел бы сохранить о них воспоминания.

— И? Что именно ты хочешь знать?

— Ты позволишь мне записывать?

Эхими вытащил из кармана записную книжку и карандаш. Ремени нахмурился, но всё же кивнул, давая своё разрешение.

— Спасибо. Сначала, я хотел бы знать, как вы называли её. Все её имена.

— Дай-ка подумать… Учителя, ну и все остальные из малознакомых называли её Аллери. Я иногда звал её Алей. Ещё любимой.

— У вас было менари?

— Мы… не успели. Мы уже любили друг друга, но ещё не создали менари. Так что нет, не думаю. Так вот, имена… Она занималась выращиванием кристаллов. Другие в клубе называли её Железячкой. Ну или Железкой. Потому что она постоянно растила из солей железа. Вон, например…

Ремени ткнул пальцем в сторону шкафа, который Эхими прежде не замечал. Там, рядками, стояли отдельные кристаллы и большие жеоды, усыпанные зеленоватыми и светло-розовыми кристаллами.

— Я посмотрю поближе?

Получив согласие, Эхими подошёл к кристаллам. Они были очень разными. Были почти ровные многогранники. Были похожие на кучу слипшихся кристалликов. Были жеоды, посаженные на камень или гипс. И все они переливались и блестели, отражая солнечные лучи и раскрашивая стенки шкафа в разные цвета.

Вот бы их перерисовать. Или сфотографировать. Если бы у него был фотоаппарат…

К сожалению, пришлось ограничиться лишь грубым наброском: Эхими не умел рисовать.

— Расскажи мне ещё, пожалуйста. Было ли что-нибудь, о чём она постоянно говорила?

— О чашках. — не раздумывая, выпалил Ремени. — Она хотела делать чашки. В смысле, выращивать. Чашки из цельного кристалла. Кристаллочашки. В общем, чтобы никакой обработки, никакого вырезания или выпиливания — чтобы сразу росло в форме чашки. И у неё никак не получалось сделать это за один раз, чтобы структура получалась сплошной.

— Что ни разу не получилось?

Ремени покачал головой.

— В лучшем случае в много раундов выращивания, с добавлением дополнительных затравок на клею. И то… так себе.

— Что нибудь ещё?

— Она была очень забавной, когда пыталась танцевать. — Ремени закрыл глаза, и, кажется, воспоминания понеслись перед его внутренним взором. — Мы делали это время от времени, и она всегда подходила к этому так серьёзно! У неё было бальное платье, и она надевала его даже если мы просто хотели немножко покружиться прямо здесь, без музыки…

Разговор длился ещё три часа. Эхими знал, что он обещал заскочить за Миланови в клуб. И что момент, когда он должен был заскочить, прошёл полтора часа назад. Эхими знал, что изначально рассчитывал минут на сорок.

Эхими знал всё это — и всё же не смог ни на секунду прервать воспоминаний. Дома он обобщит всё это и составит личный лист для Аллери — девушки, которая любила жаренную птицу, прогулки по горам и кристаллы из сульфатов железа. Но нужно всё-таки зайти за Миланови. Она наверняка будет ждать его.

Над домами, там, где был клуб пиротехники, уже поднималась дымка. Вечерело. Солнце почти зашло за горную гряду.

Эхими не спешил. Разговор о умершей девушке нагрузил его и он надеялся, что вечерний воздух и медленная ходьба помогут подумать о чём-то хорошем.

Миланови и так ждёт уже полтора часа. Может подождать ещё — тем более, ей в клубе есть чем заняться. А когда они придут домой — то он приготовит для неё что-нибудь вкусное, и они пойдут в ванную. Почему-то последнее время Миланови постоянно таскала его в ванную.

Вдали что-то загрохотало. Видимо, в горах собиралась гроза? Или, может быть, даже камнепад? Иногда такое происходило, и тогда он просыпался по ночам.

Эхими не спешил. Шаг за шагом, он чувствовал, как в брусчатку Селена уходит тревога. Ему нравились ночные прогулки. Нравилось смотреть, как светятся изнутри дома, и как в них люди занимаются чем-то, чего он не знает — но что наверняка чем-то интересным.

Соседние дома и брусчатку красило в оранжевый странным отблеском. Пахло дымом. Мимо пронеслись на велокарете трое медиков — видимо, спешили куда-то.

Пахло дымом. Фильтры разума Эхими, которые погрузили его в негу, никак не хотели сдаваться. Он уже фантазировал об ужине, ванной и о том, как они с Миланови будут читать друг другу на ночь книжки.

Раздавались крики и резкие приказы. Пахло дымом. Соседние дома и брусчатку красило в оранжевый странным отблеском. Фильтр треснул. Уверенный прежде шаг сбился. Ужас, ещё не оформившийся, но уже начавший разрастаться, толкнул парня сделать последний рывок вперёд.

Толпа людей. Четыре медицинские кареты. Вездесущий запах дыма.

И огонь. Оранжевое, красное, зеленоватое пламя вырывалось из треснувших от перегрева окон дома, что ещё утром был клубом пиротехники.

Не утруждаясь осознанием, тело Эхими перешло на бег.

Там, внутри, горела мебель и вырывался химический дым.

Нет. Нет-нет-нет-нет! Все реагенты внизу, в подвале, специально запечатаны бетоном. Там всё предусмотрено! Там не может!

Эхими закричал. Этот вопль смешался с криками врачей и гомоном зевак. Эхими вопил чувствуя, как рушится реальность вокруг него.

На носилках торчащих наружу из ближайшей медицинской кареты, лежало обгоревшее тело. На почерневшей, обугленной коже, на плече, болтался золотой браслет.

Эхими рухнул, не выдержав осознания, которое смело все фильтры и барьеры. Мир вокруг померк.

***

Вересковье, окружавшее Селен, отцвело всего неделю назад. Если рассмотреть поближе, то на многих кустиках ещё можно было увидеть цветки — засохшие и одеревеневшие. Посреди этого поля был выкошен большой круг, в центре которого стоял столб. Если приглядеться, то этот столб напоминал скорее воткнутый в землю десятиметровый рельс — коим и являлся на самом деле. Несколько дополнительных опор помогали ему стоять прямо, и не особо сильно качаться на ветру.

Это была направляющая для закреплённой к ней ракеты. На стремянке, на пятиметровой высоте, у самого носа, стоял парень. У основания, придерживая стремянку, стояла девушка с волосами, концы которых были подкрашены в голубой.

— Я хотел рассказать ей о том, что делал. — прошептал Эхими. Он переводил взгляд с золотого браслета, который держал в руке, на ещё открытую дверцу на носу ракеты. Внутри, в почти забитом отсеке для полезной нагрузки, лежали десятки листков бумаги. Листки, которые он собирал, пока не столкнулся со смертью сам. И листки, которые он собирал после, зная, каково это.

Эхими думал. Он стоял так уже много минут.

Амихана молча смотрела на него, стараясь не выдать волнения, но её пальцы сами собой тянулись к книге, пристёнгутой на груди. Жрица не знала, как ей утешить юношу — однако прямо сейчас он обретал утешение сам. Ей нужно было лишь смотреть и вбирать его мудрость.

— Я хотел открыть для тех, кто умер в Селене, путь к бессмертию. — продолжил он. Решение было принято. Он захлопнул дверцу и застегнул браслет на собственном плече.

Спустившись со стремянки, он пошёл прочь от ракеты и жестом приглашая Амихану за собой. Большой металлический щит, за которым они укроются, был развёрнут заранее и стоял в ста метрах от пускового стенда.

— Я не думал, что Миланови отправится на этом рейсе. Однако… мы не успели. Мы не успели стать достаточно близки, чтобы она осталась жить во мне. И осталось только это.

— Мы разумом выкуем звёздные цепи. Мы вновь оседлаем стеклянных птиц. Мы — дети богов, и у нас одна дорога — в безграничное небо. — процитировала Амихана строку из Даскалий. — Думаешь, мы уже готовы к этому?

— Мы — пока нет. — Эхими сел за щитом и нажал пусковую кнопку. Звук появился не сразу. Сначала — тихий гул, отблески огня на гранях щита. Потом — высокий свист вырвавшихся газов и наконец оглушительный рёв двигателя. Ракета рванула вверх. Эхими что-то шептал, но расслышать его слова в заполнившем весь мир шуме было невозможно.

Через несколько секунд ракета скрылась в небесах, соединённая с землёй лишь стоблом дыма. И даже его уже начал разносить ветер.

— Что будет дальше? — спросила Амихана, глядя вслед улетевшим воспоминаниям.

— Ракета поднимется так высоко, как только сможет. Там, наверху, когда она совсем перестанет подниматься, верхушка раскроется, и высыпет всё в небеса. А дальше — не знаю. Но, надеюсь, твои боги заберут их c собой.