Новый станок Марка Моисеевича

Глава 1

Часть 1

Глава 1. Заморская покупка во ЛьвовеПодглава 1. Поездка проскуровского купца Хаима Блюмкина на ярмарку во Львов: Торговые дела, покупка галантереи и тканей, усталость после долгих рядов и неожиданное предложение уличного торговца, продававшего с лотка старые англоязычные журналы и брошюры с пикантными картинками.

Славный город Львов осенью тысяча восемьсот девяносто четвёртого года шумел, гудел и пестрел ярмарочными красками, словно гигантский цыганский плат. Настоящая ярмарка здесь — это не просто торговля, это было столпотворение народов, вавилонское столпотворение языков, где смешались польская речь, немецкий говор, еврейский жаргон и русинская мова. Сюда, на контрактовые и сезонные торги, из тихого, пропахшего пылью и речным илом Проскурова приехал почтенный купец второй гильдии Хаим Абрамович Блюмкин. Человек солидный, крутобокий, с окладистой бородой, в которой уже серебрилась знатная седина, и с неизменным золотым пенсне на шнурке, Хаим Абрамович прибыл сюда по делу государственной важности — закупать галантерею, пуговицы, английское сукно и шелка для своего проскуровского магазина, что стоял на самой оживлённой Александровской улице.

Три дня купец провёл в мытарствах по торговым рядам. Он торговался до хрипоты с галицкими оптовиками, щупал пальцами материю, проверяя её на прочность, пересчитывал рулоны и составлял ведомости при свете сальной свечи в тесном номере постоялого двора. К исходу третьего дня ноги у Хаима Абрамовича гудели, точно колокола в воскресное утро, спина ныла от бесконечных поклонов и заглядывания в глаза капризным поставщикам, а в голове стоял сплошной гул от многотысячной толпы. Решив сделать передышку перед вечерней молитвой, купец завернул в тихий переулок за Старой рыночной площадью, где среди мусора, старых подков и объедков промышляли мелкие букинисты и бродячие торговцы разной рухлядью.

Там-то, на низеньком складном столике, сколоченном из сосновых досок, и произошло событие, круто изменившее судьбу не только самого Хаима Блюмкина, но, пожалуй, и всего проскуровского уездного бомонда. Старый, пропитой австрияк в потрёпанном сюртуке раскладывал пожелтевшие газеты, обрывки рекламных плакатов и заграничные журналы. Хаим Абрамович остановился перевести дух, как вдруг взгляд его зацепился за несколько тонюсеньких брошюр и иллюстрированных листков. Мелованная бумага, даже слегка заломанная по углам, выдавала заморское происхождение товара. Но пуще бумаги купеца привлекли картинки. На гравюрах были изображены чинно одетые господа в цилиндрах и дамы в кринолинах, застывшие в престранных позах на фоне американских интерьеров.

Торговец, заметив интерес солидного господина, тотчас оживился, замахал руками и забормотал на ломаном русско-немецком диалекте, расхваливая товар так, будто продавал не старую макулатуру, а бриллианты чистой воды. Он тыкал пальцем в картинки, подмигивал и шептал нечто про «штучки из самого Нового Света», «чикагские тайны» и «нью-йоркские вольности», от которых у любого почтенного семьянина должны были вспыхнуть щёки. Хаим Абрамович, хоть и не понимал ни единого слова из того, что было напечатано латинским шрифтом на обложках, почувствовал лёгкий коммерческий зуд. В Проскурове такого не сыскать ни за какие коврижки, а столичный грех, завёрнутый в заморскую обёртку, всегда имел спрос у некоторой части уездной публики.

Глава 1. Заморская покупка во ЛьвовеПодглава 2. Приобретение «странной книжицы»: Как Хаим за бесценок купил нью-йоркское издание The Madison Institute Newsletter (осень 1894 года) из-за забавных гравюр, совершенно не зная языка, и привез загадочный фолиант в родной Проскуров.

Торговаться во Львове — дело святое, священнодействие, коего не минует ни один уважающий себя купец, будь он хоть из самого Бердичева, хоть из провинциального Проскурова. Австрияк заломил за заморские картинки целых два золотых гульдена, воздев руки к небесам и призывая в свидетели всех святых апостолов, но Хаим Абрамович лишь презрительно скривил губы, глядя на пожелтевшие края бумаги. После десяти минут яростной торговой баталии, сопровождавшейся цоканьем языков, взмахами рукавов и взаимными уверениями в том, что продавца грабь среди бела дня, сделка свершилась. За какую-то жалкию медную двугривенную монету пачка заграничной макулатуры перекочевала в объёмный внутренний карман суконного сюртука купеца.

Добравшись до постоялого двора и плотно задвинув засов на двери номера, Хаим Абрамович при свете чадящей лампы разложил добычу на столе. Верхним листом красовалось нью-йоркское издание некоегоThe Madison Institute Newsletter, датированное осенью 1894 года. На обложке красовался вычурный готический шрифт и солидная шапка с американским орлом, но всё, что шло ниже, представляло собой сплошную китайскую грамоту для человека, чьё образование ограничивалось хдером и коммерческой арифметикой. Латинские буковки стройными рядами шагали по странице, образуя чуждые уху и глазу слова вроде «Give little, give rarely» и прочие заокеанские премудрости.

Купец повертел брошюру так и этак, надеясь отыскать хоть знакомую кириллицу или хотя бы цифры, указывающие на цену, но тщетно. Зато гравюры внутри издания стоили уплаченных денег. На одной из картинок степенный муж в ночном колпаке робко подбирался к кровати, на которой лежала супруга, закутанная в глухую фланелевую ночную рубашку с воротником-стойкой, напоминающую броню рыцаря. На другой была изображена схема спальни с зарисованными стрелочками, чертежей которых не посрамился бы ни один уездный инженер путей сообщения. Хаим Абрамович хмыкнул, погладил окладистую бороду и вслух произнёс в пустом номере: «Ишь ты, до чего додумались американцы! У них там за океаном, видать, без чертежа и циркуля к жене под одеяло и не сунешься. Наука!».

Подумав, что такая диковинка вполне может позабавить его приятелей по купеческому клубу или послужить отличным подарком с юмором, купец аккуратно сложил брошюру пополам, обернул её чистым листом плотной обёрточной бумаги и засунул на самое дно дорожного саквояжа, прямо под рулоны шёлка и закупленные пуговицы.

Через три дня, трясясь в пронумерованном почтовом дилижансе по разбитой осенней дороге, купец Блюмкин возвращался в родной Проскуров. За окнами тянулись унылые подольские пейзажи — голые серые поля, чахлые лесопосадки и редкие крестьянские хаты под соломенными крышами. Душа купца томилась в предвкушении домашнего тепла, горячего чая с лимоном и привычных забот лавки. О том, какую бомбу замедленного действия везёт он в своём дорожном чемодане на тихую Александровскую улицу, Хаим Абрамович, конечно же, не подозревал. Ему казалось, что это так — баловство на копейку, забавный заморский курьёз, способный развеять скуку долгих зимних вечеров в кругу уездных обывателей.

Глава 2. Типографская загадка Марка МоисеевичаПодглава 1. Разочарование в лавке и визит к околоточному: Хаим приносит диковинку издателю Марку Моисеевичу, рассчитывая наварить на заграничной диковинке, но текст оказывается сплошной непонятной «абракадаброй». Издатель зовет на помощь околоточного надзирателя Прохора Игнатиевича.

Едва просохли осенние грязи на Александровской улице, а купец Блюмкин, распаковав сундуки после львовской поездки, разложил по полочкам заморские сукна и пуговицы, как вспомнил о своей странной покупке. В сердце ушлого Хаима Абрамовича тотчас зародился коммерческий зуд: а что если эту диковинную заграничную книжицу с пикантными картинками перепечатать здесь, в Проскурове, и пустить в продажу по рублевику за штуку? Местные франты и кумушки до всяких клубничных штучек охочи ужасно, навар будет знатный. С этими мыслями купец в аккурат к чаю завернул в знакомый переулок, где в полуподвальном помещении располагалась знаменитая на весь уезд типография Марка Моисеевича.

Сам издатель, человек с вечно перепачканными типографской краской пальцами и пронзительным взглядом прожженного дельца, встретил Хаима за конторкой, попыхивая дешевой папиросой.

— Здорово, Хаим Абрамович! С чем пожаловали? Неужто сукно бракованное подсунули в Галиции? — с усмешкой встретил гостя Марк Моисеевич. — Какое сукно, батюшка! — загадочно улыбнувшись, купец извлек из-под мышки потертый номерок The Madison Institute Newsletter и гордо швырнул его на конторку. — Глянь-ко, какая штука. Из самого Нового Света доставлена. Картинки — пальчики оближешь! Настоящая американская клубничка для уездного просвещения. Переведем, тиснем тысячным тиражом — озолотимся!

Марк Моисеевич подтянул к себе брошюру, надел пенсне на нос и принялся листать пожелтевшие страницы. Гравюры с изображением супружеских баталий в ночных рубашках и чертежи кроватных маневров заставили издателя хмыкнуть и плотоядно облизать губы. Штука действительно была занятная. Но когда издатель вгляделся в ряды латинских букв, лицо его постепенно вытянулось, а азарт сменился глубоким унынием.

— Послушай, Хаим, ты в своем уме? — развел руками Марк Моисеевич, постукивая пальцем по обложке. — Здесь же не по-нашему написано! Это же бусурманская грамота. Ни единой живой русской буквы, сплошная тарабарщина и абракадабра! Кто ж ее купит, если тут вместо текста сплошные «дай литл, дай рекли»? Этак мы с тобой, братец, не барыши получим, а убыток да конфуз перед публикой.

Купец опешил, почесал окладистую бороду и растерянно заморгал: — Как не по-нашему? Совсем? И ни слова про любовь? — Ни слова, голубчик, — вздохнул издатель, чувствуя, как ускользает верная прибыль. — Тут разумение особое надобно.

Потоптавшись на месте, Марк Моисеевич решительно хлопнул ладонью по столу:

— Погоди-ка. Дело темное, заморское, вдруг тут крамола какая или государственная тайна под видом постельных картинок запрятана? Надо бы проконсультироваться у человека знающего.

Недолго думая, издатель запер лавку на ключ и вместе с расстроенным Хаимом отправился к околоточному надзирателю Прохору Игнатиевичу, чей участок находился всего в двух шагах, за пожарной каланчей.

Прохор Игнатиевич, здоровенный усатый унтер-офицер в отставке, сидел за столом и как раз лузгал семечки, разбирая жалобы местных торговцев на воровство кур. Увидев визитеров с подозрительной бумажкой в руках, околоточный тотчас нахмурился, придавив усы суровым взглядом:

— Что за бумага? Какого лешего по чужим уездам всякую макулатуру собираете? А ну, подай сюда!

Марк Моисеевич почтительно положил нью-йоркское издание перед блюстителем порядка. Прохор Игнатиевич повертел брошюру, уставился на латинские вензеля, потыкал в них пальцем, почесал затылок под фуражкою и изрек вердикт истинного государственного мужа:

— Письмена заграничные, басурманские. Шпиёнские штучки, не иначе. Гляди-ко, чертежи какие-то черные — точно планы наших казарм или стратегических дорог! Без перевода тут делать нечего. Но в казенном управлении за такое голову оторвут. Тут надобно человека благородного да образованного сыскать, чтобы перевел каждую строчку на чистый великорусский язык. Иначе я эту лавочку прикрыть велю за распространение неразрешенных субстанций!

Подглава 2. Консилиум у генеральши: Поняв, что дело пахнет англичанами и большой интригой, Марк Моисеевич несет брошюру к генеральше Анне Павловне Корф, у которой имеется редкий англо-русский словарь и репутация самой образованной дамы в уезде.

Выйдя от околоточного надзирателя с чувством легкого испуга и тяжелого недоумения, Марк Моисеевич и купец Блюмкин остановились посреди мостовой. Оставлять затею с изданием столь многообещающей книжицы издатель не желал всей душой — нутром чуял: проскуровская общественность за этот трактат все рубли отдаст. Но кто в уезде способен осилить проклятый английский язык? В гимназии учителя немецкий с горем пополам преподавали, а французский еще помнили старые помещики, но чтобы английский...

И тут Марка Моисеевича осенила блестящая мысль, достойная лучших умов столичных издательств.

— Анна Павловна! — вскричал издатель, хлопнув себя по лбу так громко, что проходящий мимо извозчик испуганно дернул за вожжи. — Какая еще Анна Павловна? — не понял Хаим. — Генеральша Корф, вдова покойного генерал-майора! Она же у нас на всю губернию первая эрудитка. Всю жизнь по заграницам ездила, в Петербурге балы давала, в библиотеке у нее книг — не перечесть. И, батюшки ты мои, у нее же в кабинете стоит тот самый редкий толстенный англо-русский словарь издания Иоанна Павлова, привезенный прямо из Лондона! Ей сам бог велел разобраться в этой заморской абракадабре.

Сказано — сделано. Не откладывая дело в долгий ящик, Марк Моисеевич облачился в свой лучший сюртук, взял под мышку злосчастную американскую брошюру и прямиком направился к двухэтажному кирпичному особняку генеральши, что возвышался на тихой и чистой Дворянской улице.

Слуга в ливрее не сразу хотел пускать простого типографщика к барыне, но Марк Моисеевич умел находить подход к нужным людям: пара хитрых слов о «важнейшем секретном поручении, касающемся благосостояния всего уездного дворянства», и вот он уже переступает порог просторного генеральского кабинета, пропахшего старой кожей, дорогим табаком и лавандой.

Сама Анна Павловна Корф, дама внушительных лет, с благородной сединой в высокой прическе и с лорнетом на ленте, воссежала в глубоком вольтеровском кресле. Выслушав сбивчивый рассказ издателя о находке купца Блюмкина и взглянув на заморские картинки через лорнет, генеральша слегка порозовела, но вида не подала. Женский ее инстинкт с первой же секунды уловил здесь такую интригу, перед которой меркли все политические новости из Санкт-Петербурга.

— Английский язык, говорите? — строго, но с явным любопытством произнесла Анна Павловна, смыкая губы. — Весьма пикантно-с. Пожалуй, в моих закромах найдется тот самый лондонский словарь. Делать нечего, Марк Моисеевич, оставляйте вашу макулатуру на моем столе. Посмотрим, чему там учат американских девиц за океаном. Только условие: без меня ни слова никому! Дело пахнет большой уездной сенсацией.

Глава 3. Ученический перевод и дамский заговорПодглава 1. Труды в усадьбе Корф: генеральша привлекает к переводу молодую и знающую языки учительницу гимназии; дамы битый час ломают головы над чужеземными терминами, багровея от откровенности американских советов.

В усадье генеральши Анны Павловны Корф, что мирно дремала в тени вековых лип на тихой Дворянской улице, пахло дорогим английским чаем, сургучом и той особой старорежимной чистотой, какую теперь днем с огнем не сыщешь в шумном, запыленном торговом Проскурове. Сюда, в полутемный кабинет с высокими окнами и тяжелыми бархатными портьерами, после долгих и осторожных уговоров была доставлена девица Софья Петровна — недавняя выпускница столичных педагогических курсов, преподававшая французский и немецкий языки в местной женской прогимназии. Особа благоприемлемая, тихая, всегда затянутая в глухое черное платье с белым воротничком, она и помыслить не могла, в какую сомнительную авантюру втягивает ее почтенная генеральша.

Дверь кабинета была тщательно заперта на массивный латунный засов. Сама Анна Павловна восседала в глубоком вольтеровском кресле, поигрывая массивным золотым лорнетом на шелковом шнурке. Перед ними на полированном дубовом столе лежал тот самый заморский номерок нью-йоркского издания The Madison Institute Newsletter, изданный осенью девяносто четвертого года, а рядом — тяжелый, обитый потрепанной телячьей кожей англо-русский словарь Иоанна Павлова, изданный в Санкт-Петербурге еще во времена николаевского царствования.

— Ну-с, голубюшка Софья Петровна, приступайте, — повелительным тоном произнесла генеральша, делая жест рукой в сторону заграничной макулатуры. — Марк Моисеевич нам голову заморочил, околоточный надзиратель чуть в острог за шпионаж не уволок, а вся правда кроется в этих строчках. Читайте же вслух, не соизвольте смущаться. Мы здесь люди взрослые, виды видавшие.

Софья Петровна зарделась так густо, что даже кончики ее аккуратных ушей стали ярко-малиновыми. Трясущимися пальцами она подтянула к себе брошюру, вгляделась в убористый латинский шрифт и забормотала, еле слышно переводя первый попавшийся абзац:

— Э-э… Ваше превосходительство… Тут сказано… «Для чувствительной девушки, имевшей счастье получить правильное воспитание… по иронии судьбы день свадьбы — самый счастливый и самый ужасный день жизни». Хм… «Положительной стороной является сама свадьба, а отрицательная — это брачная ночь, во время которой невеста должна, так сказать, заплатить за музыку…»

Генеральша одобрительно хмыкнула, заложив палец за бокал с прохладной лимонной водой:

— Ишь ты! «Заплатить за музыку»! Как изъясняются заокеанские филантропы! А ну-ка, переверните страницу, что там пишут про супружеские обязанности? Нам нужна соль, барышня, самая соль!

И тут началось такое, от чего у бедной учительницы гимназии едва не закружилась голова. Перелистывая пожелтевшие страницы под бдительным оком генеральши, Софья Петровна продиралась сквозь дебри англо-саксонской терминологии, то и дело спотыкаясь на незнакомых медицинских и физиологических оборотах. Старый словарь пятидесятилетней давности категорически отказывался переводить заокеанские премудрости приличными словами. Приходилось импровизировать, подбирать эвфемизмы, сгущать краски и багроветь от стыда при каждом новом повороте американской мысли.

— Читайте дальше, Софьюшка, не останавливайтесь! — подгоняла генеральша, у которой в глазах от предвкушения скандала загорелся хищный блеск. — Что там насчет частоты и правил обращения с мужем?

И учительница дрожащим, но звонким голосом продолжала зачитывать пассажи о «правиле трех «да»: давать мало, давать редко и, главное, давать неохотно», о спасительных мигренях, внезапных приступах тошноты и ночных походах в уборную за час до супружеского приставания. По мере того как переводились строки о том, как мудрая жена должна пресекать любые попытки мужа проявить нежность, как положено заворачиваться в плотные фланелевые ночные рубашки и лежать на кровати бревном, чтобы не подать мужу ни малейшего знака одобрения, кабинет генеральши наполнялся странной атмосферой. Напряжение сменялось изумлением, а затем — тихим, зловещим и совершенно неудержимым женским хохотом, который барышини с трудом сдерживали, прикрывая рты кружевными платками. Это был настоящий заговор против векового уездного патриархата.

Глава 3. Ученический перевод и дамский заговорПодглава 2. Вердикт проскуровского женского общества: обсуждение текста за чашкой чая приводит местных дам в неописуемый восторг — они решают, что это лучшее руководство по усмирению мужского нрава из всех существующих на свете, и заказывают Марку Моисеевичу тайный тираж.

Когда последние строчки нью-йоркского трактата были аккуратно переведены на чистый русский язык и занесены в тетрадь с сафьяновым переплетом, генеральша Анна Павловна Корф распорядилась подать к столу свежий чай из серебряного самовара, сдобренный душистым липовым медом и тончайшими ломтём лимона. Но пить чай в тишине уединения дамам уже не терпелось. В тот же вечер в просторной гостиной усадьбы на Дворянской улице состоялось экстренное, строго конспиративное заседание неофициального женского комитета города Проскурова.

На это тайное собрание, затаив дыхание и опасаясь разоблачения со стороны своих благоверных, собрались самые уважаемые матроны уезда: супруга местного судьи, владелица модной галантерейной лавки с Александровской улицы и, разумеется, бдительная жена околоточного надзирателя Прохора Игнатиевича. Заседание началось без лишних предисловий. Генеральша Корф, облаченная в строглое шелковое платье и блистая золотым лорнетом, водрузила тетрадь с переводами посреди стола, словно священный манускрипт, и велела молодой учительнице Софье Петровне зачитать самые вопиющие и полезные места из американского издания.

С первых же прочитанных строк гостиная огласилась таким громким, раскатистым и победным женским смехом, что стоявший в прихожей верный слуга испуганно перекрестился, решив, что барыни замышляют государственную измену. Но никакой измены не было — зрело нечто гораздо более опасное для спокойствия уездных мужей.

— Погодите-погодите, милочка! — перебила чтение жена судьи, всплеснув руками и утирая выступившие от смеха слезы. — Вы хотите сказать, что американские дамы на полном серьезе советуют ссылаться на головную боль и затевать нудные разговоры о закупке картофеля прямо после окончания сего процесса? О, пресвятая дева Мария! Да ведь это же гениально в своей простоте! Мой Павлуша вечно требует ласки именно тогда, когда у меня ноги гудят после базара. Теперь я буду действовать строго по заокеанскому уставу: ночная рубашка до подбородка, полная темнота и лекции о дефиците гречки в бакалейных лавках!

Жена околоточного надзирателя подхватила беседу с не меньшим энтузиазмом, азартно постукивая чайной ложечкой о блюдечко:

— А фраза про «две короткие соитии в неделю» в первые месяцы? Ах, подруги мои, да это же готовый закон для нашего уезда! Мой Прохор Игнатиевич целыми днями гоняется за воришками, а вечером приходит домой с таким видом, будто весь мир держит на плечах и ему все дозволено. С завтрашнего дня я лично займусь сокращением этой частоты до одного раза в месяц, ссылаясь на слабые нервы и предписания столичных профессоров. Пусть знает американские стандарты гигиены!

Дамы горячо спорили, зачитывали отрывки повторно, восхищались прозорливостью заокеанских авторов и сходились в одном: эта брошюра — не просто забавный курьез, а самое мощное и эффективное оружие в вековой войне между мужским деспотизмом и женской независимостью. Ни одна кулинарная книга или сборник домоводства не шли ни в какое сравнение с этим фундаментальным трудом по усмирению домашнего тирана.

Когда страсти немного улесли, встал закономерный вопрос: что делать с переводом дальше? Держать такое сокровище взаперти было преступлением перед всем женским полом Проскурова. Единогласно было решено издать трактат отдельной брошюрой, но так, чтобы мужья ни о чем не догадались. Для этого немедленно призвали ожидавшего в передней издателя Марка Моисеевича.

Бедный типограф вошел в гостиную с замирающим сердцем, опасаясь гнева генеральши за столь пикантную тему. Но дамы встретили его как долгожданного спасителя отечества. Анна Павловна величественным жестом протянула ему исписанную тетрадь:

— Вот вам рукопись, Марк Моисеевич. Перевод окончен. Требуем отпечатать сие творение в вашей типографии в строжайшем секрете, тиражом ровно в тридцать экземпляров, в скромных серо-зеленых обложках, чтобы не привлекать лишнего внимания цензуры и мужей. Деньги вперед. Спасите проскуровские семьи от избытка чувств и неразумных требований!

Марк Моисеевич, едва взглянув на заголовок и предвкушая невероятный коммерческий успех среди местных матрон, низко поклонился барыням. Сделка века состоялась, и колеса проскуровской типографии были готовы закрутиться с новой, невиданной доселе силой.

Глава 4. Единственное спасение и победа чистотыПодглава 1. Печать секретного тиража: Марк Моисеевич с подмастерьем Миткой спешно верстают «Трактат о супружеском долге», предвкушая неслыханные барыши и скандал на весь уезд.

В полуподвальном помещении проскуровской типографии Марка Моисеевича в те дни стоял такой густой и удушливый туман из табачного дыма, паров типографской краски и керосинового чада, что, казалось, можно было вешать топор. Свечи горели и днем, и ночью, ибо крошечные оконца полуподвала, выходившие прямо на уровень грязной мостовой Александровской улицы, почти не пропускали света. Зато работа кипела с лихорадочным, почти революционным энтузиазмом. Сам издатель, засучив рукава замасленной рубахи, с сигарой в зубах метался от кассы с литетрами к наборному столу, лично контролируя выкладку каждой строчки заветного перевода.

Его верный помощник и подмастерье Митка, рыжий, вечно перемазанный черной краской парень с бесконечным запасом уездных байок, то и дело подавал свинцовые буквы, помогая собирать строки на гранке. На столе лежали аккуратно исписанные листы генеральского перевода, озаглавленные звучно и солидно: «Трактат о супружеском долге, или Руководство к благоразумному охлаждению домашних страстей, сочиненное американскими учеными мужьями и переведенное для пользы отечественных семейств».

Марк Моисеевич бережно раскладывал строчки в верстатке, предвкушая невиданный коммерческий триумф. В его прожженной издательской голове уже выстраивались ряды цифр, сулившие баснословный барыш.

— Гляди-ка, Митька, какая формулирочка! — приговаривал издатель, любовно поправляя пинцетом перевернутую литеру. — Это же не просто бумага, это чистейшее золото! Купцы за такое издание последние ассигнации отдадут, а наши уважаемые матроны скупят весь тираж в три счета, как только мы дадим отмашку на печать.

Митка утирал со лба черную потную каплищу, ухмылялся до ушей и только поддакивал, аккуратно постукивая кияночкой по деревянной рамке наборной формы:

— И то правда, барин! Проскуровские мужья давеча поодиночке в бане хвалились, будто у них дома тишь да благодать. А как пойдут по уезду эти американские правила про ночные рубашки да про мигрени — тут-то во всех домах бунт и начнется! Зато какой спрос будет, эх, какой спрос!

Издатель строго приказал подмастерью держать язык за зубами и пока что ни в коем случае не подходить к печатному станку. До самой печати еще было далеко — предстояло тщательно выверить каждую запятую, проверить набор на предмет опечаток и, главное, дождаться условного сигнала от самой генеральши Корф, которая обещала лично просмотреть верстку перед тем, как запустить громоздкий железный агрегат в работу.

Ни один лишний лист не должен был сойти с пресса раньше времени, чтобы не привлечь ненужного внимания местных властей и бдительного околоточного.

Пока же набор аккуратно фиксировался в раме и занимал почетное место на оживленном столе наборщика. Воздух в типографии был буквально насыщен ароматом грядущего грандиозного скандала, который неминуемо должен был грянуть над тихим, сонный Проскуровом, стоило лишь этому американскому трактату покинуть стены наборного цеха. Марк Моисеевич чувствовал себя истинным просветителем провинции, хотя в глубине души отчетливо понимал: за просвещение такого рода уездные мужья готовы были оторвать ему голову. Но в предвкушении барышей издатель был готов рискнуть собственной шевелюрой, методично продолжая ювелирную работу над строками исторической верстки.

Глава 4. Единственное спасение и победа чистотыПодглава 2. Крушение надежд на Александровской: когда старый печатный станок говорит свое веское и окончательное слово.

Набор был выверен до последней запятой, рама туго затянута клиньями, а пачка чистой серо-зеленой бумаги уже гордо возвышалась на подставке, ожидая своего часа. Марк Моисеевич, чувствуя себя триумфатором уездного просвещения, с победным видом стер пот со лба и кивнул верному подмастерью.

— Ну, Митька, с богом! — скомандовал издатель, предвкушая небывалые барыши и будущий переполох в домах проскуровских обывателей. — Давай-ка, родимый, пускай станок в ход. Начинаем печать исторического тиража!

Митка, радостно ухмыляясь и предвкушая скорую прибыль, с привычным удалью взялся за тяжелую чугунную рукоять маховика. Немецкий печатный станок системы старика Кенига, приобретенный Марком Моисеевичем еще на заре его издательской карьеры у разорившегося житомирского литографа, скрипел, стонал, но поначалу послушно сдвинулся с места. Тяжелый железный вал со скрежетом покатился по направлению к наборной форме, смазанной свежей типографской краской.

Но едва первый лист бумаги коснулся металлической литеры, как в недрах древнего чугунного агрегата раздался жуткий, нечеловеческий металлический скрежет, от которого у обоих печатников кровь застыла в жилах. Станок словно споткнулся о невидимую преграду. Раздался оглушительный треск, похожий на ружейный выстрел, и тяжелая чугунная шестерня, прослужившая верой и правдой тридцать с лишним лет, неожиданно раскололась пополам. Металлические осколки со звоном брызнули в стороны, один из них пролетел в сантиметре от уха перепуганного Митки и звонко вдребезги разнес единственную лампу, погрузив полуподвал в густой полумрак. Рукоять маховика бешено закрутилась в обратную сторону, едва не вывернув подмастерью суставы на руках.

Движущие части станка разлетелись со страшной силой: один из рычагов согнулся дугой, ремни привода лопнули с сухим треском, а из недр старого агрегата повалил густой серый дым вперемешку с брызгами машинного масла. Станок заклинило намертво — так окончательно, бесповоротно и трагически, как может заклинить только механизм, давно выработавший свой ресурс, отработавший все мыслимые сроки амортизации и державшийся честным словом да пудами солидола.

В повисшей в полуподвале зловещей тишине слышно было лишь то, как тяжело и прерывисто дышат оба перепуганных заговорщика. Марк Моисеевич медленно снял замурзанное пенсне, опустил глаза на груду искореженного железа, в которую в одно мгновение превратился весь его грандиозный коммерческий план, и сокрушенно покачал головой.

— Ну вот, Митька… — тихо и трагически промолвил издатель, глядя на дымящиеся обломки. — Кажется, американские заунывные советы о том, как портить мужьям жизнь, останутся в единственном экземпляре. Старичок наш приказал долго жить. Видимо, даже железо в нашем городе не выдержало покушения на священные устои семейного счастья!

Глава 4. Единственное спасение и победа чистотыПодглава 3. Катастрофа в полуподвале и экстренный визит к околоточному: когда американская наука разбивается о проскуровский чугун.

Деньги за тираж от генеральши Корф и разгоряченных дам уже лежали в тяжелом железном ящике под конторкой Марка Моисеевича, приятно оттягивая душу издателя весомыми серебряными рублевиками и шуршащими кредитками. Задаток был взят честно, аванс получен сполна, и благородное женское общество Проскурова уже предвкушало скорую победу над уездным патриархатом. Но что толку в деньгах и авансах, когда старый немецкий станок системы Кенига, испустив последний маслянистый вздох, превратился в груду бесполезного металлолома?

Марк Моисеевич стоял посреди полуподвала, держа в руках обломанный рычаг, и с ужасом глядел на заклинивший агрегат. Митка тем временем водил огарком свечи вокруг треснувшей чугунной станины, словно доктор у постели безнадежного больного.

— Всё, барин, приплыли, — глухо произнес подмастерье, вытирая сажу со лба. — Тут не то что тираж в триста экземпляров — тут и листовку революционную не напечатаешь. Зубья на шестерне срезало подчистую, вал повело, а станина треснула от старости. Он свое отслужил еще при Александре Освободителе, а теперь окончательно преставился.

Издателя бросило в холодный пот. Деньги-то взяты! И не у кого-нибудь, а у самой генеральши Корф и жен околоточного с судьей. Если они узнают, что грандиозный заговор по усмирению мужей сорвался из-за сломанной железяки, разгневанные матроны устроят в типографии такой погром, по сравнению с которым турецкое нашествие покажется детским утренником.

Почесав в затылке и лихорадочно соображая, как спасти честь фирмы и собственный капитал от женского гнева, Марк Моисеевич принял единственно верное решение. —

Одевайся, Митька, туши свечи, — решительно бросил издатель, натягивая поверх замасленной рубахи суконный сюртук. — Идём сдаваться. Вернее, не сдаваться, а искать высочайшего содействия. — К кому это? — испуганно моргнул подмастерье. — К кому, к кому… К Прохору Игнатиевичу! Кто у нас в городе главный блюститель порядка и специалист по чрезвычайным происшествиям? Околоточный нас либо в арестантские роты упечет за мошенничество с чужими авансами, либо придумает, как выкрутиться из этой каверзной истории. Другого выхода нет.

Через десять минут издатель с бледным лицом и трясущимися руками уже стучал в дверь каморки околоточного надзирателя за пожарной каланчой. Прохор Игнатиевич, мирно допивавничавший вечерний чай с баранками, с удивлением посмотрел на ночных визитеров.

— Вы чего это, Марк Моисеевич, лицом с лица спали? — подозрительно прищурился околоточный, крутя в руке массивный ус. — Неужто заморская бумага оказалась государственной крамолой? Аль шпионы прусские объявились?

Издатель, тяжело вздохнув, рухнул на стул и начал сбивчивый, но страшный рассказ о случившемся. Он поведал о том, как заговорщицы-дамы заказали тайный тираж американского трактата, как деньги были успешно получены и спрятаны в сейф, и как в самый ответственный момент верный печатный станок издал прощальный хрип, разорвав шестерни в клочья.

— Помилосердствуйте, Прохор Игнатиевич! — заламывая руки, молил издатель. — Станок вдребезги, тираж горит, а барыни через три дня требуют готовые брошюры на стол! Если они поднимут шум, меня ждет гражданский суд, позор и полное разорение. Спасите отца родного, подскажите, как быть! Куда бежать? Где в нашем Проскурове сыскать литейщика или мастера по чугунному литью, способного оживить эту немецкую развалюху?

Околоточный надзиратель выслушал исповедь издателя, отпил из блюдечка остывший чай, смачно хрустнул баранкой и вдруг неожиданно раскатисто и басовито хохотнул, хлопнув себя по колену:

— Ишь ты! Американская наука, говоришь? Против наших проскуровских чугунных традиций поперла и обломала зубы! То-то моя благоверная третий вечер ходит какая-то странная, всё на меня косится и ночную фланелевую рубашку из сундука вытягивает... Так это вы, братец, ей такую идею подкинуть хотели?

Марк Моисеевич испуганно вжался в стул, ожидая ареста, но Прохор Игнатиевич вдруг посерьезнел, хитро прищурился и, понизив голос до заговорщицкого шепота, произнес:

— Ладно, паникер. В тюрьму мы тебя пока сажать не будем — мне дома скандалы от собственной жены тоже ни к чему. Мастера по чугуну в уезде есть, но починить эту твою немецкую шарманку за три дня не сможет даже сам архистратиг Михаил. Тут думалка другая нужна, купеческая…

Глава 4. Единственное спасение и победа чистотыПодглава 4. Экстренная командировка в Каменец-Подольский: когда служебный долг спасает от издательского краха.

Прохор Игнатиевич уже открыл было рот, чтобы выдать Марку Моисеевичу мудрый уездный совет насчет того, как можно было бы временно замять скандал с заграничным тиражом, как вдруг дверь околотка отворилась с резким скрипом. На пороге возник писарь с распечатанным казенным конвертом в руке, тяжело дыша от быстрой ходьбы. Лицо у писаря было озабоченным, а в глазах читалась та особая чиновничья тревога, которая всегда предвещает скорые хлопоты для начальства.

— Ваше благородие, срочная депеша из губернии! — выпалил писарь, вытягиваясь во фрунт. — Из самого Каменец-Подольского управления!

Околоточный надзиратель нахмурился, взял конверт, быстро пробежал глазами сухие казенные строки, написанные фиолетовыми чернилами, и тяжело вздохнул, поскребшись в затылке под фуражкой. Судьба вновь делала крутой вираж в уездных делах Проскурова.

— Ну вот, приплыли, — проворчал Прохор Игнатиевич, откладывая бумагу на стол. — Накликали беду. Предписывают мне в срочном порядке, через день, явиться лично в Каменец-Подольский, в главное губернское полицейское управление, с годовым отчетом о состоянии вверенного участка, о поимке воришек и о благонадежности обывателей. Бумаги годовые затребовали досрочно, ревизия строгая идет!

Для Марка Моисеевича эта новость прозвучала как музыка небесных сфер, как неожиданное спасение утопающего посреди бушующего океана. Издатель мгновенно сообразил, какой чудесный зигзаг судьбы нарисовался перед его разоренной типографией. Раз околоточный уезжает в губернию, значит, надзор временно слабнет, сроки сдачи секретного тиража автоматически отодвигаются на неопределенный неофициальный срок, а у самого издателя появляется драгоценное время на поиски толкового литейщика или хотя бы на то, чтобы придумать убедительную отговорку для разгневанных генеральских дам.

— Спаситель вы наш, Прохор Игнатиевич! — вскричал издатель, чуть не бросаясь обнимать сурового унтер-офицера. — Да это же перст свыше! Каменец-Подольский — город великий, там вам и отчеты примут, и душу отведете от наших мелких проскуровских дрязг. А станок… Ну что ж, постоит станок, подождет вашего возвращения.

Околоточный подозрительно прищурился на радостного издателя, но спорить не стал — сборы в губернию требовали хлопот, а перспектива уехать из Проскурова подальше от надвигающегося женского бунта из-за американских ночных рубашек казалась ему не самой худшей идеей.

— Ладно, черт с вами, — махнул рукой Прохор Игнатиевич. — Поеду в Каменец, буду отчетами отбиваться. Но гляди мне, Марк Моисеевич, чтоб пока меня нет, город из-за твоих заморских картинок на воздух не взлетел! Вернусь из губернии — спрошу за каждую шестерню и за каждую строчку американской ереси.

Так Проскуров замер в ожидании большой поездки околоточного надзирателя, а разбитый печатный станок системы Кенига остался мирно почивать в полуподвале, покалеченный, но непреклонный страж традиционного семейного покоя.

Глава 4. Подольские хроники, или Каменецкие конфискацииПодглава 5. Бумажная круговерть в Каменец-Подольском губернаторском управлении: от разрешения мещанину Гликину до внезапного визита чиновника Тимашевского и испуга местного полицмейстера.

Пока наш проскуровский околоточный надзиратель Прохор Игнатиевич трясся в почтовом дилижансе по ухабистой дороге в губернский центр с годовыми отчетами, сам Каменец-Подольский жил своей сложной, чиновной и донельзя зарегулированной жизнью. Канцелярия Подольского Губернатора Гудим-Левковича гудела, словно растревоженный улей. Здесь вечно что-то разрешали, запрещали, переводили из дома в дом и брали подписки о личной и имущественной ответственности.

Еще в апреле семьдесят восьмого года фото-типография Михаила Гейма получила свидетельство на словолитную мастерскую, а к лету развернулась настоящая драма с передачей типографии от братьев Берко и Абрамка Койнов бывшему учителю Каменецкого еврейского казенного училища, мещанину Месселю Абрам-Юделиовичу Гликину. Вице-губернатор Дуцкой-Соколинский лично требовал собирать сведения о благонадежности Койнов и гражданской правоспособности Гликина.

Губернатор Гудим-Левкович лично подписывал суровые предписания: вручить свидетельство только под личную расписку, взять гербовые марки по пять копеек, составить опись всем типографическим принадлежностям и держать ухо востро по Высочайше утвержденным правилам о печати от шестого апреля 1865 года.

Мессель Гликин, человек деятельный и непоседливый, метался по городу в поисках лучших условий. Сначала он перевез типографию из дома купца Иосифа Бромрмана в дом купца Исаака Голденберга на Соборной улице. Полицмейстер лично ходил проверять, достаточно ли там места для полицейского надзора. Едва устроившись у Голденберга, Гликин доставил из Одессы, из знаменитой словолитни А. Шульца, двадцать два пуда и двадцать четыре фунта различных шрифтов. Губернатор тут же направил старшего чиновника особых поручений Тимашевского освидетельствовать железо и свинец.

Не успели высохнуть чернила на том акте, как в январе семьдесят девятого года неугомонный Гликин снова затеял переезд — на сей раз в дом дворянки Каролины Бзълецкой на центральной улице в первой части города. И снова полицмейстеру пришлось идти на осмотр. И снова из Одессы, от того же Шульца, пришла посылка: еще три пуда десять с половиной фунтов новых шрифтов и материалов.

Тут-то и разыгрался главный каменецкий фарс, в который совершенно некстати угодил прибывший из Проскурова околоточный надзиратель.

Младший чиновник особых поручений Тимашевский назначил осмотр новых шрифтов на четырнадцатое января, ровно в час дня. Но у каменецкого полицмейстера случилась непредвиденная духовная оказия: Преосвященный Маркол назначил первое свое служение и официальный прием должностных лиц ровно на то же самое время. Положению околоточного и чести мундира не позволяло прогулять архиерейский прием. Полицмейстер заранее написал Тимашевскому официальное отношение с просьбой перенести ревизию свинцовых литер на шестнадцатое число.

Но гордый чиновник Тимашевский счел присутствие полицмейстера излишеством, оскорбительным для его чиновной гордости. Не дожидаясь ни благочинного приема, ни самого полицмейстера, он гордо отправился в типографию Гликина на квартиру к дворянке Бзълецкой, самостоятельно пересчитал все пуды шрифтов и в одиночку составил итоговый акт.

Полицмейстер, узнав о столь вопиющем самоуправстве, схватился за голову. По уставу полагалось совместное присутствие, взаимная ответственность и строгий двойной контроль над казенным свинцом! Чувствуя, что пахнет служебным скандалом и разносом от самого губернатора Гудим-Левковича, полицмейстер немедленно уселся за стол и накатался развернутый рапорт о том, что он «никак не мог выполнить приглашение по случаю служебных занятий в церкви у Преосвященного».

Губернская канцелярия замерла в ожидании грозы. В этот самый момент в Каменец-Подольское губернское управление и явился наш проскуровский гость — околоточный надзиратель Прохор Игнатиевич, привезший свои годовые отчеты и мечтавший лишь о том, чтобы поскорее переждать уездную бурю с американскими ночными рубашками.

Но бюрократическая машина губернии сработала мгновенно. Раз в каменецких типографиях творится такое бесчинство с несанкционированными шрифтами от Шульца и несогласованными актами чиновника Тимашевского, под удар попало вообще всё подозрительное железо, свинец и бумага, оказавшиеся в поле зрения полиции в эти дни.

И пока Прохор Игнатиевич тщетно пытался сдать свои отчеты в канцелярию, суровый вердикт навис не только над каменецкими шрифтами, но и над всеми сомнительными бумагами уезда.

Все конфисковывается и помещается до выяснения обстоятельств на склад полицейского управления... Включая, разумеется, и ту самую злополучную пачку американского перевода о супружеском долге, которую Прохор Игнатиевич от греха подальше захватил с собой из Проскурова, надеясь сдать в архив или сжечь в печке до возвращения генеральских жен.

Глава 4. Подольские хроники, или Каменецкие конфискацииПодглава 6. Прохор Игнатиевич как ангел-спаситель типографии: казённое железо меняет прописку, а американские ночные рубашки получают путёвку в жизнь.

Сдав свои многострадальные годовые отчеты в Каменец-Подольское губернское управление и выслушав от чиновников пару ласковых за медлительность, околоточный надзиратель Прохор Игнатиевич не спешил паковать чемоданы обратно в Проскуров. Помня о данном в полуподвале обещании помочь Марку Моисеевичу с развалившимся станциком, а также о той самой конфискованной из-за каменецкой неразберихи пачке американского перевода, околоточный решил зайти с козырей к собственному начальству. В конце концов, лежавшие на полицейском складе изъятые типографские принадлежности и обломки мешали ревизии не меньше, чем чиновник Тимашевский.

Прохор Игнатиевич заглянул в кабинет к высокому губернскому начальству, выложил на стол конфискованную брошюру про «супружеский долг» и аккуратно завел издалека разговор о нуждах вверенного ему отдаленного Проскуровского участка. Любопытство начальства взяло верх: чиновники полистали пикантные страницы, вникли в суть американских наставлений о ночных рубашках и, оценив тонкий юмор ситуации, разразились благодушным смехом.

Посовещавшись между собой и прикинув, что Проскуров — глушь периферийная, добираться туда с ревизиями долго, трудно и ухабисто, а склады и так забиты всяким конфискатом от мещанина Гликина и словолитни Шульца, начальство приняло соломоново решение.

— Слушай, Прохор Игнатиевич, — утирая слезы от смеха, произнес старший чин. — Забирай-ка ты весь этот металлолом, шрифты и станок со склада к чертовой матери. Оформим всё как положено по описи, за символическую малую плату в пользу казны. Пусть этот твой проскуровский типографщик Марк Моисеевич чинит, собирает и печатает. Но есть условие: выдадим тебе под расписку строго определенное количество чистой бумаги для печатания сей брошюры, часть доходов от которой пойдет прямой отчетностью в пользу каменец-подольского полицейского управления. Понял выгоду? И волкам сытно, и овцы целы, и казне копеечка на чай!

Прохор Игнатиевич только зааплодировал про себя. Бумаги были оформлены по всей форме, с гербовыми печатями и подписями. Заплатив из собственного кармана скромную пошлину (околоточный отлично понимал, что в Проскурове он содерет с перепуганного Марка Моисеевича втрое больше за хлопоты и риск), предприимчивый унтер-офицер получил в свое распоряжение солидный обоз.

На следующий день к воротам полицейского склада подкатила крепкая крестьянская телега, запряженная парой сытых казенных лошадей, с бородатым угрюмым кучером на облучке. В помощь Прохору Игнатиевичу выделили двух исправных околочных стражников с ружьями — для солидности и сохранности груза.

На телегу погрузили всё до последнего винтика: тяжелые чугунные станины, новенькие пуды свинцовых шрифтов из одесской словолитни Шульца (те самые, из-за которых переругался Тимашевский), разбитые детали старого станка и пачку заветного американского перевода в серо-зеленой обертке.

Дорога назад в Проскуров тяглась долго, телега скрипела под тяжестью железа, лошади мерно покачивали ушами, а Прохор Игнатиевич сидел на козлах рядом с кучером, покуривая трубку и победно ухмыляясь в усы. Он вез в родной уезд не просто контрабандный груз и чугунный лом — он вез залог всеобщего семейного мира, долгожданного порядка и, конечно же, отличного личного гешефта.

Глава 4. Подольские хроники, или Каменецкие конфискацииПодглава 7. Триумфальное возвращение Прохора Игнатиевича: разгрузка каменецкого железа в полуподвале Марка Моисеевича и трудные будни сборки нового станка.

Осенний утренний Проскуров встретил въехавший на Александровскую улицу полицейский обоз звонким стуком копыт по мостовой и скрипом перегруженных тележных осин. На козлах, победно попыхивая крепкой махоркой, восседал околоточный надзиратель Прохор Игнатиевич, а за телегой шагали те самые два казенных стражника с ружьями, придавая процессии вид чрезвычайной государственной важности.

Кучер круто осадил лошадей прямо у полуподвальной двери типографии Марка Моисеевича. Издатель, заслышав знакомый грохот и выглянув наружу сквозь грязное оконце, едва не выронил из рук наборный пинцет. Бледен лицом, с трясущимися коленями, Марк Моисеевич вылетел на крыльцо, ожидая худшего — ареста, опечатывания конторы и немедленного суда за сорванный тираж.

— Ну что, издатель, дождался гостя из губернии? — басовито хохотнул Прохор Игнатиевич, спрыгивая с телеги и отряхивая полы шинели. — Принимай товар! Каменец-Подольский склад теперь у нас на подряде.

Совместными усилиями двух стражников, отчаянно матерящегося подмастерья Митки и самого околоточного, каменецкий груз начали сносить в полуподвал. Под сводами тесного помещения загремели тяжелые чугунные станины, деревянные брусья и — главное сокровище — те самые пуды новеньких свинцовых шрифтов из одесской словолитни А. Шульца, из-за которых в губернии едва не случился министерский скандал с чиновником Тимашевским. Сверху аккуратно положили и заветную пачку переведенного американского трактата.

Когда последний ящик был опущен на земляной пол, настало время коммерческого расчета. Прохор Игнатиевич вынул из кармана блокнот, обсчитал пошлину, гербовые сборы, дорожные расходы за прогон лошадей и, разумеется, заложил сверху солидную маржу за свои личные хлопоты и риск. Марк Моисеевич, глядя на круглую сумму, схватился за сердце и попытался робко поторговаться, но околоточный лишь строго пристукнул пальцем по столу:

— И не думай, Марк Моисеевич! За удовольствие владеть лучшим оборудованием в уезде и спасти свою репутацию перед генеральскими дамами надо платить. Или предпочитаешь, чтобы я доложил Анне Павловне, что ее аванс прогорел вместе со старым станком?

Издатель тяжело вздохнул, полез в свой железный сейф и отсчитал ровно в три раза больше того, что околоточный отдал в Каменец-Подольском. Деньги перекочевали в карман стража порядка, а типография официально получила второе дыхание.

Тут же закипела работа по сборке. Настали самые трудные, потные и матерные дни в истории проскуровского печатного дела. Старый станок системы Кенига пошел на слом, а из каменецких деталей предстояло собрать единый рабочий агрегат. Марк Моисеевич с Миткой не вылезали из полуподвала трое суток. Приходилось подгонять чугунные пазы напильниками, сверлить новые отверстия, центровать тяжелый печатный вал и раскладывать по кассам те самые одесские шрифты Шульца, пахнущие свежим свинцом и заграничной чистотой. На исходе третьих суток, когда лица мастеров почернели от сажи, а одежда пропиталась машинным маслом донельзя, сборка была завершена.

Настал момент истины. Митка заправил в раму свежий набор «Трактата о супружеском долге», закрепил клинья и бережно заложил первый лист чистой серо-зеленой бумаги, выданной полицией под строгий отчет.

— Ну, господин издатель, с богом, — хрипло промолвил подмастерье, осторожно опуская ры

чаг нового механизма.

Чугунный вал плавно, без единого скрипа, прошел по наборной форме. Никаких тебе заклиниваний, треска и разлетающихся осколков! На свет появился идеально четкий, безупречный оттиск первой страницы американского руководства по усмирению домашних страстей.

Марк Моисеевич поднес лист к коптилке, вгляделся в ровные строки и облегченно рухнул на стул, вытирая слезы радости закопченным рукавом. Станок работал как часы. Проскуровский секретный тираж был спасен, а американские ночные рубашки получили законную путевку в жизнь.