Ножки

Глава 1

Мама сказала, напишет записку для классной руководительницы, чтобы не ругала за прогул.

— Ехать все равно надо. Может быть, Алена, ты больше бабушку не увидишь. И не хнычь давай, ничего в больнице страшного нет.

Мама, бледная, с черными кругами под глазами, наклонялась над ней, дышала тухлятиной и одевала ее, точно Алене не десять лет, а она из ясельной группы; Алена, не желая выходить из дома в холод, в зиму, которую ненавидела, не желая быть в больнице и нюхать ее запахи, стояла как столб. Мама злилась, выстреливала капельками слюны на Аленино лицо, горевшее от гнева и обиды.

— Да что ты стоишь! — потеряв терпение, она влепила дочери подзатыльник. Девочка почувствовала каждый ее палец, рука у мамы была жилистой, твердой, как бы сплетенной из тонких веточек ивы, на вид хрупкая, но все равно что камень.

— Я лучше в школу пойду, ну пожалуйста, — простонала сквозь зубы Алена, но мама схватила ее за ворот куртки и несколько раз дернула. Чтобы не упасть, девочка растопырила руки. Мама назвала ее идиоткой, ударила по левой руке, гавкнула, чтобы она стояла смирно, иначе хуже будет.

Алена, втянув голову в плечи, зажмурилась и монотонно подвывала. Все то, что в ней копилось в последние дни, начинало выходить через поры кожи, весь яд страха, тревоги и уродливых снов, оставляющих глубоко в сердце зловонный осадок.

Бабушка умирает — теперь уж точно, иначе бы мама так не бесилась и не ревела по ночам на кухне, куря сигареты и оставляя после себя горы окурков. Алена хорошо представляла, что будет дальше. Ей придется жить в квартире одной, видеть маму в короткие промежутки между сменами и делать всю домашнюю работу. Бабушка хоть и была строгой и странной временами, но Алена ее очень любила; с ней девочка чувствовала уверенность в завтрашнем дне и всегда могла рассчитывать на защиту от материной злобы, вкусную еду и уют.

Мама больно сжала запястье:

— Не реви, не позорь меня. Как я пойду с такой на люди, ноги в сапоги, живо!

Смаргивая слезы, Алена наклонилась, чтобы обуться. Мама вынула из своей сумочки сигареты, задымила прямо в прихожей, хотя раньше курила только на кухне или балконе.

— Ей надо, понимаешь ли! Ты ей нужна, разговор у нее для тебя есть.

Мама усмехнулась, кривя рот и прищуривая левый глаз. Алена надела сапоги, выпрямилась и смотрела на нее, пока та выпускала струйку дыма.

— Чего смотришь?

Алена потупилась.

— Знаю, вы с ней душа в душу жили, а я побоку, выходит? Теперь вот без тебя помирать не хочет. Разговор важный. О чем, а?

Алена съежилась от тычка в плечо.

— Я должна отпрашиваться, везти тебя в больничку, а потом назад, да я полсмены потеряю, а это деньги. А если меня уволят, чего делать? Ты заработаешь нам денюжку?

Алена молчала. Она, конечно, не заработает. Отчаянно хотелось крикнуть: да, я знаю, что сдохну от голода, да, и что? Тебе же легче станет. Но Алена никогда не могла бы сказать такое маме, даже не из-за страха опять получить — та могла запросто сдать ее в детдом.

— Это, — говорила мама, возвращаясь домой выпившая, — легче легкого, чего, не веришь? Скажу, в связи с тяжелым материальным положением. А вместо тебя заведу кошку.

Алена думала, хорошо быть кошкой, кошек любят гораздо больше детей, они пушистые и не приносят двоек.

Пришлось ехать. Девочка боялась злить маму еще сильнее, к тому же, повидать бабушку в последний раз, пусть и в таком страшном месте, Алене казалось важным. Если бабушка просит, нельзя отказать, надо терпеть, например, представить, что сидишь на математике. Если Алена научилась переживать этот урок, то и больницу как-нибудь переживет.

Они вышли во двор, где мела поземка и сугробы искрились от ледяного зимнего солнца. Почти сразу мама намного опередила Алену, и той пришлось поработать ногами, чтобы ее догнать. Выбежали из двора, поспешили к остановке маршруток; под козырьком на лавке сидели две старухи; очнувшись от своей зимней дремоты, они принялись критически изучать женщину и девочку. Алена заметила, что особенно много внимания было маме, одетой в короткую куртку, короткую юбку и высокие сапоги. Мама курила, и это особенно не нравилось старухам. Алена, испытав укол злой ревности, отодвинулась от них как можно дальше, ведь это ее мама, никому нет дела до того, как ей одеваться.

Маршрутка не приходила, мама смотрела на часы, цыкала, наконец, решила ловить машину. Первая же остановилась, водитель кивнул, и мама едва ли не за шиворот втащила дочь в салон, где было тепло и пахло сосновым освежителем. Водитель велел пристегнуться, громче включил радио. Машина, шаркнув по ледяному насту, рванула по зимней дороге.

Смотреть на лес за обочиной было интересно, Алена даже забыла на время о тревогах. Представляла, как гуляет среди сосен, заглядывая в потаенные уголки и разыскивая знаки, оставленные таинственными существами.

Поселок остался позади, до больницы еще полчаса. Скоро лес сменился полями, пустотой, злым белым солнцем, расплескавшимся по снежной земле.

Алена чувствовала себя хорошо и, забывшись, принялась лизать стекло.

— Ты что как маленькая, прекрати, — тихо, но с угрозой, заметив ее язык, сказала мама. Алена отпрянула. В мамином голосе ей послышалась бабушка, точно это она, лежа в больнице, могла управлять чужим ртом на расстоянии.

Девочка откинулась на спинку сиденья и сцепила пальцы в замок, боясь, что дядя за рулем разозлится и выбросит их из машины на полдороги. Но дядя ничего не сказал.

Через какое-то время, сделав несколько поворотов, машина остановилась у края больничной территории. Алена посмотрела на многоэтажный корпус из серого бетона, ощутив, как сжимается от страха желудок. Мама расплатилась с водителем и вытащила ее из машины энергичным рывком, обругав за тупость; дальше они помчались к больнице, словно за ними гнались. Алена не могла понять, зачем такая спешка, у нее вскоре закололо печень, но она молча сносила боль и неудобства, понимая, что злить маму себе дороже. Почти отключившись от реальности, девочка фрагментами воспринимала окружающее: вход, яркий свет, люди, гомон, сотрудники в голубом, нервные мамины слова, поездка на лифте на пятый этаж. Алена воображала, что лифт обрывается и падает, превращая пассажиров в кровавый фарш.

Запахи больницы и чужих болеющих внушали ей тревогу, почти на грани паники она тащилась за мамой к нужной палате, запыхавшаяся, с тошнотой в горле. Одежда Алены под курткой была мокрой от пота, девочка пыталась одной рукой — другую сжимала мама, расстегнуться, вобрать хоть немного прохлады, но молния заела.

В палате, кроме бабушки, оказалась еще одна старушка. Увидев посетителей, она скривила темное рыхлое лицо с бородавкой на переносице и заковыляла к выходу.

Алена не обратила на нее внимания, она смотрела на бабушку; та лежала, пристегнутая проводами к какой-то машине на высокой стойке, на экране машины светились линии и цифры. Еще была капельница, игла от которой тянулась к правой бабушкиной руке, в бутыли с жидкостью время от времени бегали пузырьки.

— Вот, — сказала мама, обращаясь к лежащей, — привела, хотя должна быть на работе. Эй, ты вся красная, ну, расстегивайся.

Алена, пораженная видом бабушки, вся оцепенела. Мама нарочно грубыми движениями расстегнула и стащила с нее куртку и шапку.

— Я наружу, — она бросила злобный взгляд на дочь, на собственную мать и вышла вместе с одеждой в коридор говорить по телефону.

— Хорошо, что пришла, — сказала бабушка, поманив девочку к себе. Невозможно было узнать ее сейчас. Еще пару дней назад она ходила, говорила громко, как матрос, могла справиться с любой работой по дому. Раньше уже попадала в больницу со своей сердечной болезнью, но никогда Алена не видела ее такой, осунувшейся и расплывшейся одновременно, слабой, с синюшным лицом. Все ее тело казалось большим куском начавшего таять парафина, в нем не было уже формы, только масса.

Алена осторожно взяла бабушку за руку и заплакала.

— Вот, видишь, говорили врачи себя беречь, а я не стала. Скоро смерть, Аленка, точно знаю. Не плачь. Ты прости старую дуру.

Алена плакала, глотая слезы и швыркая соплями.

— Я хочу, чтобы ты вернулась домой, я боюсь там, меня мама будет все время бить, она говорит, я дура.

— Не будет, — покачала головой бабушка, — а сейчас слушай, что я тебе скажу.

Алена видела ее одутловатое лицо сквозь слезы, очень мерзко выглядели эти седые поредевшие волосы, торчащие во все стороны.

— Когда я была дома, я защищала тебя, сейчас не могу, но ты знай правила, Аленка. Главное, не ходи ночью в туалет без обуви, всегда надевай тапочки.

Девочка не могла взять в толк, о чем она говорит.

— Потрать время, вытащи их из-под кровати, если запнула, но надень, иначе плохо будет. Обещай!

Алена кивала. Если бабушка просит, она, конечно, обещает.

— Нет, поклянись, — хрипит бабушка, — поклянись!

Алена почувствовала боль в пальцах, попавшие в плен ее кулака.

— Клянусь.

Кулак разжался, бабушка тяжело вздохнула, машина с монитором стала выдавать красное, цифры скакнули, но очень быстро стали прежними. Бабушка недолго глядела в потолок, а потом перевела взгляд на обмершую Алену.

— Вам бы уехать из той квартиры. Может, сейчас мать твоя решится. Нельзя там жить без меня…

Алена испугалась еще больше, когда заметила, что бабушка куда-то проваливается, что ее точно утягивает внутрь себя какая-то сила. Она выскочила в коридор, где мама стояла возле кушетки с одеждой. Мама тут же влетела в палату и начала что-то бормотать, склонившись над бабушкиной койкой. Вскоре примчался врач, дверь закрылась сама собой, оставив Алену в коридоре. Девочка села на кушетку, обняла куртки и сидела неподвижно, зарывшись в них лицом.

Мимо кто-то ходил, шаркал, Алена воображала себя невидимкой. Пусть не замечают ее, пусть не заговаривают, не задают дурацких вопросов.

Наконец, вышла мама, сказала, пойдем, и поволокла Алену прочь. Та спросила, что с бабушкой, но получила только: плохо. Затем было такое же нервное одевание, бег в обратную сторону, остановка автобуса; повезло, что пришел большой, а не «Газель», и можно было не тесниться в подпрыгивающей тесной коробченке.

Мама уткнулась в телефон, Алена сидела у окна и смотрела на лес. Она уже не помнила о том разговоре, о клятве, в голове лишь клубился серый туман. Девочка знала, что дом встретит ее молчанием и тревожной маетой, страшным чувством, будто где-то чешется, но место это найти невозможно. Наступала совсем другая жизнь.

Как приехали, мама дала Алене инструкции, чем делать, пока ее нет, и предупредила:

— Раньше двенадцати не вернусь.

Оставшись одна, девочка долго сидела перед телевизором, который помог ей на время забыть о тревогах, захотела спать — дремала на диване час или два. Спросонья по привычке звала бабушку, прося у нее то чаю, то бутерброд, но вспоминала, что дома никого, чувствовала обиду и злость. Наконец, встала и пошла на кухню готовить еду. Сварила два яйца, сделала кусок хлеба с маслом. Сидела за кухонном столом, ела, слушая тишину, затем поплакала и, вымотанная, снова захотела спать.

Сонная одурь захватила ее. Алена прошла к себе в комнату, посмотрела на часы: семь вечера. Спать ложиться рано, уроки она делать не хочет. Улегшись на покрывало, наконец, провалилась в сон, однако будто и не сон это был, а самая настоящая явь. Видела себя Алена на кровати. Сидит и слушает, как в коридоре, по ту сторону приоткрытой двери что-то движется. И страшно, и обернуться нельзя, в спину точно кол вбили. Вот оно вползает в детскую и медленно направляется к Алене; звук такой при этом, словно кто-то втягивает через трубочку воздух или, скажем, ноздрями ловит запахи, как собака. Алена уверена, за спиной у нее нечто страшное, оно ищет нечто, принадлежащее ей.

Проснулась девочка со слабым вскриком. Дрема не покинула ее полностью, только дала передышку. Алена включила свет, пошла умыться, а когда вернулась, скинула одежду и зарылась в кровать. Сотовый задребезжал на тумбочке. Алена ответила на мамин звонок, сообщив, что все дела сделала, хотя наврала, уроки тоже.

Мама завершила разговор:

— Бабушка умерла… мне из больницы звонили, короче.

Прозвучало так, словно все из-за Алены. Девочка посмотрела на часы. Одиннадцать вечера. Отложив телефон, юркнула под одеяло, где, свернувшись комочком, плакала, пока не уснула в душной уютной норе, за пределами которой уже обосновалось нечто ужасное.

Сон повторялся все последующие ночи. Алена никак не могла разглядеть то, что нюхало пол в ее комнате. Уже после того, как похороны завершились, рассказала маме.

— Это только сон, только дуры вроде тебя им верят, — прорычала та, ставя точку. Алена зареклась вообще говорить с ней о чем-то важном.

В один день девочка сделала домашнее задание, поужинала, выпив две кружки сладкого чая с вареньем, и, посмотрев мультики, отправилась ко сну. Забираясь на кровать, дернула ногами, раскидывая тапочки. Под одеялом на белой простыне было хорошо и прохладно. Алена нежилась, потягиваясь и чувствуя сладость, текущую по мышцам.

Спустя час ее мочевой пузырь начал давить. Алена ворочалась, раздраженно стонала во сне, как бы говоря, не встану, хоть что со мной делай. Но ей пришлось, во-первых, она и правда дура, раз выдула перед сном столько чая, во-вторых, мама ее убьет, если Алена напрудит в кровать.

Сонная, девочка села и принялась нащупывать тапочки. Не нашла. Не желая тратить время на поиски, босиком отправилась в туалет; шла, не глядя, с закрытыми глазами, стараясь не расплескать ни капли сна; но свет в туалете зажечь пришлось.

Не открою глаза, решила Алена, стягивая трусики и садясь на унитаз. Через пару минут с мыслью о своей маленькой победе она вернулась в комнату. Очутившись под теплым еще одеялом, вытянула ноги, не замечая, что правая вылезла наружу и повисла над полом.

Страх и чувство давления, будто на грудь положили бетонную плиту, внезапно вторглись в ее благостный сон. Алена услышала, как в горле у нее колотится, и осознала, что существо, нюхавшее пол, вернулось — оно здесь, что-то делает с ней, не понять что — темнота мешает увидеть, и тело как будто не свое, кукольное.

Алена с большим трудом вытянула руку к тумбочке, нащупала телефон и, выведя его из спящего режима, посветила себе в ноги.

У существа было круглое лицо с двумя глазами-отверстиями, черными, как смола, и рот-хобот, короткий, но сильно расширяющийся книзу, настоящая гибкая воронка. Тела Алена отсюда не заметила, однако ей живо представилось нечто костлявое, тщедушное, покрытое чешуей, словно у ящерицы. Существо, держало обе ее ноги своими руками, сильно, но мягко прижимая их друг к другу, и лизало голые пальцы и ступни высовывающимся изо рта-воронки языков. Язык был горячим, с виду напоминал дождевого червя.

Алена не могла крикнуть, горло сжало намертво, хотела одернуть ноги, но они были словно чужие. Расширив зев хобота, существо обхватило обе ее лодыжки этим мокрым мешком плоти. Она ощутила, как между пальцами дергается его мерзкий язык.

Воздух, копившийся в груди, наконец, вышел наружу, девочка завизжала. Существо отпрянуло, заклокотало от ярости и кинулось из комнаты. Алена метнула руку с телефоном, но едва смогла рассмотреть только худой силуэт. Вернув контроль над телом, она включила свет, откинула одеяло и уставилась на свои ноги. Их покрывала слюна, но, кажется, никаких ран или синяков.

Невзирая на страх — существо ведь могло притаиться за дверью, Алена выскочила из детской и побежала включать свет во всей квартире. Казалось, существо преследует ее, вот-вот набросится и вопьется этим мерзким хоботов в шею, чтобы высосать кровь. Бегая и нарочно топая ногами, Алена, наконец, ткнула последний выключатель.

Квартира была пуста. Девочка пошла в ванную и, сунув по очереди ноги под струю теплой воды, вымыла лодыжки и особо тщательно между пальцами. Казалось, слюна существа все еще там гнездится, неизвестно, вдруг она ядовитая.

Вытершись, Алена вернулась к себе, нашла тапочки и надела их. Долго стояла посреди комнаты, совершенно не понимая, что дальше. Уже два часа ночи, мамы до сих пор нет, и она не звонила. Кругом пусто — и во всем доме, и во всем поселке, и во всем мире. Взяв телефон, хотела вызвать маму, но испугалась ее крика и ругательств, нет, нельзя, она не поверит. Алена пробежала в прихожую, вытащила из ящика небольшой фонарик и вернулась, закрыла дверь, подперла ее стулом, потом забралась на кровать и села, укрывшись до подбородка. Она отлично помнила лицо существа, особенно, его отвратительный слюнявый хобот. Мучительно вспоминался разговор с бабушкой. Та предупреждала ее о чем-то, заставила дать клятву: да, клятву, что она не будет бегать по ночам босиком, — а Алена дала, а сама забыла из-за последующей суеты, похорон, которые прошли для нее точно кошмар наяву, оставив гадкое чувство, будто она съела нечаянно большое насекомое. Пока бабушка жила здесь, Алене можно было не бояться, но теперь бабушка мертвая и не может ее защитить.

Девочка застыла, сжав зубами нижнюю губу. Наверняка даже дверь не остановит существо, если оно захочет войти. Или оно уже здесь, под кроватью, или сейчас покажется из-за письменного стола, осторожно высматривая ее черным глазом.

Алена включила фонарик и прошлась лучом по комнате. Ничего. Вскоре она упала в тяжелый сон, проснувшись от стука входной двери в семь утра. Усталая и разъяренная, вернулась мама. Она сходу отхлестала дочь ремнем за то, что зазря жжет свет. Алена плакала, просила прощения, но это не помогало, мама толкнула ее на пол в коридоре, переступила, словно через мешок, и пошла на кухню курить и глотать пиво из припасенной загодя банки.

Алена ушла в школу без завтрака, весь день была сонная ничего не понимала из того, что говорили учителя. Вернувшись домой, нашла записку, полную угроз. Еду готовила сама, сидела в одиночестве, делала уроки, из рук вон плохо — на двойку, и все время думала о наступающей ночи. Глаза слипались, Алена щипала себя за руки и щеки, но не помогало, она даже решила сделать много приседаний, думая, что это придаст бодрости. Но устала еще сильнее. Вспоминала бабушку, большую, грузную, казавшуюся настоящей горой, ее странности, порой пугающие — например, могла войти к Алене в комнату в ночнушке, стоять и смотреть неотрывно, а затем уйти, и чувствовала сильную тягу в сердце. Теперь бабушка в зимней каменной земле лежит, в узком ящике, связана злым холодом. Больше не попить ей чаю с вареньем, не наломать пальцами сушек, не посмотреть телевизор. В конце концов, Алена разделась, однако носки не сняла, надеясь, что они защитят. Долго читала книгу поглядывая на часы и дверь, подпертую стулом. Квартира за порогом была темной, Алена боялась снова включить свет — отметины от ремня на спине болели до сих пор.

Где-то в час ночи заснула и вскоре проснулась от сильной боли в ноге. Лежала она на спине, как в тот раз, обе ее лодыжки свисали с края матраца, и нечто с хоботом крепко держало правую и пилило ее длинным острым ножом. Чувствуя знакомый уже паралич, Алена пыталась всеми силами побороть его, приказывала телу немедленно шевелиться, но ничего не могла, только хрипеть от боли. Нож рассекал плоть, погружаясь все глубже, а существо смеялось низким карикатурным голоском: «Хе-хе-хе», — и кровь из вен попадала на его отвратное лицо. Рывком оно отделило лодыжку Алены от ноги, принимаясь за вторую. Девочка задыхалась, голову ее затянуло багрово-черным туманом; она хотела умереть, потому что боль казалась невыносимой для человека; мысленно повторяя бабушкино имя, Алена, точно отупевшее от страха животное, мысленно неслось прочь, прочь от опасности и уже не понимала, где реальность, а где сон. Нечто отрезало ей и вторую лодыжку и торжествующе захехекало, воздевая тонкие ручки с трофеями над головой. Алена видела очень ясно в тот миг — и свои обрубки, из которых лилась кровь, и наслаждающегося победой вора. Оцепенение уже спадало, Алена потянулась за фонариком под подушкой, чтобы метнуть его. Существо, чуя опасность, помчалось за дверь, каким-то образом распахнутую настежь.

— Мои, отдай, — закричала девочка. Не удержавшись, она упала с кровати. Взрыв боли в ногах на пару секунд выбил из нее сознание. Придя в себя, Алена обернулась, видя лужу, натекшую на паркете, и поползла по-пластунски в коридор. Кровавый след тянулся за ней.

— Отдай, — хрипела она, давясь слезами, — мои.

В коридоре было темно, если не считать островка света от уличных фонарей, заглядывающих в большую комнату. И в этом островке стояло нечто. Увидев девочку, оно захихикало, показало ей отрезанные лодыжки, с которых сдернуло ненужные носки, а потом сунуло одну из них в хобот и принялось смачно сосать пальцы.

Алена заработала локтями. Хотя и было ясно, что поймать вора невозможно, она старалась изо всех сил. Подпустив девочку ближе, существо показало язык и кинулось бежать в сторону входной двери.

Однако навстречу ему распахнулась кладовка, из которой, мерно шлепая босыми ногами, вышла Аленина бабушка. Ее обнаженное тело было покрыто черными и зелеными пятнами, оно еще сильнее раздулось, лицо стало будто кусок мятого пластилина, а особенно страшным в призрачном свете казался живот, похожий на прозрачный мешок, наполненный жидкой грязью.

Нечто вскрикнуло, метнулось в сторону, но бабушка схватила его за шею и начала бить о стену. Существо сопротивлялось как могло. Алена никогда, ни до, ни после, не слышала такого ужасного визга, какой издавал вор. Бабушка колотила им до тех пор, пока он не рассыпался на куски, словно фарфоровая чашка. Куски разлетелись по всему коридору — и Алена увидела, что это вовсе не части тела, а ножки, которые существо отрезало раньше у других девочек. Алена не могла даже вообразить, что стало с их несчастными владелицами.

Бабушка стояла в нескольких метрах от нее, большая и страшная, от ее тела распространялся гнилой холод могилы.

— Ты нарушила клятву, — услышала девочка голос мертвой, — мне пришлось вернуться, но больше оно тебя не потревожит.

Грузным шагом великана бабушка отправилась назад, чтобы исчезнуть во тьме, из которой пришла. Алена открыла рот — крикнуть, попросить остаться хотя бы ненадолго, но потеряла сознание от боли.

И та же боль вернула ее в реальность, но теперь все было по-другому. И не боль это вовсе, просто мама, сидящая на краю кровати, сжимала ее пальцы через одеяло.

— Привет. Проснулась? Не замерзли ножки-то, ночь была очень холодная. Давно не помню такой.

Алена подобрала ноги, откинула одеяло. Места, где пилили ножом, превратились в тонкие, едва заметные белесые шрамики.

— Мама, — заплакала Алена, решив, что сейчас-то, когда та улыбается, ее обнять не страшно. Мама, с серым лицом и чернотой вокруг глаз, обняла ее в ответ, обдав запахом сигарет и спиртного…

…Но выжить они не смогли, потому что через несколько секунд их головы лопнули, забрызгав детскую кровью и кусочками мозга, всю, даже потолок. Женщина и девочка, так не расцепив рук, медленно повалились на бок.

Потому что зло всегда побеждает, его можно ненадолго обмануть, направить по ложному следу, отодвинуть неимоверными усилиями, принеся в жертву самое дорогое, замаскировать ложными надеждами, предать тех, кто тебе доверяет и любит, несмотря ни на что, но все это напрасно, иного сценария нет — невинность падет и будет растоптана, заплевана, оболгана, опыт зачахнет и станет пеплом, который покроет бесплодную землю до конца времен, и черная река времени унесет воспоминания о нас в вечность.