О чувствах и желаниях.

Поцелуй под луной.

Рассказ по картине Клода Жозефа Верне «Вид в окрестностях Читта Нуова в Иллирии при лунном освещении».

Мой отец был моряком, а мать — обычной прачкой. Мне же самому еще предстояло кем-то стать. Но я не питал никаких иллюзий и надежд. Я был зауряден, без каких-либо талантов. Я не стремился исследовать мир, не стремился сбежать. Меня не интересовали плотские утехи и мирские наслаждения. Набить брюхо поплотнее съестным чем, да залить это дешевым пойлом, а потом пойти по девкам — не про меня. Я бы хотел стать художником, да с воображением туго. Писателем мне тоже не быть — я не умею не читать, не писать. Единственное, что получалось у меня не дурно, так это обчищать карманы зевак, будучи у всех на виду. Но мне не доставляло это удовольствия и радости. Скорее промышлял я этим от скуки. Порой подрабатывал в порту, помогая разгружать пришедшие корабли.

Так было и сегодня. Подвернулась работенка в ночь. Знакомый сообщил, что придет какое-то судно после захода солнца. Делов на пару часов, но нужны ловкие и сильные руки — работать нужно быстро. Однако, закат уж давно прошел, и небо приняло в свои просторы серебряный диск, нежно кутая его в пушистые облака как в роскошные меха. Корабля все не было, и половина рабочих разошлись по домам.

Я же предпочел остаться. Недалеко от пирса есть дивное местечко, где днем обычно купаются местные, а ночью — ни души. И вот лежу я в воде на спине абсолютно нагой, свободный и скучающий. Лунный свет облизывает мою кожу, волны качают мое нескладное тельце, убаюкивают. Досадно, что подзаработать сегодня не вышло. Придется завтра поискать приличные карманы.

Нарушил покой водной глади некто. Я ушел под воду, всплыл и осмотрелся. А мне прямо в душу смотрят два сапфира. Точно знаю, видал такой камень, да правда всего один раз в жизни.

— Кто ты? — спрашиваю я. — Кто ты? — нежный и прекрасный голос отвечает мне вопросом.

Неужто русалка, иль сирена? Утащит ли на дно или подарит поцелуй? Она подплывает ко мне ближе, а я могу лишь удерживать свое тело на плаву, но не стремлюсь покинуть воду. Да и не особо-то хочу. Передо мной прекраснейшее создание, не человек, я знаю — таких прекрасных людей не бывает. Кожа ее — лунный свет. Глаза — сапфиры. Волосы — колосья пшеницы. Она касается моей груди своей ладонью под водой. Дыхание замирает, и так тянет к ней — поцеловать. Она обвивает мое тело своими ногами, руками нежно обнимает мою шею. Не русалка, но кто же? Не может же столь чудное создание быть обычной девой?

Завороженно глядя ей в глаза, тянусь к ее лицу и ожидаю, что отпрянет, оттолкнет. Утопит ли — плевать, коснусь губами ее губ и буду счастлив даже не дышать. Но нет. Со страстью отвечает мне на поцелуй, и прижимается все ближе телом обнаженным к телу моему. И резко отрывается, толкает меня в грудь и отплывает, смеясь. А смех подхватывает гладь воды, разносит звоном чистым.

— Кто ты? — вновь спрашивает дева, удаляясь от меня.

— Кто ты? — ей отвечаю я.

На берег вышла, все еще смеясь, да покрутилась в лунном свете, являя красоту нагого тела мне. Я поспешил на встречу ей, да не успеть — уж скрылась дева.

Творец паук.

Вольная фантазия к картине Василия Кандинского «Поперечная линия».

Паук сидит в углу. Паук плетет паутину. Узор за узором — не сеть, а образы. Переплетает нити, распускает, пожирает.

Вибрирует паутина, искрится. Миллиарды маленьких зверюшек-человечков заботливо, но хаотично подвешены или посажены на липкие нити. Безвольно занимая место, блаженно улыбаются, рыдают и страдают. У одного гримаса боли, другая, закусив губу, краснеет.

На что похожа паутина? На хаос образов и смыслов. Посмотришь — хочешь зацепиться взором за каждый элемент, но не выходит. Ты смотришь, мыслишь, видишь — это жизнь.

Паук-творец застыл, остановил свое плетение. Чернеет паутина-жизнь — запутались две нити. Задумчиво ползет к недугу, намереваясь устранить дефект. Переплетет, распустит или сожрет, но он не даст разрушиться творению.

Разрасталось пятно стремительно. Старушка со слезами на глазах грустила. И от нее чернела нить до молодого паренька, висящего совсем уж рядом с ней. Он бледен был и не дышал совсем. Не должен был он быть тут боле. Задумался творец-паук, и пал его взор на другую нить — голубую. Сияла она как ночная звезда, вибрировала и дрожала. Вела та нить к девушке, что в белом платье повисла, путаясь шеей в узоре, и тянула руки к пареньку. Узор мерцал и разрушался, цепляя за собой соседствующие образы, и беспокоил он других зверюшек-человечков.

Паук-творец заботливо распутал деву, вернул ее на место. Он поглотил мерцающую нить, затем он поглотил старушку. Белела чернота узора, стал прахом паренек. Восстановилась паутина образов и смыслов. Паутина-жизнь.

Блаженная улыбка коснулась девушкиных губ. Доволен был своей работой творец. Паук.

Смерть создателя.

По картине Жан-Леона Жерома «Пигмалион и Галатея».

«Пожалуйста, пусть она будет живой. Пожалуйста, пусть она будет живой» — я повторял снова и снова, стоя на коленях в своей мастерской перед статуей прекрасной девы.

Любовь сводит с ума. Лишает сна, лишает чувства голода. Ранит хуже копья, стрелы, меча и даже удушающего яда. Ох, как бы я хотел не жить, не чувствовать всю эту боль. Нет места мне под солнцем без нее — возлюбленной, творения моей руки.

— Ты хочешь, чтобы холод камня сменился теплотой? Чтобы вздымалась ее грудь при вдохе? Но что ты можешь дать взамен? О чем ты просишь? — заговорила Афродита, видать, подслушивала, наблюдала.

— Всего себя отдам. Молю, Богиня! — ответил я, и пал ниц, лбом коснувшись пола.

— Да будет так.

Не обманула. Зарозовела статуя, раздался томный вздох. Налились медью локоны, заизумрудились глаза.

— О, чудо! Ты живая! — я восхищенно лепетал. — Благодарю! Благодарю!

— Любимый! Мой создатель! — заговорила дева сладко, с ноткой грусти. — Ты нужен мне, прошу, дай я коснусь тебя.

Смеясь и плача, я сорвался с места. И очарованно, волнительно, влюбленно припал к губам возлюбленной своей. Не чувствовал ни боли от объятий, не чувствовал и удушения. И не заметил как и сам я обратился в камень.

Я очарован был и глуп. Я продал свою жизнь за поцелуй.

Если бы ты знал.

По картине Василия Кандинского «Тридцать».

Если бы я знал. Бросай на поле кубик с высеченными на его гранях цифрами. Нет, цифрой — один. Не думай долго, потряси хорошенько и бросай. Один. Теперь делай ход. Твоя фигура на игровом поле — ты.

Тридцать дней, по одному ходу на каждый из. Хорошие и плохие. Удачные и неудачные. Счастливые и печальные. Ни одна клетка этого поля не похожа на другую. Еще бросок. Что видишь?

Все такое разное, и не покидает чувство, что все оно — одно. Новые старые люди. Старые новые лица. Не сделать шаг назад, в этой игре лишь одно направление. Хочешь прекратить? Нет. Бросай кубик снова.

Безразличен. Ты. Мир черно-белый. Нет серого, нет ни одной градации. Только тьма, только свет. Ты идешь змейкой — из правого нижнего угла в верхний левый. Ты видишь? Игра скоро закончится.

Скребешься загнанным зверем внутри. Так болит, так зудит твое сердце. Пылаешь, горишь, но рисуешь каждое утро улыбку на своем лице. Тебя не остановить. Если бы я знал. Бросаешь кубик — один.

Последняя клетка. Ты все решил. Исчезают линии, завитки и гаснет свет. Нет больше поля, лишь ты на последних причудливых узорах этого дня. Бросаешь кубик без высеченных на его гранях цифр и делаешь шаг вперед. Исчезаешь.

Если бы я знал, как тебе больно.

Если бы ты знал, как тебя любят.

Освобождаясь от скорби.

Грустная зарисовка к картине Эмиля Шабаса «Танцующие нимфы».

Светало. Первые солнечные лучи прогоняли ночную тьму. Освещали, но еще не грели. Кутаясь в старую шаль, девушка брела к знакомой с детства реке.

Сколько она уже не спала? День? Или два? Глаза опухли от слез, щеки впали. И без того серая кожа запаршивела — стала еще бледнее и имела нездоровый вид. Ни осталось и следа прекрасной юности в лице этой девы. Как говорили соседки — постарела она на несколько лет за одну-то ночь.

А как же? Похоронить новорожденное дитя. Супруг сбежал наутро после. Из родных никого уж нет в живых. Тяжелая судьба, нелегкая ноша. Словно кто сглазил, плюнул в душу — несчастья следуют за ней всю ее жизнь. Тут — смерть, там — обман. И ни любви, ни дружбы.

Остановилась дева, вдыхая воздуха прохладу. Зажмурила глаза и улыбнулась — вспоминала детство. Пошатываясь, потянулась в свой карман за пузырьком. И все еще с закрытыми глазами опустошила в один миг отвар.

Намедни незнакомая старушка пришла сама к ее дверям. Не спрашивая ничего, сказала, что может ей помочь. Дала тот самый пузырек, но наказала подождать два дня, а на рассвете третьего пойти к реке и выпить то ли зелье, то ли что, до дна.

И растеклась по языку сначала сладость, затем горечь. Хотелось выплюнуть, глотнуть воды. Открыв глаза и сделав вдох, сдержалась и путь продолжила к реке.

Услышала несчастная звонкий девичий смех, да всплески воды. Почудилось, наверное. Кто ж станет в ледяной воде купаться? Но как же любопытно стало, ноги сами повели к воде все ближе. Пройдя под ветками кустарников, увидела дева прекрасных нимф.

Они плескались в ледяной реке, но были так румяны и свежи. И веяло от них теплом и радостью, и почему-то так хотелось жить. Смеялись нимфы и кружились, водили хоровод в воде.

Одна из них, увидев гостью, с улыбкой протянула руки к ней. И девушка смущенно и завороженно шагнула в ледяную воду.

Никто не знал, куда исчезла дева. Соседки говорили — утопилась. На берегу осталась только ее шаль. Но также кто-то сочинял, что стала дева нимфой, и на рассвете, кружится в воде она с другими, смеясь.

Неподдельный, чистый и искренний исследовательский интерес

По картине И. К. Айвазовского "Ледяные горы"

Холод незримым существом заползал под одежду. Карабкался по коже как альпинист, вбивая в тело маленькие иглы-молоточки. Ветер жалил беспощадно, и от него нельзя было отмахнуться, как от назойливых комаров и мошек. В такой, как этот, день казалось, что не будет больше никакого завтра. А глядя на бесконечные ледяные просторы и горы, задаёшься вопросом: “Было ли вчера?”

Мы блуждали потерянными душами среди белых крепостей, полей. Не узнавали мы ни звёзд, ни точек и пунктирных линий на картах. Сверяли записи и наблюдали за пейзажами вокруг, пытались восстановить свой маршрут и вернуться к началу. Но тщетно. Мы потерялись. Моля Господа нашего, стояли на коленях и утирали слезы отчаяния.

Ты можешь готовиться к чему-либо месяцы, годы, но на деле — никогда не будешь готов. И даже опытные мореплаватель и картограф понимали, что плавание на крайний север — опасная затея. Все эти мужчины, как и я, гнались за иллюзорными мечтами. Амбиции, жажда величия, побег от скуки, азарт… и неподдельный, чистый и искренний исследовательский интерес: “Что там?”

Но всё, что мы получили — лишь медленная, страшная кончина вдали от дома. Все эти льды, пустота вокруг и невыносимый, мучительный холод сводили с ума настолько, что ты переставал даже верить в то, что тот самый “дом” вообще существовал. И не было ни любимой жены и детей, ни матушки, ни Родины.

Всё заканчивалось. Не желая оттягивать неизбежное, кто-то прыгал за борт прямо на толстый лед. Некоторые пользовались бритвой, а после их тела всё равно были сброшены с судна. Нас почти не осталось. Я же…

Я не поддавался иллюзиям и не обнадеживал себя фантазиями о том, что мы найдём путь домой. Даже если бы мы вышли на прежний маршрут, нам не хватит ресурсов, чтобы добраться до порта, с которого мы отчалили. Нам не хватит ресурсов, чтобы добраться куда-либо вообще и выжить. Но заканчивать жизнь так? И держал меня ещё на ногах неподдельный, чистый и искренний исследовательский интерес: “Что там?”

Сбрасывая тело своего бывшего товарища, я осознал, что я — последний. Умру я здесь, на корабле, никто не сбросит мое тело. Быть может, я и вовсе был всегда здесь один?

Стоя у самого борта и вглядываясь в знакомые и незнакомые виды, я сделал глубокий вдох. Холод пронзил мои лёгкие с таким напором, что я закашлялся. Воздуха не хватало, перед глазами заплясали черные точки. Я упал, не прекращая задыхаться и кашлять. И даже в таком состоянии, на грани смерти, мне не хотелось уходить. Только не так. Здесь должно быть что-то кроме бесконечного льда.

И следом я услышал тонкие, звучные переливы и треск. Лёд пел. Пела вода. Эта музыка казалась мне такой знакомой, словно я уже слышал её. Она жила во мне с самого начала и звала меня сюда. Я больше не задыхался, да и задыхался ли я вообще?

Не было больше холода. Не было давящей тишины. Лишь прекрасная музыка, зовущая меня. Она резонировала со льдом и исходила прямиком из моей грудной клетки. Я распахнул глаза и узрел златой град. Совершенный и невероятный. Дар за смирение и чистоту моих помыслов.

Лёд — моё тело. Наказание за любопытство.

Рождение идеи.

Описание зарождения замыслов, идеи по картине Хуана Миро «Голубое II»

Сначала была тишина. Звенящая, манящая и расслабленная. Как непотревоженная водная гладь. Это такая тишина, которая не предвещает ничего плохого, но будоражит тем, что могло быть, что есть и что будет. А затем она завибрировала. Тоненько и осторожно. Сначала мелкой рябью, затем крупными волнами растворялась тишина в разгорающемся свете.

Маленькая белая точка, несмотря на свои размеры, ослепила саму тьму. Прорезалась тоненьким ангельским голосочком, взрослея, обретая силу. Свет. Такой непослушный и любознательный — он рос и хаотично раскрывался кувшинкой в пруду. Был белым, был желтым, краснел, зеленел. Пытался удержаться в себе, но будучи переполненным, он переливался бензином в луже. Свет пел.

Форма заковала непослушного ребенка в сферу. Ласково обнимая и напевая песнь, она ждала, когда свет познает себя, испробовав сотни и тысячи вариаций и комбинаций. Целую вечность и всего лишь мгновение длилась ласка и пелась песнь… Беспокойные волны и взрывы улеглись, завершилось буйство красок. Форма раскрыла свои объятия, исчезая.

И голубое всё разорвалось, готовое быть чем-то. Точка за точкой наполнялось содержимое чего-то.

À plus tard, ma chérie!

Романтическая и трепетная зарисовка на картину Жана-Оноре Фрагонара «Поцелуй украдкой».

Румянец не спадает с щек и мнут без остановки пальцы шелк. Смеется девушка над шутками, что и не слышит вовсе. И, обернувшись на часы, смущенно улыбнулась, предвкушая. Вскочила резко с места своего. Махнув рукой, сказала, что ей нужно подышать.

Дверь не прикрыла — нечего скрывать. Да и не последуют за ней, но все же никому не стоит о той встрече знать. Прохладой тянет по полу с балкона. Скривила дева недовольное лицо, прокашлялась тихонько. А вслед за объявлением ее присутствия румяный юноша возник в дверях. Он похотливо осмотрел ее, игриво улыбнулся и взглядом поманил к себе. Она вздохнула, закатив глаза, приблизилась к двери.

Шептались юные в потемках. Старалась девушка держаться раздраженно. На каждый комплимент вздыхала и просила перестать. Играла с юношей, а он не возражал, лишь распаляясь все сильнее. Он говорил и говорил, заигрывал, дразнил и целовал ее словами.

— Ma belle1, так если же я Вам противен…

— Противны, étranger2. Уходите.

— Я уйду, une femme magnifique3.

— Уходите…

Она хотела отвернуться, захлопнуть дверь балкона, убежать. Но пала пред слащавыми речами и взором тех янтарных глаз. Не в силах боле вожделению сопротивляться, позволила ему вплотную подойти к ней.

И замерло дыхание, и сердце бабочкой затрепетало.

Утихли разговоры, послышались в соседней комнате шаги. Пробило мелкой дрожью юное создание — испугалась дева. Быть обнаруженной, quelle honte4!

Он понял все без слов. И, пользуясь моментом, оставил на щеке горячий поцелуй.

— À plus tard, ma chérie5!

1Ma belle — милая;

2étranger — незнакомец;

3une femme magnifique — прекрасная девушка;

4quelle honte — какой позор;

5À plus tard, ma chérie — до встречи, дорогая.

Гибель человечности.

Зарисовка о Человеке и его пороках, противостоянии и стремлении изничтожить зло и тьму к картине Ильи Репина «Иди за мною, Сатано».

Высилось над телом незнакомого мужчины существо. Меняло оно облик, пытаясь принять окончательную форму. Мужчина, женщина, чудовище — как краски на палитре поглощали друг друга эти образы, сначала смешиваясь отдельными чертами, а затем приобретали полноценный лик лишь на мгновение, и снова перемешивались части целого.

Незнакомец вызвался стать жертвой ради блага общего. Тьму, поглощающую души невинных и виновных, он собирался изгнать. Предание гласило, что лишь чистота души, бескорыстность, искреннее сострадание и бесстрашие клинком освобождающим разрубят существо, паразитирующее на земле людской.

Закат кровил, не желая уступать место ночи. Стоял мужчина на камнях босой, смиренно ожидая встречи с тьмой. И лишь когда она явилась, он ощутил свой страх. Не перед своей смертью иль бесконечными страданиями. Его пугала сама мысль о том, что он, быть может, вовсе не годится. Что, если на его душе растет и вширь, и вглубь пятно? А вдруг вела его корысть однажды? Возможно, не всегда он чувствовал чужую боль и мог сочувствовать другим? И существо, желая принять форму, чтобы смеяться над противным, хрупким, смертным и болезненным созданием, приблизился к мужчине. Но как бы не старался — не мог он выбрать лик, коим будет пытать и мучить незнакомца. Сколь не искал бы он пороки и привязанности в сердце своей жертвы, найти не мог. Как и не мог пошевелиться, оказавшись в ловушке вечно меняющейся своей формы.

И распахнул тогда глаза мужчина, и обернулся он на существо. Рука его коснулась груди самой тьмы, и из под пальцев засочился дым. Визжало и рыдало то чудовище, что мучило еще недавно бедный люд. А после превратилось оно в пыль.

Брел незнакомец по камням в ночи, стирая свои стопы в кровь. Кривились его ноги, ломались ребра. Почернели глаза и кончики пальцев. Упал мужчина на колени перед благодарным людом. И встретили они спасителя своего слезами и стрелой в сердце.

Умерло чудовище. Умер Человек.

Плавание в водах жизни.

Зарисовка к картине Клода Моне «Впечатление. Восходящее солнце».

Что говоришь ты мне, вода? Что шепчешь ты, соленый бриз? О, солнце, пали меня, щадя своим теплом рассвета. Жизнь моя — миг, песчинка дюн. Я стар, я молод, зрел, я юн. Никто, но и одновременно кто-то.

О, утро, развей же ты мои печали. И светом наступающего дня рассей во мне страдания и муки. Как делаешь всегда. Страшился раньше я своей кончины или что больше не увижу тех, кто дорог мне. Боялся смерти и притом боялся жить. И стоило солнцу зайти за край и уступить свое место звездам и луне, я видел, как выползает страх из темных вод и тянется ко мне. И жизнь была не жизнью вовсе. Страдания терзали меня зверем каждую ночь.

Мы путниками в лодках проживаем жизнь. Старательно гребем невидимыми веслами или сдаем себя течению. Кто прыгает за борт и тонет, а кто читает карты в звездах и ищет самый трудный путь. Одни решают одиночеству на милость сдаться, другие создают дуэт. Бывает, кто-то проживает в лодке жизнь, не видя боле ничего. Не смотрят, может быть, от страха, а может, просто не хотят. Есть также те, кто, всем рискуя, идут и в шторм, и в штиль. Они, бывает, так стремятся познать всю жизнь, что вовсе и не замечают, как проживают толком не живя.

И во всем этом море, океане неизменны остаются: течение, лодки и другие.

Ссора.

Эмоциональная зарисовка к картине Уильяма Макгрегора Пэкстона «Завтрак»

Разрывает сердце, давит на ребра. Волна. Незримая, но невозможно больно ощущаемая. Сбивает дыхание, заставляет дрожать плечи и нутро. Обида. Боль.

Она сидела, отвернувшись, боролась с поступающими слезами. Что чувствовала все же? Обиду или злость? А может, оба чувства сразу поселились в грудной клетке, обосновались, паразитируя иль нет, в самой сути женщины.

Злосчастный дуэт натягивался стрункой, и когда напряжение стало запредельным, струна лопнула. С грохотом обрушились маленькие кулачки на безобидную поверхность дерева. Зазвенел фарфор. Служанка вздрогнула от неожиданности, почувствовала как потяжелел воздух, и, все поняв без лишних слов, спешно покинула комнату.

Красивый мужчина был завидным женихом. Все еще собирает он похотливые взоры одиноких и замужних дам. Хорош собой, богат, спокоен и немногословен. В каждом движении его грация. Таким лишь хорошо полюбоваться, но быть его супругой, частью его жизни — больно, невозможно. Способен ли любить, он сам не знал. Не знала этого и женщина. Не злился он, был холоден, безэмоционален. Был отстраненным. Он был и одновременно не был.

Кричала женщина, выплескивая все, что так давно копилось.

“Любишь ли ты?!”

“Что чувствуешь вообще?!”

“Ты призрак! Тебя словно нет!”

Молчал мужчина, смотрел и слушал. Слышал ли? Лицо как камень. И оттого все пуще закипала несчастная его супруга. Раздался треск, раздался звон. Посуда билась, разливался чай.

“Ну почему молчишь?! Поговори со мной!”

“Ну закричи же ты в ответ! Не любишь, так хотя бы отругай!”

“Смотри на свой драгой сервиз. Он как наша любовь — незначим и уже разбит!”

Он встал из-за стола. Спокойно, ровно, осторожно подошел к разгневанной супруге. Вздымалась ее грудь да раскраснелись щеки. Он заглянул в ее глаза, а после сделал то, что никогда не делал.

Мужчина улыбнулся.

Шантаж за любовь.

К картине Пьера Огюста Ренуара «Городской танец».

Он не вел ее в танце подобно джентльмену. Вовсе нет. Его рука словно и не лежала на ее спине нежно. Он с силой прижимал девушку к себе как можно ближе. Со стороны казалось — между ними страсть. Но так ли это?

— Чего хотите? — спрашивал чуть слышно, злобно.

— А вы? — насмешливо, игриво ответила девушка.

— Не стоит играть со мной, миледи. Вы знаете последствия.

И несмотря на то, каким был тайный разговор, партнеры танцевали в такт. Никто не мог заметить как побледнел мужчина. Ничто не выдавало в нем страха. Игривой девушка была, с искрой в глазах, с румянцем щек. Она, подобно многим дамам здесь, вела себя кокетливо. Ничто не выдавало в ней змею.

— Вы сами заигрались, милорд. И последствия вы тоже знаете. Однако, — она намеренно сделала паузу, чувствуя как еще сильнее впиваются его пальцы в ее спину. — Несмотря на то как ровно держитесь и продолжаете играть, я чувствую как вы напряжены.

Мужчина хмыкнул, приблизился к самому ее уху, заставляя краснеть.

— Вы меня пытаетесь шантажировать, милая. Это не напряжение, вовсе нет. Это раздражение. Вы отнимаете мое время и усложняете себе жизнь.

Он попытался отстраниться от нее, но девушка намеренно прижалась к его телу.

— Ах, если бы пыталась я. Ах, если бы… — она наигранно вздохнула, изображая досаду. — Наш танец завершается, пора решать, милорд. Вы обещаете исполнить мое желание?

— Я вас совсем не знаю… — начал было он.

— О, знаете. Вы знаете, что даже если я внезапно скончаюсь, вся ваша грязь выйдет наружу. Вы пойдете кормить червей вслед за мной, а ваша семья потеряет все. Я училась играть по вашим правилам, милорд. Всё, что я делала, чему училась последние годы, было сделано ради этого танца и моего желания.

— Чего же вы хотите? — со сталью в голосе спросил опять мужчина.

— Вас и вашу верность мне. На всю жизнь.

— Что помешает мне убить вас, как только мы поженимся?

— Во-первых, вы этого не захотите сами. Во-вторых, что будет с вашей репутацией? Что будут говорить люди? Не кажется вам подозрительным, что у состоятельного лорда жёны мрут как мухи?

Музыка затихла, но лишь на мгновение, позволяя парам завершить свой танец и разойтись. Остановились и мужчина с девушкой. Он молча смотрел прямо ей в глаза, выискивая что-то. Она не отводила взгляд. Аккуратно взяв ее под локоть, играя роль очарованного партнера по танцам, он повел ее в сторону.

— Что ж, для начала вам придется снова сделать меня вдовцом.

Ответом ему послужила легкая улыбка. Коварная, игривая и такая очаровательная.

“Возможно, ты права, и я действительно не захочу тебя убивать” — подумал мужчина, улыбаясь ей в ответ.