О еде

Бульон

Море куриного бульона волнуется в кастрюле штормом кипения. На гребнях бурлящих волн по воле божественной коагуляции образуется снежно-белая пена. Она взбита упавшим в море подсоленной воды нетленным членом отца Урана-курицы (по форме подозрительно похожим на ее ногу) – после осквернения его тушки непослушным сыном-топором Кроносом. Собранная в сияющую раковину столовой ложки, эта пена вот-вот станет пеленками новорожденной Афродиты диетической, богатой белком и коллагеном. С помощью этих своих могущественных атрибутов она одарит красотой здорового мышечного корсета на крепких костях каждого, кто не будет пренебрегать бесценным даром костного бульона. А страждущим от уродства простуды или отравления своими целебными свойствами вернет силы и благообразность.

По мере завоевания достойного положения на гастрономическом Олимпе с чертогами кулинарных богов и в сердцах простых смертных, бульонная Афродита будет одаривать красотой и любовью все больше продуктов питания, приготовленных на курином отваре вместо простой воды. Безликие макарошки приобретут убедительность и характерность, завоевав с их помощью, наконец, расположение маленьких гастрономических приверед дошкольного возраста. Или скупой на питательные вещества овощной суп, который изволят кушать сидящие на строгой низкокалорийной диете дамы ради стройности своих туловищ, подарит им хоть какие-то энергию и вкусовое удовольствие, а, значит, и необходимые для очередного сложного макияжасилы и хорошее настроение. Что уж говорить про более сложные блюда, вроде лукового супа, которые на бульоне из мяса птиц или копытных получается куда гуще, насыщенней и сытней постной похлебки бедняков. Мясо же это можно использовать для диетических салатов длявсетех же дамочек, которые с помощью искусно подведенных губ, глаз и скул смогли привлечь на территорию своего жилища (или сами пробрались в квартиру папика) состоятельного мужчину. Чему тоже покровительствует богиня красоты и любви Афродита, даже бульонная.

А кулинарное сочетание бульона с бабушкиными пирожками с капустой, картошкой с грибами или фаршем способно выдавить из уголков глаздаже сурового мужика благородные слезы красивой ностальгии по ушедшему счастливому детству в деревне. Если же добавить в дедушкину толстостенную глиняную кружку перед залитием в нее этого варева мелко нарубленной свежей зелени с его огорода и несколько ломтиков самого простого сливочного сыра, купленного сизым ранним утром на местном рынке, то никакое швейцарское фондю не возымеет того же удивительного эффекта на едока. Наблюдая пронизанные мягким солнечным светом, теплом, уютом и безопасностью картины детства, он углубится в лучшие свои воспоминания по тропам памяти, вымощенным переливающимися золотом в закатных лучах пылинками. Это ли не красота простого и понятного человеческого счастья, не оскверненного непослушными отпрысками дел и суеты взрослой жизни.

А кто устроил этот праздник жизни и балования внутреннего ребенка? Конечно, вкуснейший бульон, золотом своего цвета и прозрачной чистотой консистенции напоминающий диадему из драгоценного метала в искрящихся локонах Афродиты. Пусть и бульонной.

Мясо в сливочно-грибном соусе

На узкой вытянутой кухне было приоткрыто окно, и темная вечерняя улица жадно вдыхала в себя шлейфы ее вкусных запахов. По мере приготовления мяса под грибным соусом они становились все сильней и сильней, грозя даже не голодному организму перейти грань невыносимости. А вот ночные духи, лишенные обеда и завтрака рабочей суетой города во время полугодового Рамадана светлых весенне-летних месяцев, клубились вокруг источающей непередаваемые ароматы форточки. По мере усиления власти ночи, они распахивали все новые и новые свои глаза-окна, заискивающе заглядывали ими в око моей квартиры с противоположной стороны проспекта. Неподвижность архитектуры держала их на короткой привязи к месту жительства своих хозяев. Те, должно быть, тоже сейчас начнут что-то готовить или разогревать, разливать по бокалам вина и пиво, но вероятность того, что кто-то из них догадается поделиться снедью и напитком с невидимыми городскими жителями стремилась к нулю.

Краем глаза следя за происходящим за окном, я лопаткой перемешала луково-грибную зажарку на одной сковороде, а на достаточно разогревшуюся к этому моменту вторую выложила таять сливочное масло. Предстоял самый сложный и ответственный для меня этап – приготовление самого соуса – потому что я впервые делала нечто подобное. Многие годы помешанная на похудении и низкокалорийности, я смогла убедить себя, что любой продукт, включающий в свой состав муку, попросту невкусен. Поэтому хлеба, подливок и пива в моем старом доме было не найти. Но теперь я жила не одна, и моему родному человеку такая пища была вкусна и нужна. Это заставляло меня внимательно следить за рецептурой, не позволять плохому настроению довести меня до спешки, а апатии до невнимательности. Булькая раздражением на саму себя в такт бульканью соуса, я комбайном размешивала образующиеся в сливках комочки. Венчика в этом доме не нашлось, что побудило меня вписать еще один пункт в список вещей, которые необходимо перевезти в новую квартиру из старой.

Наконец, мука разошлась, и пришло время объединить мясо, зажарку и сливочную заправку в медленном танце тушения на тихом огне. Пока луково-мясные и молочно-грибные пары узнавали друг друга в свободных отношениях, разгоряченные ароматными порошками приправ, из раковины на меня жалобно глядела грязная посуда своими пятнами присохших остатков пищи. Очень хотелось надменно плюнуть на них и оставить раскисать в мыльной воде и печали, но быстро наведенный порядок на кухне после масштабной готовки – лучший усилитель вкуса для любого сложного блюда.

Чистые тарелки, кастрюльки, чашки и сковородки благодарно расположились на сушилке как раз вовремя, чтобы последний раз помешать варево, снять с огня и, наконец, попробовать его на вкус при помощи свежевымытой ложки. Нежные шампиньоны соткали мягкое сливочное одеяло из своего аромата, мясного сока и копченой паприки, расшив его узором из черного перца и лука. Язык с наслаждением и облегчением укутался в этот нежный плед, давая своим вкусовым сосочкам вдоволь наиграться с текстурой мягчайшей говядины. Орава красной малышки осталась в восторге: блюдо удалось! А их родитель – головной мозг –вознаградил труженицу плиты в моем лице порцией дофамина и серотонина. Что было очень кстати, ведь впереди ждала недоделанная днем работа.

Родному человеку тоже понравилось это мясо в сливочно-грибном соусе. Огонь разочарования в себе потух на конфорке моей души, эмоциональное бурление в казане сердца прекратилось, оставив мне приятный на вкус, терпкий, чуть горький компот из усталости, удовлетворенности и букетом легкой грусти. Недаром фраза из советского анекдота «а компот?!» стала крылатой: прием пищи без него уже не тот.

Фарш и война

Жирный фарш, сочась маслом из пассированного лука, размазывается по ладоням, подобно маске для кожи рук. Движения утопают в его сырой вязкости, становясь все медленней и глубже. Вначале пальцы распрямляются и накрывают влажную горку начинки для будущих фаршированных перцев щитом ладоней, будто пытаясь защитить его от недостаточно сакрального по отношению к сырому мясу отношения. Потом плечи начинают давить на эти ладони, заставляя их медленно погружаться в гущу фарша. Пальцы постепенно сгибаются, делают хватательные движения достаточно медленно, чтобы ощутить скольжение протертых волокон по поверхности кожи. Они не холодные и склизкие, какими могут быть сразу после вытаскивания фарша из холодильника, они уже нагрелись обжаренным луком и сваренным до состояния альденте рисом, благодаря чему он еще может напитать свое нутро мясным и луковым соками. К этой теплой скользящей массе присоединяются тертая морковь и мелко рубленая зелень, чьи ароматы начинают щекотать слюнные железы задолго до того, как перцы будут готовы.

По завершению хватательного движения пальцы снова начинают распрямляться и складываться в лодочки, а кисти рук вращаться в запястьях. Элементы начинки смешиваются в однородную массу, которая своим видом у вегетарианца не вызовет ничего, кроме тошноты, а у мясоеда разожжет во взгляде огоньки первобытной охоты. Эти факелы не потухнут все то время, пока перцы томятся на плите, плавая в густой овощной подлив. Их свет постепенно разгорится в пожар голода. Совсем скоро дымящийся перец окажется на алтаре тарелки, увенчанный белоснежной сметанной фатой, готовый, наконец, связать себя узами крепкого брака с моими злобными челюстями голодного человека, чтобы только смерть этого голода смогла разлучить их.

Проходит двадцать минут, тарелка, будучи вылизанной таким же красным, как щеки, горящие от стыда, языком, сияет мнимой белизной и лежит в раковине, ожидая помывочных мероприятий и возвращения после оных настоящей чистоты. Место тарелки на столе теперь занимает чашка со свежезаваренным черным чаем, крепким достаточно, чтобы своим цветом соответствовать цвету моей души. С точки зрения вегетарианцев, конечно же. Ведь как я посмела насильно напичкать невинный овощ – перец – продуктом животного происхождения, олицетворяющим всю жестокость человеческой натуры?.. Впрочем, это мнение травоядной половины человечества в данную минуту нисколько не беспокоило сытого хищника в моем лице. Будь я тигром, я бы только лениво поводила ушами, жмурилась от удовольствия да дергала бы усами иногда, исключительно ради обозначения мнимости моей расслабленности.

Вот такая история попадания телячьей мякоти внутрь болгарского перца. Вообще, человек обожает что-то чем-то фаршировать. Перцы, капусту и виноградные листья – мясом. Хлопушки – конфетти. Сумки и саквояжи – документами и телефонами. Гробы – трупами. Урны – прахом. Друг друга – свинцом. Как будто неутолимый голод внутренней пустоты заставляет его забивать все свободное место хоть чем-то, и если этого не удается сделать посредством вкусной еды или наигранной радости, то в ход идут совершенно другие методы. Многие из которых так или иначе связаны со взрывами. Взрывы вкуса в случае с пищей, взрывы блестящих бумажек в случае праздника, взрывы горя в случае смерти и взрывы снарядов в случае войны. Голодная пустота заставляет людей делать страшные вещи с себе подобными в попытках отвоевать у них более плодородные территории. И речь не только военных действиях на поле брани, к сожалению.

Но это уже совсем другая история, которая вот-вот готова разродиться бесполезной софистикой, поэтому отправлюсь-ка я мыть посуду после ужина. Как раз и чай закончился.

Ягодный кекс

Господа Рациональность, Управляющая ЖЭКа организма, с негодованием и презрением уставилась в глаза-чернички ягодного маффина. Он был одним из сотен представителей Департамента Расстройств Пищевого Поведения, которые вот уже многие годы осаждали идеально выверенную оборонительную крепость Рациональности. Нельзя сказать, чтобы крепость эта пала единожды и навсегда. Нет, это была самовозрождающаяся крепость, сдававшаяся на милость осаждающим ее вкусным обедамчрезмерно питательным ужинам столько раз, что всех пальцев мира не хватит, и заново отстраивающая саму себя после каждой проигранной осады.

Каждый компульсивный переедания был подобен повторяющемуся на репите треку из так нелюбимого госпожой Рациональностью плейлиста «Компенсаций». Иногда этим ударным победоносным маршем подпевали тоненькие противные голоса парней из отделов Вкусного Чая, Аппетитного обеда, Спокойного Ужина, Сладкого Десерта. Вернее, они часто бывали заводилами очередного срыва и начинали свою партию достойно, благолепно, как церковный ход, но, как и большинство попов Златоглавой, ведущих те или иные православные церемонии в богато украшенном храме Самооправданий, обставленному по последнему слову издания «Чего только не сделаешь, чтобы самому себе показаться жертвой», они только блестящей фольгой облепляли жирную тушку картофелины – такого корнеплода, который обладает богатой крахмалом самообмана культурой.

Госпожа рациональность часто наказывала этих парней из достойных отделов, которые вмиг становились перебежчиками, стоило на пороге сознательности появиться суккубам Сомнений в Себе, Неуверенности в Собственных Силах и прочих дьявольских отродий. В наказание она призывала Голодовки, но ответным ходом в этой бесконечной партии со стороны Ада раз за разом был ход Конем Потери Контроля. Этот ишак сильно досаждал госпоже Рациональности, подрывая свежеотстроенные укрепления своими диверсиями.

Госпожа рациональность глядела в гляделки с ягодным маффином. Кажется, в этот раз плесень подернет его черничные очи поволокой горькой на вкус несъедобности раньше, чем тот окажется во рту организма. Кажется, стратегия войны, основанная на наказаниях, была в корне неверна и нужно было искать другие пути регулирования извечного конфликта с самим собой Разума, ее любимого супруга, но об этом я расскажу в другой раз. А пока черничный кекс медленно покрывался противными несъедобными ростками плесени, давая еще несколько дней на выработку новой стратегии.

Агу-рагу

Как звучит первый звук, воспроизводимый на младенческой грампластинке? Правильно, «агу!». А как звучит первое блюдо, воспроизводимое начинающей хозяйкой на сковородках? На бескрайнем языковом поле брани сходятся бесчисленные орды под знаменами различных ответов на этот вопрос. Одни маршируют под ритмичное заикание нерешительных поварих: «гу-гу-гу-гуляш!». Другие несутся разрозненной кавалерией термически необработанных ингредиентов: «салат! Салат! Салатище!» Третьи устраивают артиллерийские обстрелы неподъемными ядрами сложных углеводов в сочетании с целым набором масел, которыми эти блюда, как известно, не испортить: «каша-какаша!». Мы же сметаем деморализованных нашей упорядоченностью противников стройными рядами бравой пехоты: «агу-рагу!».

Возможно, насчет стройности мы немного и привираем, ведь классический рецепт содержит в себе такой вредный для талий компонент, как картофель. Но умелая хозяйка с легкостью поистине стройной мадемуазель заменит его на кабачки, баклажаны, капусту любых цветов, стручковую фасоль и прочие овощи с пониженным содержанием крахмала в своем составе.

Чего сделать с венгерским или чешским иноагентом в лице гуляша точно нельзя. Как исключить из этого варева жирной нерешительности шпик. Говорят, он чудо, как хорош под пиво, но мы, рагу всех видов и сортов, с нескрываемым презрением смотрим на этот солено-мясной вариант каши!

Кстати о кашах: к ним мы испытываем куда большее уважение, пусть они и размазываются по бокам своих едоков подкожно-жировой клетчаткой. Это только в случае поедания каши ребенком она уходит в сантиметры вверх, а не вширь. Но вот приготовить по-настоящему вкусную кашу, от которой никакая разделенная на две половинки часть тела не слипнется и не помешает свободному прохождению какашек, а подозрительно похожий на нее орган – мозг –не заплывет маслом, начинающая повелительницы плит просто неспособна! Испортит если не само блюдо, то кастрюлю точно: пригоревшую крупу просто так не отмыть ничем.

То ли дело салат. Знай себе стучать ножом по разделочной доске, главное огурцы с помидорами вовремя под лезвие подставлять. И не перепутать их с собственным пальцем, ведь из им подобных кровь хлещет, как из ведра! А хозяйка вряд ли будет отвлекаться на такие пустяки, как пластыри или, тем более, бинты: нужно ведь срочно сообразить что-то на ужин, а то муж скоро вернется с работы, а она за весь день так и не сподобилась встать к плите!

То ли дело рагу: для первичного обжаривания небольших кусочков мяса на сильном огне много мозгов не нужно, как и для последующего его тушения с овощами уже на огне слабом. Можно, конечно, сколь угодно долго усложнять рецепт временем добавления этих овощей в общую глубокую сковороду, чтобы те не превратились по консистенции в сопли, или спорами о необходимости первичного обжаривания мяса на масле или без оного. Испортить рагу могут только две вещи: некачественное мясо – раз, и плохо промытые овощи – два. Но любая уважающая себя хозяйка уже давно нашла в районе своего места жительства рынок или магазин, где можно приобрести качественную свинину, говядину, телятину или хоть конину. В таких местах совесть не позволит продавцу реализовать плохой товар. А дальше срабатывает эффект кармы: вначале совесть не позволит торговцу «загнать» покупательнице некачественный товар, а потом уже ее совесть не позволит ей загонять своему мужу сказки про скрипящую на зубах грязь и выставлять ее как новую модную приправу.

Иными словами, хорошее рагу не приемлет лапшу ни в каких форматах. Ни в качестве гарнира, потому что рагу само для себя является и мясной частью блюда, и его поддержкой, ни в качестве чуши, кудрявыми лохмами свисающей с мужниных ушей. Впрочем, с них, как правило, свисает такое количество макаронных изделий, что одной спагеттиной больше, одной меньше «погоды», как говорится, не сделает.

А еще нашими противниками на языковом поле брани часто говорится что-то про отсутствие у рагу чего-то ценного за душой, по причине чего оно только и знает, что судачить о других. Но, позвольте, если в рагу используется картофель, то за душой у него есть немалая калорийность, да даже если используются другие овощи – попробуй потуши их так, чтобы баклажан не перебивал морковку, а цветная капуста – лук! Поэтому эти претензии мы, рагу, считаем безосновательными. Но перебивать своих противников в их злопыхательствах не станем. Хотят беситься – пусть бесятся. Очевидно же, что делают это они «с жиру». Коего в их составах предостаточно!

Блинная опера

- Четверть блинчика, четверть блинчика, четверть блинчика, четверть блинчика!

Пересчет тоненьких детских голосков сыплется крупинками сахара-песка на дно кастрюли. Сверху по нему верещит капель яичных белков и желтков, ножом освобожденных от скорлупы. Та с тихим шуршанием скатывается в мусорное ведро. Нашептывает секрет неповторимого вкуса половина чайной ложки соли. Наконец, разноголосый детский лепет сливается в единый хор жужжания венчика, чтобы на всю квартиру вопить о взбивании яиц до образования густой пены.

- Треть блина, треть блина, треть блина, треть блина.

Нагреваемое на конфорке молоко начинает важно булькать. Это значит, что температура его раздражения на детские вопли достаточно высока, чтобы разбавить их визги своим горячим увесистым тенором. Те, негодуя, плюются во все стороны и разбрасывают как могут далеко горячие капли взрослых молочных аргументов. Хозяйка с миксером в руке увернуться от них еще может, а вот окружающие кастрюлю кухонные принадлежности – нет. В финале этой оперы они еще проскрипят свои аккорды под мокрой тряпкой.

- Полблина. Полблина. Полблина. Полблина.

Мука берет ругань в кастрюле в свои пухлые белые руки. Сейчас все споры увязнут в гуще взбиваемой венчиком смеси и превратятся в спокойные перебулькивания двух уравновешенных сторон. После пятнадцати минут переговоров с тремя повторными выступлениями вызывающего уважение баритона муки они приходят к консенсусу, что лучшим вложением в счастливое будущее в форме блинов – это половина чайной ложки соды. И еще стакан молока, пусть даже и холодного, а то собственная тягучесть не позволит захватить все отведенные для их блинных государств территории сковородок.

- Три. Четверти. Блина! Три. Четверти. Блина!Три. Четверти. Блина!Три. Четверти. Блина!

Тембр многокомпонентного хора теста становится все ниже и ниже. Трескотня венчика давно ушла в прошлое, и теперь пение в кастрюле звучит едва слышно. Но голоса процессов загустевания смеси и образования клейковины и пузырьков воздуха поражают своей уверенностью. Кастрюле со смесью предстоит полчаса простоять в тишине, которую будет нарушать только тихий свист, смешанный с чавканьем, исходящий от хозяйки кухни, мелкими глоточками цедящей вино (явно недотягивающее по своим характеристикам до такого изысканного с ним обращения) в соседней комнате возле горящей свечи.

- Блин. Блин. Блин! Полный блин! Блин. Блин. Блин! Полный блин!Блин. Блин. Блин! Полный блин!

Эта часть для баса шкварчащего на сковородках теста нагло плюется раскаленным маслом из уголков маленьких круглых ротиков на поверхности будущих блинов. И ведь может себе это позволить, как каприз великого мастера своего дела. Но все же их соприкосновение с голой кожей рук хозяйки ей крайне неприятно. Впрочем, не настолько, чтобы побуждать мисс на более активные действия, чем нервное поддевание температуроустойчивой лопаткой краев круглой лепешки для проверки степени прожарки ее обращенной к антипригарному покрытию сковородыповерхности.

- Полторы-минуты-на-сторону раз! Полторы-минуты-на-сторону два! Блин-долой три!

Это уже невоспитанный слушатель концерта в лице хозяйки отсчитывает готовые блины. Ей кажется, что произнесенный вслух и нараспев счет ускорит время обжарки блинов, темп убывания теста в кастрюле и уменьшит отрезок времени, который осталось провести на кухне возле плиты. Кроме того, строевые вопли помогают отвлечься от мыслей о том, что после завершения самого акта приготовления пищи, прекрасного со всех сторон, необходимо будет еще помыть посуду. То есть взглянуть на красивейшее в мире тело божества своего хобби со стороны уродливой, пораженной геморроем. Хотя он все равно прекрасней войны, которая идет за пару тысяч километров от открытого окна на кухне – на границе с соседней страной. И которая куда безобразней любых болезней тела божества. Даже мысли о ней – и те омерзительны и пачкают своими маршевыми ритмами всех остальных обитателей черепной коробки

-Блин. Блин. Блин. Блин… Блин.

Блинная опера заканчивается шкрябаньем жесткой стороной губки по поверхности сковородок и тарелок, бульканьем пены от моющего средства, скрипом оттираемых тряпкой хромированных и пластиковых кухонных поверхностей, чавканьем швабры по залитому засыхающим яичным белком полу. Последним аккордом в этом концерте станет брошенный на высоченную стопку блинов исподлобья недоверчивый взгляд хозяйки, медленно расцветающий удовлетворением и похвалой себя, любимой, которая даже нервно горбиться перестала. Эту удивительно прекрасную и невообразимо вкусную гору надо скорее запечатлеть на камеру телефона, чтобы немедленно поделиться этими фотографиями во всех соц. сетях. Которых, к слову, ввиду санкций осталось не так, чтобы много, но для получения похвалы в форме лайков – достаточно.

Хозяйка расправляет плечи, улыбается усталой улыбкой, сильным движением распускает собранные резинкой в пучок дреды и идет в прихожую, чтобы там накинуть на плечи пальто и выйти уже, наконец, на пожарную лестницу. Чтобы покурить. Вкусно и не торопясь, потому что это – заслуженная награда за праведные по заветам любой религии труды. Остается только по возвращению налить себе еще вина, намазать блин икрой и с этой поистине славянской закуской приступить к просмотру сериала.

Блины

Я торжественно переложила последний блин со сковородки в стопку ему подобных с помощью черной пластиковой лопатки. Для демонстрации облегчения, захватившего меня в этот момент, хотелось громко выдохнуть во время утирания лоснящегося потом лба тыльной стороной ладони, словно бы это ее трение о верхнюю часть лица стало источником скрипящего звука падающего напряжения. Вот только что ладони, что лоб, что сковородки, что электроплита под ними, что кафель вокруг плиты – все было покрыто тонким слоем масла, что делало утирание пота с лица и любые манипуляции с любыми поверхностями бесполезными. Кроме, разумеется, одной – мытья их с помощью ядреного средства «антижир».

Расслабляться было еще рано. Отставив тарелку со стопкой круглых плоскостей, не нуждающихся в мытье – блестящих маслом и подмигивающих многочисленными «глазками» блинов – я обозрела масштабы предстоящей уборки. Плита – раз. Стол – два. Стопка жирной посуды в раковине – три. Сама раковина – четыре. Пол подо всем этим – размазанное по большой площади пя-я-я-ять. Даже вид одинокого комочка первого блина (на самом деле второго) не одаривал меня достаточным количеством бодрости духа для свершения этого необходимого после каждого приготовления пищи, но столь раздражающего, этапа. Подкрепив осознание успешного освоения «дао» по жарке блинов созерцанием их внушительной стопки на обеденном столе и доказательством своего прогресса в виде воспоминаний о четырех «первых» комочках в прошлый раз (вместо единственного в этот), я все же шумно вздохнула и принялась за уборку.

Первой в очереди стояла, вернее, беспорядочно лежала, посуда. Дело-то нехитрое – оттереть пенной губкой поджарки, смыть, а пока грязная вода от стыда стекает в канализацию, можно успеть и плиту со столешницей отдраить. Плитка вокруг первой, конечно, займет чуть больше времени, но пока масло не превратилось в плотную липкую пленку, его оттирание с белого кафеля тоже будет скорым. А уж пол протереть все еще пенной губкой и следом – сухой половой тряпкой, печально напоминающей повидавшей некоторые плохие стороны жизни старую рубашку – вообще раз плюнуть. Как и обмыть уже сухую раковину, выкинув ошметки теста, застрявшие в ситечке.

И, наконец, можно перестать расходовать слюну на плевание в маленькие и простые этапы уборки, и начать тратить ее на поглощение румяных блинчиков. Остается только позвать любимого, чтобы, вместе набив щеки выпечкой, с серьезным и озабоченным видом хомячков начать сетовать на то, что нельзя съесть все за один раз. Тем более, что сметанно-икорной питательной маски, остающейся на коже лица при поедании кружевных блинчиков, «глазки» которых идеально совпадают с диаметром икринок, а уж для полужидкой сметаны и вовсе не являются препятствием, на наших щеках уже более, чем достаточно.

Наевшись углеводов, измазанных толстым слоем жиров, да испив горячего чаю, можно было продолжить выполнение ежедневных задач, которых в сей поздний час еще оставался вагон и маленькая тележка. Хотя, не скрою, больше хотелось свернуться сладким калачиком и уснуть. Но, призывая на помощь (так же, как до этого обращалась к воспоминаниям о прошлой неудачной жарке блинов) когнитивную модель «теперь у меня полно сил, чтобы сделать все дела быстро и качественно», я все же занялась ими, уютно и сыто урча животом в такт штрихованию карандашом по бумаге.

Кофе

Протянув свои руки-лучи сквозь оконные стекла, утреннее Солнце ласково обнимало меня, пока я буравила взглядом турку с кофе на конфорке. Взгляд мой был столь напряженным, что стороннему наблюдателю было бы неясно, кто из них – взгляд или нагретая электрическая плита – греют турку сильнее. Напиток должен был вот-вот закипеть и в пенном гневе постараться сбежать из джезвы. Самое время, чтобы стряхнуть в темное варево с кончика ножа, зажатого в правой руке, щепотку молотого чеснока с солью, а левой схватиться за длинную пластиковую ручку. Нельзя было упустить момент, когда жидкость под пеной начнет кипеть. Нужно успеть трижды снять турку с поднимающейся пеной с огня, но не доводить состояние напитка до гневного бурления, чтобы избежать злобной горечи пригоревшего помола. Этот привкус сделает из волшебного ведьмовского эликсира, дарящего бодрость, понукающего мыслительные процессы для скачек в колеснице работы и приносящего невероятное вкусовое удовольствие просто горячую темно-коричневую жижу, единственной задачей которой является приподнять сонные веки. А они плохо держатся в открытом состоянии, когда количество часов сна явно недостаточно для продуктивного бодрствования, без подпорок спичек хорошего настроения, коему правильно сваренный кофе очень способствует.

Кухня заполнилась чарующим восточным ароматом, своим волшебством превращающим любую предстоящую задачу, будь то мытье посуды, плиты или приготовления завтрака, из бытовой и скучной рутины в главу захватывающего приключенческого романа. На его страницах, переворачиваемых неторопливо тикающими стрелками часов, мне будет помогать пенная буря на море в раковине, смывающей грешные объедки с суденышек посуды прямо в водоворот, кончающийся сливным отверстием в канализационную преисподнюю. Над ней будут летать два бледных дракона моих рук, сжимающих в своих когтях-пальцах орудие возмездия – губку для мытья чашек и тарелок. Из этой пенной феерии, сияющей тысячами маленьких радуг в лучах утреннего Солнца, родится Афродита чистоты, и на ковре-самолете тряпки из микрофибры отправится мыть плиту. Ей поможет преданный питомец – змей антижирового спрея, покрывающий своим смертельным для пригари ядом поверхность конфорок и окружающее их пространство, усеянное веснушками запекшегося жира. Это будет сказка со счастливым и чистым концом, где зло беспорядка будет повержено.

Конечно, оно рано или поздно возродится вновь, как бывает всегда в длинных фентезийных историях. Это война между чистотой и последствиями вдохновенной готовки будет продолжаться вечно на поле кухонной брани, однако сейчас силы чистого добра в очередной раз одержали победу над силами грязного зла. Во время этого сражения я, как генерал армии порядка, поддерживала свои силы и бодрость духа недавно сваренным кофе. Его оставалось еще полчашки на момент окончания этой маленькой уборки. Напиток уже усмирил свою восточную свирепость и перестал нападать на губы и язык со своим обжигающе-горячим кнутом кипятка. Теперь кофе мягко коричневелв чашке, всей своей покладистостью намекая на желание обвенчаться со своей возлюбленной – молоком.

Я достала пакет с ним их холодильника, а из шкафа над плитой выудила капучинатор, чтобы придать струящемуся в его чашу платью молока должную свадебную пышность. Прочитав торжественную речь длинной в тридцать секунд своими металлическими венчиками, он подвел невесту к краю чашки, после чего возлюбленные нежно поцеловались. Кофе с молоком слились в единое целое под белой вуалью пены, чтобы быть вместе в счастье и горести, в здоровье и болезни, пока смерть от желудочной кислоты не разлучит их на молекулы простых для дальнейшего пищеварения веществ.

Сейчас я, познакомившая членов этой замечательной партии, с наслаждением откинулась на спинку стула, подставив лицо под ласковые поглаживания лучей-рук Солнца. День, определенно, задался. Теперь, взбодренная волшебным напитком, я приступлю к работе, печатая все еще вкусно пахнущими пальцами этот текст.

Нектарин

Есть общеизвестный, уже практически народный рецепт, прописывающий лечение насморка раствором морской соли. К «народным» он уверенно относится по его многочисленным рекомендациям от лица бабушек своим внукам. Мне не раз мои старшие родственницы рекомендовали такой рецепт, покуда еще были живы (Царствие им Небесное, Веселой Вальхаллы или коммунистического рая на том свете – в зависимости от верований каждой).

Несмотря на свой хронический гайморит и, вытекающий из этого, продолжительность любого насморка от трех недель и больше, я не ленюсь промывать нос раствором соли только в первые два-три дня. И то не всегда. Но сейчас, в середине августа, я, кажется, нашла еще более приятный рецепт. С терапевтической точки зрения он вряд ли полезен, скорее наоборот – вреден для слизистой носа, но нравится мне куда больше каких-то там растворов. Например, отлично повышает настроение и радует своими вкусовыми качествами, что провоцирует масштабный выброс эндорфинов, а те уже, в свою очередь, обеспечивают боевое расположение духа, такое необходимое для скорейшего выздоровления.

«Что же это за рецепт?!» - в нетерпении спросите вы. Да еще и вопросительно вскинете бровь при воспоминании об упомянутой середине августа. Что ж, не буду вас томить. Речь идет о поедании самых спелых нектаринов (тех, внутри которых косточка уже раскололась) без использования ножа, вилок, тарелок и прочих атрибутов приличной трапезы.

Окуная нос в обильно сочащуюся ароматным желтым соком нежную мякоть плода, какая-то часть его мягчайшего содержимого так или иначе попадет внутрь ноздрей. Втягивать ее глубоко в себя, конечно, не стоит, и уж тем более нечего даже и думать о выдавливании свежего нектара, его заливании в клизмочку и противное рациональности промывание им носоглотки. Тем более, что першащее горло вот-вот само искупается в почти не содержащей волокон мякоти через пару секунд, когда от языка в процессе ее смакования ничего не останется, ибо растечется он по ротовой полости чистым удовольствием, и свершится глотательное движение. Следом кусочек нектарина окажется в желудке, где благодарный организм извлечет из него весь немалый запас витаминов и фруктозы (такой нужной для повышения сахара в крови, который нужен для активной и эффективной работы головного мозга).

Вы думаете, на этом райские плюсы спелых нектаринов в черте большого города заканчиваются? Как бы не так! Ведь кусая фрукт, подмигивающий миндалевидными половинками, словно карими очами, нам из своей сердцевины, мы наносим его волокна и сок еще и на кожу щек. Чудесная питательная маска, которая продержится на коже ровно столько, сколько нужно для ее питания и увлажнения прежде, чем все же придется умыться после столь чумазой трапезы. Иначе недолго превратиться в приманку для мух, летящих на сладенькое!

А еще нектарины – идеально сбалансированный по количеству впечатлений фрукт для жителя большого города. Он, одновременно, не вызывает ассоциаций с чем-то столь редким, что оно кажется недостижимым, вроде тропических кокоса или маракуйи, и, вместе с тем, является широко доступным в спелом, а не недозрелом из-за дальних расстояний перевозок, виде продуктом. Если, конечно, не лениться ходить на ближайший рынок и выискивать у продавцов нектарины, сливы и персики из Краснодарского края.

Чуть позже, к концу сентября, на рынке же можно будет найти еще один фрукт, обладающий удивительными психотерапевтическими, витаминными и косметологическими свойствами – полужидкую хурму сорта «королек». Но о ней как-нибудь в другой раз, в начале октября, когда нехватка солнца и хорошего настроения уже будут ощущаться под дуновениями осени.

Обиженный борщ

Вскипая на конфорке, борщ пучится пузырями возмущения и пытается плеваться идеально проваренной капустой – не слишком жесткой, но и не напоминающей по консистенции сопли. Еще б не возмущаться, такие вещи хозяйка с ним проделывала на плите! Нет бы найти проверенный рецепт в интернете и строго ему следовать. Но надо схватить первый попавшийся, еще и скомкать его своей судорожностью, а потом, не удовлетворившись полученным результатом, пытаться «починить», как выразилась сама так называемая хозяйка.

Переделать готовое, уже остывшее блюдо! Хоть в холодильник не убрала, и на том спасибо. Конечно, суп будет ворчать на плите. Борщ – вообще гастрономический товарищ с характером. Такие особенности его содержимого, как свекла в сочетании с капустой, вообще не вызывают сочувствия ни у кого, кроме восточных славян. А уж обитатели других материков и вовсе потчуют борщ только вежливым удивлением, аккуратно отодвигая суповую тарелку от себя подальше. Как можно более незаметно, чтобы не обидеть хозяйку, которая так старалась.

И хорошо, если она является достойной наследницей какого-нибудь старинного семейного рецепта, который передавался от матери к дочери со времен письменности на бересте. Достойная хозяйка не будет заменять в рецепте мозговую кость для бульона на «легкие» овощи, а шкварки из сала для обжаривания свеклы с луком и морковью на пол-ложечки оливкового масла. Понижение калорийности блюда не ведает границ традиционности!

Но какие оливковые рощи на великой Волге или Днепре?!.. Их могущество произрастает дубовыми лесами с мощным, как течение этих рек в половодье, подлеском, в котором протаптывают тропы кабаньи семьи в попытках скрыться от охотника. Но рано или поздно он сделает тот самый меткий выстрел из по праву унаследованного дедовского ружья, чтобы получить, как сейчас модно выражаться, «фермерскую» или «натуральную» мозговую косточку и сочное сало для шкварок.

Аристократичную оливковую традиционность пусть блюдут изысканные французы, горячие итальянцы или, на худой конец, взрывоопасные испанцы. Хозяйка со славянскими корнями пусть изволит придерживаться традиций той местности, которая породила ее предков. И которые имели, судя по судорожности хозяйки, неудовольствие ее воспитать. Но географии и климату безразличны семейные дрязги. Родился – значит будет щедро вскормлен обаянием березовых рощ, колючестью еловых массивов и силой дубовых буреломов. Многовековая стойкость лесов тоже впитается в самые глубинные слои сознания с этим молоком. Вернее, древесным соком. Чтобы, пусть и после пятичасового одеревенения на кровати, хозяйка нашла в себе внутренний источник знаний о борще и восстановила его профессиональную идентичность национального кушанья.

В освободившееся место в кастрюле после потребления двух порций неудавшегося варева, напоминавших щи со с капелькой свеклы и фасолью вместо великолепного картофеля (в угоду понижения калорийности блюда, разумеется),она всыплет еще пару тонко нашинкованных свекольных клубней, чайную ложку сахара для сохранения их лбого цвета и чайную ложку соли, ведь говяжий бульон был разбавлен водой. Поставит на медленный огонь и даст потомиться под крышкой шестьдесят минут. В течение этого времени в желудке будет тлеть огонь голодного нетерпения в углях раскаленного предвкушения, который сознание развело с помощью керосина ожидания дофаминовой награды. И съедобной награды в глубокой тарелке, само собой! Как раз подходящий временной интервал для мытья посуды и пола под раковиной, отскребания плиты и выноса мусора, чтобы успеть все закончить в лучшем виде к моменту возвращения мужа с работы.

Ладно, не мужа. Как хозяйка сама его называет, «молодого человека». Хотя какого, к лешему, «молодого»! Ему уже больше тридцати пяти, это видно по годовым кольцам подкожной жировой клетчатки! Она очень хорошо растет на пивных удобрениях.

Но традиция, тем не менее, соблюдена: женщина подготовила дом для встречи уставшего после работы мужа. Хотя какая «женщина», вы ее дреды в качестве прически видели?! А мы, ингредиенты борща, имели честь лицезреть каждый их искусственный волосок из кастрюли и опасаться внедрения в наши вкусные ряды шпионов из этих спутанных рядов – волокон канекалона. А в относительно чистом доме она подготовила молодому человеку стол – меня, доброго борща кастрюльку, и засланного из Азии диверсанта – курицу карри. Вечно накашеварит что-то неродное, мол, вкусно это.

Борщ ворчит на конфорке, спокойно кипя на медленном огне. Недаром его вкушают уже много веков, старый совсем стал, только и знает, что придуманное недовольство выражать.

Салат

Герой гастрономических войн, заслуженный командир взвода овощей мистер Салат, отправлялся на свою последнюю битву. За его широкими, хоть и тонкими плечами, облаченными в нежно-салатовый камуфляж, выстроились пехота бакинских томатов, артиллерийский взвод, вооруженный пушками-огурцами и разрывными минами-оливками, кавалерия болгарских перцев, готовая распасться на дольки отдельных всадников для окружения противника – голода, и взвод танков из шариков мини-моцареллы, призванные раскатать врага в лепешку заморенного червячка. Над готовым к сражению за деревню сытости войском реяла воздушная авиация зелени – укропа, петрушки, лука и кинзы. Войску предстояла славная битва.

Для начала высшему командованию, представленному двумя генералами – рукой левой и рукой правой - нужно было подготовить армию к нападению. При поддержке главы атакующего государства – сознания хозяйки – они начали боевые учения. Перво-наперво каждого из овощных солдат нужно было отмыть от рыночных грязи, пыли и отпечатков чужих сальных рук. Не нужны в армии диверсанты-бактерии и микробы, самым злостным из которых была кишечная палочка. Они способны разорить спасенную деревню сытости до полного ее истощения.

Намыливались овощи все вместе, а окунались под струю воды из крана в обратном порядке попадания в салатницу. Так, первым отправилась обтекать кавалерия бенгальских перцев, за ними на мягкий белый лежак бумажной салфетки отправились рядовые-помидоры, и замкнули парад чистоты пушки огурцов. Проследив за добросовестным наведением чистоты, командир Салат последним отправился на помывку, отдав перед этим распоряжение танкам из моцареллы и минам-оливкам обеспечить надежный тыл на дне глубокой миски. Присоединившись к чистым подчиненным, командир первым отправился в бой. Верховное командование безжалостными приказами-пальцами с жуткими звуками разорвало его на сотни кусочков - локальных распоряжений. Следом отправились совсем юные, зеленые огурцы, вымуштрованные острым керамическим ножом до строя идеальных свежих кубиков. Следующими на очереди были спелые томаты, исходившие под тем же ножом ароматным соком бравады. Последним в миску отправился перец, требовавший больших усилий в тренировках на плацу шинкования, ведь в коннице должны быть сильны не только всадники, но и их лошади.

Наконец, верховное командование приступило к последнему этапу приготовления салата – смазыванию его механизмов оливковым маслом и заправкой топливом приправ: соли и перца. После тщательного перемешивания, боевой отряд готов, наконец, к атаке на позиции голода. Осталось загрузиться в летающие в руках хозяйки кухонные тарелки, схватить штандарты вилок и десантироваться на поле брани – обеденный стол. Теперь главе нападающего на голод государства – сознанию хозяйки - осталось приказать ее рту, губам и голосовым связкам позвать ее любимого человека к столу, и можно приступать к безжалостной и кровожадной войне против недоедания. А вы говорите – вегетарианство учит миролюбию и пацифизму. Как бы не так!

Сок арбуза

Арбуз обрушил цунами своего сока на внутреннюю поверхность моих щек, беспощадно сталкивая легкие и хрупкие кораблики его черных косточек с непоколебимыми белыми скалами моих зубов. Ротовая полость, слишком маленькая, чтобы удержать в себе столь грандиозный разгул фруктовой стихии, безвольно пропустила через шлюзы губ струйку нектара, чтобы ладони тут же растерли ее тонкой питательной маской по лицу. Зная, что безукоризненная чистота моих дланей нарушена окончательно и бесповоротно, я с утробным бульканьем погрузила лицо в широкую арбузную дольку.

Притягательно-сладкой начинке фрукта необходима надежная, плотная кожура, не испещренная несущими понижение функциональности трещинами. Только в тесной клетке ограничивающей волю шкурки может созреть приторно-сладкий вкус любимого лакомства. Только наличие маленьких скользких косточек не дает едоку арбуза погрузиться в половинку ягоды с макушкой, захлебываясь в сладкой безнаказанности исполненияоголтелой детской мечты. Совершенный в своем равновесии этих правил и условий, арбуз сам знает, как ему расти, чтобы стать гордостью садовода, за него уже придуманы все рамки, превращающие его в столь желанный гастрономический объект.

Я глубоко вздохнула, чуть не поперхнувшись приятно-прохладным после холодильника соком. Вот было бы здорово, если бы я тоже точно знала, как и куда мне расти, если бы не приходилось выстраивать кожуру ограничений самолично, многократно ошибаясь и глядя, как плоды трудов превращаются в бесформенную кучку органической химии (какой и был бы арбуз без кожуры). Хотелось бы быть эволюционно запрограммированной на наиболее эффективное развитие, но что-то пошло не так и сейчас я представляю собой всего лишь горку химических элементов, сцепившихся друг с дружкой в форму человеческого тела, чья голова обильно перемазана мякотью вкусной ягоды. Без этой зелено-полосатой шкурки далеко не уйдешь, разве что попадешь в резервуар моющего пылесоса – но и тогда вряд ли станешь достойным памятника с эпитафией человеком. А уж о том, чтобы из зелено-полосатого безвредного шарика превратиться в рыже-черную полосатую грозу джунглей – в величественного тигра, умывающегося кровью, а не соком – и речи идти не может.

Я отложила тщательно обгрызенную корочку на тарелку. Очередь за смыванием питательной маски со стола лица и кухонного. А вот что делать после – неясно, совершенно туманно, безответно и непонятно. Но нужно пытаться, тем более что сегодня море спокойное.

Форшмак

Мама-селедка, суетливо ворочая серебристые бока между яблок, хлеба, лука и картошки, устраивается на изысканном вишневом бархате софы-языка, чтобы вместе со своим дражайшим мужем, папой-бородинским хлебом, принять подобострастные приветствия большого семейства нейронных окончаний. И стар, и млад в этой наперебой кричащей комплименты толпе родни с горячим восторгом принимали матушку-форшмак. Те, кто помоложе, стремились залезть ей коленки покатых щек, так удобно согнутых в приветственной улыбке, как будто специально для сидения на них озорных ямочек. Те же, кто постарше, старались урвать кусочек удовольствия побольше, да так, чтобы брюзга-желудок, званный, но безрадостный гость на празднике, не успел завести свою монотонно-скучную шарманку о калориях и похудении.

Ай, вэй, дружок, не сегодня, дорогой! Все равно ведь мама и папа, утомленные путешествием от холодильника до губ хозяина, захотят с дороги скинуть поплавки напряжения в озеро душистого молодого вина, чтобы в нем наудить рыбы неправдоподобно-аккуратных, без запинки, историй про край, где трава зеленей, персики слаще, небо голубей и воздух чище.

В этом краю более дальняя родня, чем центры удовольствия, не будет пытаться оспорить их наследство в виде приятных воспоминаний о дофаминовых выбросах в мозг, когда во рту оказывался кусочек хлеба, намазанный этой восхитительной закуской. В этом краю никто не будет плести интриги, чтобы обесценить богатство минут, приятно проведенных за незамысловатой трапезой, приготовленной из таких же незамысловатых ингредиентов, лишь бы ничего не пропало впустую, и сдобренных доброй порцией любви. В этом краю все очень просто: дают – значит ешь, да радуйся.

Так что дружок-желудок, хорош ломать трагикомедию о собственной неприкосновенности и дай маме-селедке с мужем-бородинским хлебом с комфортом разместиться с твоих хоромах. А не то, таки, хуже будет!

Хурма

Я осторожно надкусила покатый оранжевый бок хурмы, стараясь уберечь щеки от купания в ее почти жидкой мякоти. Нужно было удостовериться, что плод не свяжет в моем рту полотнище неудовлетворенности, из которого была пошита форма войск моего уныния. Я и так дала слишком много воли частному предпринимательству своих мыслей, позволив им тем самым понастроить фабрик по изготовлению этого материала сверх всякой меры. Зная, что уныние является основной разменной монетой моего государства, не хотелось давать ему приток даже из временного источника, коим выступала мягкая рыхлая хурма.

Не требующий тщательного пережевывания, кусочек фрукта был быстро размазан змеем языка по внутренней поверхности грота рта, в которой тот обитал, и, к его превеликой радости, стены не покрылись бархатистым ворсом налета и были спасены от участи тащить на себе вязкий ковер уныния в качестве главного интерьерного украшения помещения. Хурма нежной сладостью расползлась по внутренней поверхности щек, которые теперь было не жалко измазать мякотью фрукта и снаружи, жадно испивая его нежность из тонкостенной хрупкой чаши оранжевой шкурки. Да, это была хорошая, спелая хурма, которую не жалко наполовину извести в качестве маски для лица.

Я так любила делать еще в раннем детстве, когда яркий плод серым ноябрьским днем своим цветом заменял сияния солнца на небе, которое в это время года показывалось из-за серой пелены туч достаточно редко, чтобы искать его замену в любом предмете окружения. Не имея достаточного опыта, я, будучи маленькой девочкой, не знала тогда, что иногда хурма во рту «вяжет», и тогда оранжевые капельки ее сердцевины смешивались на моих щеках с солеными прозрачными слезами. Вряд ли эта мазь имела целительную силу тогда, в детстве, но сейчас она хорошо лечила душевные раны, зашивая их пронзительно-острой иглой ностальгии, которая, несмотря на приносимую боль, дарила чувство удовлетворенности и радости, а те, в свою очередь, могли выступить мощным сопротивлением против войск уныния.

За это я так сильно и любила хурму: вместе со сладостью вкуса своей мякоти она дарит сладость удовлетворения маленьких потребностей. В ее случае – в потрясающем вкусе и в тепле воспоминаний, которые пледом совершенно иного качества, чем полотнище уныния, укутывает и согревает сердце.

Энергетик

Энергетический напиток веселой гурьбой пузырьков бежит вниз по горлу, чтобы заставить вялую по утру кровь поиграть с ним в догонялки внутри вен и сосудов. Главное, чтобы бодрящие детские шалости не превратились в высокоскоростные гонки Формулы-1, покрытие трасс сосудов для которых вовсе не предназначено, поэтому ожидаемый финал такой гонки – авария со сгоревшими сердечными покрышками.

Но, с другой стороны, очень хотелось кофе, который пришелся бы качественной смазкой для механизмов болида энергетика, заставляя сердце задыхаться в тахикардии восторга собственным кумиром. Это – плохая идея, но своей соблазнительностью заставляющая забывать о доводах разума. Такие отношения соблазнов и воли так хорошо знакомы каждому, кто внимательно сидел на уроках по истории в школе: древние греки именно в таком контексте описывали взаимодействие громовержца Зевса с его земными пассиями. Слабые духом и прекрасные телом девы не могли устоять перед обманчивой привлекательностью бога, который, урвав свой кусок пирога сладострастья, тут же о них забудет и отправится на поиски нового кулинарного шедевра. А они знай воспитывать полубогов и героев, чтобы их судьбы позднее были вплетены в макраме мифов.

Все эти мысли пролетели в голове со стремительностью, совершенно точно заслуживающей гонок Формулы-1, кровь бурлила в жилах горячим топливом и стучала в виски, будто пытаясь вывести мое тело из неподвижного оцепенения, с которым я молча буравила взглядом банку с кофе. Нет, нет, это – ужасная идея, не нужно этого делать. Но вот понюхать-то можно, от этого точно хуже не будет! Я схватила банку, одним коротким движением свинтила крышку и уткнулась носом в ее содержимое. Его оставалось не так много, но оно радостно подмигивало мне со дна банки, воспевая мое появление дивным ароматом. Простояв так пять минут, я поняла, что не в силах отказать себе в напитке, но, уже набравшая ускорение в жилах кровь, успела напитать кислородом и глюкозой нужный участок мозга, чтобы тот выдал решение: «Раз уж ты считаешь себя ленивой, то пришло лучшее время этой лени поддаться! Тебе просто лень варить себе кофе! Это ж придется ждать, когда закипит чайник, а перед этим засыпать втурку кофе, а перед этим – достать эту турку с верхней полки, что без табуретки не сделаешь, а после… нет, мне даже думать об этом лень. Запаха кофе мне вполне хватит».

Облегченно вздохнув и радуясь, что изворотливый адвокат моего мозга смог найти лазейку в законе моего желания и пролезть через нее, оставив проигравшую сторону довольной, я, наконец, закрыла банку, убрала ее на полку и приготовилась реализовывать свою внезапно появившуюся энергию другим способом. Нужно было торопиться, потому что заряда этого надолго не хватит, и за ним придет апатичная матушка-сонливость, но пока у меня есть несколько часов для того, чтобы успеть что-то сделать. А потом можно будет и кофе выпить.