О противоположностях

Глава 1

Ночные огни — светлячки каменных джунглей — застывали среди круговерти этой обычной, привычной многим, но не всем, городской суеты. Мир не мрачнел, они все еще горели, но хоть и были ранее неживыми и свет дарили ни теплый, ни холодный, однако после их остановки стыла кровь в жилах от осознания, что за этим идет. То, что мир застыл тоже, стало понятно после воцарившейся за этим тишины. Как будто и в город пришла ночь, та самая, настоящая, со своими звуками и темнотой, укутывающей всё и вся в свой уютный плащ. Правда, вряд ли тьма таила именно уют. Не в этот раз.

А на крыше было все так же сыро, от этого премерзко и.. пусто. Ну, так видели глаза, коим и город казался все тем же, только как на картинке, — фотографией из прошлого, далекой и затуманенной, то ли от времени ее потрепавшего, то ли смутными о ней воспоминаниями. В моем случае, скорее, последним.

- Насмотрелся?

Все вокруг повело, будто ветер стал видимым и, опутав загодя мир своими сетями, теперь дергал за ниточки. Они дрожали, колебались, а вместе с ними и пространство. Покачивалось, мутнело перед взором, цепляющимся за его осколки, растворяющиеся медленно, казалось, даже с насмешкой, разбивая былую реальность и все труды по восприятию ее именно таковой — настоящей, неиллюзорной. Глупо и скучно жить ни разу не обманываясь, не теша себя надеждами, не показывая даже наедине с собой слабину. То, о чем сожалеешь.

- В объятиях депрессии, уныния, порою, намного приятнее, чем на иголках-нервах. Ты так не думаешь?

- Пожалуй, у нас с тобой слишком разные хобби, чтобы я мог ответить по поводу этой стороны одной медали что-то дельное.

- Попробуй и узнаешь. Может, тебе понравится?

- Зряшный.. Уж прости, но меня эта тема не привлекает. Отчасти потому, что склонности уходить в себя и со страстью любить одиночество я не имею. Хотя и соглашусь — любовница она иногда бывает желанная и, нечего говорить, покладистая.

‐ Что б ты об этом знал..

- Не обессудь, но во многих вопросах я разбираюсь поболее твоего.

В воздухе, скупом на запахи, витали никому не видимые отголоски — мыслей, желаний, настоящих чувств. И свои и чужие, они перемешивались настолько, насколько позволяли им мы. Только то, что надо было в этот момент, выпускалось, как птица из рук, стремящаяся к небесам свободы, но не улетающая дальше привязанной к лапе веревки.

Для блезиру расправила крылья осуждение, острым клювом разрезав и так рассыпающееся пространство.

- Уходим, - прозвучало исчерпывающе, в так ненавидимом мной приказном тоне.

Я не сдвинулся с места.

Крыша наконец исчезла, но положение мое не сменилось, хоть и пропала пускай ненадежная, но видимая опора. Осталась только мгла, без света и цвета, и мы, друг против друга. Он возвышался надо всем холодной каменной стеной, стоял угрюмо, полубоком, отчего-то не спеша разворачиваться ко мне полностью.

Оклематься от собственного наваждения трудно и тяжело, а сейчас — не больно и охота. Я никуда не спешил, у меня еще оставалось время. Хотя мы оба знали, что его, это время, я нагло, без дозволения и против воли долга воровал.

Фотография на руках тлела, неспешно, со всех сторон, позволяя любоваться и наслаждаться этим, а не вновь метаться, только сильнее запутываясь в паутине отвращений и разочарований.

- Зачем ты просматриваешь ее? Постоянно, когда бы я ни зашел, сидишь над этой картинкой, как полоумный. Что же в ней особенного?

Он не стерпел, подошел сам. Даже спрятал в рукав высунувшуюся, настырно затрепыхавшую злость. Хотя в разговоре со мной она была его любимицей, и как же надоедали мне в такие периоды бьющие в лицо палящие перья ее.

Выдержку я оценил.

‐ Не испытывай мою доброту и терпение, - выморозил он льдом своего голоса все хорошее, что я уже успел напредставлять об нем.

- Город.

Бестактность на бестактность.

На меня посмотрели как обычно — с презрением.

- Не улавливаю пока причинно-следственных связей, - он усмехнулся и, дабы не смотреть на меня, прикрыл пальцами глаза, помассировав белки. Каждый раз повторялось так сие действо, стоило мне довести его. В этом жесте мне чудилось его показное превосходство надо мной. Что-то наподобие: смотри, ты ведь знаешь, я не перевариваю таких дураков и сумасшедших, как ты, но никогда не уподоблюсь замарать руки вашей черной гнилой кровью.

- О чем ты думаешь, глядя на нее? - в голосе, знакомом до отвращения уже на протяжении многих лет, проскользнули его истинные фавориты — любопытство и счастливое ожидание того, как скоро еще один ключ к шкатулке с ответом будет висеть на памятной доске этого немного безумного коллекционера. В свое безумие он, конечно же, никогда не верил, называя другим словом, более велеречивым, и не ставил себя вровень с подобными мне.

Усевшись поудобнее и откинувшись немного назад — благо, это место все еще позволяло мне его преобразовывать, — принял его игру.

- Я пытаюсь его полюбить, - вернув с точностью скопированную усмешку, с вызовом посмотрел в прищуренные, сочащиеся недовольством глаза.

Рот с узкими обескровленными губами недоуменно приоткрылся, он уже хотел было что-то сказать, но передумал. Только нахмурился еще сильнее.

Своим ответом я застал его врасплох. Неожиданно..

Но снова связавший по рукам и ногам грех и тяжесть навалившегося рока вынудили меня поморщиться. Я отвел взгляд и понял, что реальность вернулась, а мы опять очутились в камере моего временного беззаботного отпуска.

Чтобы не выдать боль, раскаленным металлом растекшуюся по рекам вен, расслабил тело еще больше.

На свое несчастье, противника я озадачил, хотя вовсе не нарывался. Что уж тут, он бы в любом случае понял все по-своему. И сейчас наверняка подумал, что я, я — ничтожество, презираю его тем, что не боюсь, хах..

Он резко приблизился, опершись могучими руками о синий бархат по бокам от меня. Укутанная во все черное громада его фигуры давила и сминала атмосферу помещения. Диван был жестким, и жаться в его спинку я не видел смысла. Апатия, накатившая после того, как на место боли пришло отчуждение от чувств, погрузившее сознание в тихий заманчивый омут, не оставила никаких сил. А омут гипнотизировал, призывно звал меня в свою вязкую заботливую глубину. И только спустя минуту я понял, чем он являлся — его глазами, оказавшимися в непозволительной близости от моих.

Голова безвольно откинулась назад, когда мой противник предпринял попытку сократить расстояние, миллиметр за миллиметром.

Бежать было некуда, а сражаться — что я мог ему сделать? Ничего, я ничего не делал и лишь смотрел безучастно. На белесый шрам, ветвящимся побегом опутывающий его лицо. От виска по щеке расходясь будто водными потоками, рассекая губы, стелясь по ровному, чуть вздернутому носу и, не щадя, проходясь по левому глазу, сейчас с той же дотошностью всматривающемуся в меня. Полностью темный смоляной омут и тончайший белый ручеек его разрезающий — последнее, что я увидел осознанно.

Дальше так смотреть друг на друга никто из нас не выдержал.

Быстрое, порывистое движение, и холод чужого дыхания опалил мои губы, которые я, как назло, от удивления приоткрыл. Не медля, как показалось, ядовитая и шипящая змея проникла в меня через рот, стремясь то ли съесть, то ли болезненно, жестоко ужалить, отравить.

От ужаса тело застыло, закоченело, а потому не сразу стало понятно, что еще за тяжесть надавила на меня, вынуждая спуститься чуть ниже.

Когда я перестал сопротивляться его власти, чувство холода и противной змеи во рту пропало. Но он не отстранился, нет. Просто стал теплее, горячее и.. приятнее. Для моего болезненного и обессиленного тела. Он забирал боль, страхи и возвращал жизнь. Только лишь не давая ею достаточно надышаться. Его язык переплетался с моим, скользил, изучая и с каждым разом все настойчивее, яростнее проникая внутрь.

Чуть прикусывая мои губы и порыкивая, он отвел назад одну мою руку, уже было вяло потянувшуюся ему помешать продолжить — что? Вторая его рука давила на солнечное сплетение и тянула трещащую по швам рубашку — мою.

По телу, медленно согревающемуся, ходили табунами мурашки, и сколь бы я ни пытался противиться этому хотя бы в мыслях, мне это нравилось. И как потом заскользила по голой коже сильная теплая рука, и в бедро уперлось что-то возбужденное, отчего я почувствовал, как лицо и шею залила краска, а в душе поселился страх. Хотя какой страх?!

Сгреб и оттянул тяжелые, густые каштановые волосы, запрокидывая его голову, и ответил, с тем остервенением, которое копилось во мне годами, но так и не находило время излиться.

Мы рвали друг на друге одежду, как звери кусали и заявляли свои права на обладание. Его язык прошелся по чувствительному кадыку, прикусил жилку, бьющуюся в ритме моего суматошно стучащего сердца, как бы намекая: я держу твою жизнь и теперь, наконец, полностью ее имею в своем распоряжении.

Этого намека я не смог стерпеть и сам повалил его на диван, напирая своим желанием на его и вынуждая почувствовать свою силу. Какой бы она ни была, но так просто прогибаться под него мы с ней не могли. Я доказывал это его губам и столкнувшемуся в страстной борьбе с моим языку.

Я ахнул, когда он сжал в своей руке мое, не сильно, после поглаживая — извиняясь. На губах его засветилась дразнящая улыбка, а в единственном глазу, в его черном пламени, горели все те чувства, которые не находили воплощения в его птицах-эмоциях — их у него раньше не было, я это знал. Но не сегодня, а теперь — всегда. Мы оба понимали, что последствия не пройдут бесследно, а следующий поцелуй, нежный, чувственный и успокаивающий своей твердой уверенностью не оставлял в этом сомнений.