Новая Леокада, или Остров Русь-2

Глава 1

НОВАЯ ЛЕОКАДА

Тимофею, Саше, Поле,

Тоне, Томе, Еве, Оле.

И всем настоящим и будущим

детям и внукам.

Предисловие.

О том, как мы замечаем разные странности и приступаем к спасению мира

Мы со Стасом думали, что все наши приключения закончились в детстве, но оказалось, это не так.

В тот вечер, хорошенько пропылисосившись от кошачьей шерсти, мы отправились в кино на очередного «Терминатора». Что Шварценеггера не будет, это мы понимали, все-таки в губернаторах уже побывал, не дело ему по экрану с берданкой скакать, но думали, хотя бы терминаторша из третьей серии будет. Она хоть и тётка, но дерется, и ногами, и руками, только шум стоит.

Но нет, терминаторши тоже не было. А прилетел из будущего какой-то жидкометаллический пацан лет десяти и стал изо всех сил переводить через дорогу старушек и подбирать бездомных собачек.

Мы со Стасом смотрели на это безобразие, выпучив глаза.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил он меня на ухо.

– Это какой-то хитрый ход, – догадался я. – В доверие втирается. Сначала он будет хороший, хороший, а потом как начнет всех мочить...

– Точно, – успокоился Стас, и мы стали смотреть дальше.

Но вот уже полфильма прошло, даже больше, а ничего не изменилось: пацан этот всем только помогал и читал нотации про то, что надо быть добрее. Достал просто. Наконец о том, что прибыл новый терминатор, узнал Джон Коннор и сообщил об этом своей матушке Саре – в психушку, где ж ей еще быть. Та, конечно, сразу сбежала, нашла этого пацаненка и хотела его на каком-то заводе расплющить огромным прессом. Вот это была правильная идея. Единственная за весь фильм.

Но не тут-то было. Мальчуган подарил Саре букетик незабудок и напомнил, что и ее сын тоже когда-то был таким же маленьким. И повернуть рубильник пресса у этой дуры не поднялась рука. Вот так.

Можно было еще думать, что это продолжается «хитрый ход», хотя и подзатянулся… Но слушайте дальше. Когда Сара пошла на завод, она у входа оставила на стрёме Джона – вдруг полиция или еще чего... И когда маленький терминатор вышел оттуда целый и невредимый, Джон сразу решил, что Саре крышка и пальнул в мальца из гранатомета. Но промазал.

А зоркий глаз юного терминатора засек вылетевшую из ствола гранату, высчитал ее траекторию и установил, что она мчится прямиком в серого котенка, который жался у входа в цех. И тогда он прыгнул навстречу гранате, и закрыл котенка своей грудью.

Шарахнуло конечно, котенок юркнул в здание, а пацана разорвало на несколько кусков жидкого металла. И каждый из этих кусочков слился в нового пацана, только в разы поменьше, и теперь их получилась целая орава – штук семь, но совсем уже маленьких, годика по два.

И как давай они все хныкать, хлюпать носами и просить Джона: «Дяденька, дяденька, мы хотим домой…», «Дяденька, а где киса?..», «Дяденька, зачем ты в нас стреляешь, ты же хороший?..»

Тут Джона слеза прошибла, бросил он свою берданку, сел на землю и ревет. А жидкокристаллические дети вокруг него в кружок сбились, и ну его по головке гладить да конфеты в рот ему пихать, откуда только взяли. И выходит с завода Сара. С букетиком. Джон ее как увидел, так от удивления онемел. Она его обняла, а детки-терминаторы завели вокруг них хоровод.

Когда я понял, что это конец фильма, я чуть не заорал: «Верните деньги, гады!» Хотя не в деньгах, конечно, дело… Я посмотрел на Стаса, а у того аж зрачки позеленели, и кулаки сжаты, будто он сейчас в экран влезет и отметелит всех этих микро-терминаторов вместе с Джоном, Сарой, режиссером, оператором и всей съемочной группой.

Тут под какую-то очень знакомую попсовую песенку на английском пошли титры, и в зале стал медленно загораться свет. Мы огляделись по сторонам и не поверили своим глазам. Лица у всех были довольные, счастливые, кое-кто даже подпевал. Да что ж это происходит-то, а?!

Пока по экрану шли титры, мы выползли на свежий воздух, перешли через дорогу и уселись на лавочку в сквере возле кинотеатра. Я ожидал, что Стас начнет возмущаться, но вместо этого он сказал:

– Костя, а ты не заметил, что с людьми вокруг нас вообще что-то не то в последнее время творится? Прямо «глобальное подобрение» какое-то.

– Ну, глобальное оно или не глобальное, это еще рано говорить. Но что-то такое происходит, это факт.

– Да, надо внимательнее понаблюдать, – согласился Стас. – Усилить, так сказать, бдительность.

Только он это произнес, как из кустов к нашей скамеечке вышла толпа подростков, человек десять, и окружила нас. Была уже почти ночь, но рядом на столбе светил фонарь, и мы отчетливо видели их хмурые рожи, бритые головы и спортивные штаны в полоску.

– Закурить есть? – спросил парень, больше остальных похожий на гориллу.

– Нет, – сказал я, морально готовясь к драке, но надеясь ее избежать. Драться я не люблю, но с детства знаю: в такой ситуации на жалость давить бесполезно. Правильнее всего убежать, но сразу не получится, а вот вовремя драки еще можно исхитрится.

– Не курим, – вякнул Стас. Вот же болван, сразу дал повод для наезда: «Спортсмены что ли? А давай посмотрим, кто здоровее…»

– Не курите? – переспросил гориллоподобный тип и сплюнул. – Ну и правильно. Вредно это. А чего вы тут сидите-то?

«На нашей скамейке», – продолжил я про себя.

– Христос сидел и нам велел, – заявил Стас.

– Где это он сидел? – удивился тип. – Он же вроде висел.

– Тебя не спросил! – продолжал наглеть Стас. – Что вы к нам пристали? Хотим и сидим!

– А-а, – протянул гориллоподобный. – Ну, тогда другое дело, раз хотите. А то, может, по темноте идти боитесь. Может, проводить надо. С нами не обидят.

У меня аж челюсть отвисла. Или он так шутит?

– Не надо нас провожать! – заорал Стас. Перенервничал видно. – Смотрите, чтобы вас самих не обидели!

– Нас-то? – хохотнул главарь, и вся компания загоготала. – Кто ж нас обидит? Люди-то вокруг добрые… Ну ладно. Не хотите – как хотите. – Он снова сплюнул. – Пойдем мы тогда, поищем, кому другому помочь.

Шаркая ногами, вся стая, двинулась прочь. Мы со Стасом переглянулись. Стало окончательно ясно, что глобальное подобрение наступает по всем фронтам.

Домой мы пришли поздно. Папа с мамой уже легли, и мы тоже сразу завалились в постели. О происходящем больше не говорили. Потому что, кажется, оба чувствовали: грядут большие перемены, но говорить пока не о чем. Надо понаблюдать. Было тревожно, но лично мне это ощущение даже нравилось. Пять лет мы жили без приключений. А это, знаете ли, довольно скучно.

Я лежал и мысленно перебирал всё то, что изменилось в нашей жизни за эти годы, словно прощаясь с этой спокойной, но серенькой эпохой. Мама ушла из музея и организовала косметический салон «Нефертити». Фирменный слоган для него придумал Стас: «Не ищите целлюлит у мумий». А все потому, что в музее ей стало нечего делать: все мумии продали в какую-то частную коллекцию. Странная личность этот коллекционер. Вот, скажите, вам нужна мумия? Как украшение спальни, например.

Папа перестал искать следы инопланетян, потому что один раз уже нашел. Зато теперь он увлекается аномальными явлениями, лозоходством, целительством и черт знает чем еще – чтобы ещё что-нибудь найти, чтобы интересно было. Он периодически обнаруживает в себе всякие паранормальные способности, а по углам квартиры валяются разные энергетические рамки, баночки с заряженной водой и номера газеты «Голос Вселенной». Я ее тоже, бывает, почитываю. А вот Стас терпеть не может. Он у нас теперь великий христианин и даже собирается после школы поступать в духовную семинарию.

А я пока не решил, куда пойду. Вот, пожалуй, и все наши новости.

Проснувшись, я сразу подумал: что-то не так. А потом понял, что. Я проснулся сам, хотя сегодня – будний день. Времени уже до фига, а папа с мамой перед уходом на работу нас почему-то не разбудили. Пожалели? Неужели тоже добренькими стали? Я растолкал Стаса и поделился с ним своими подозрениями.

– Боюсь, ты прав, – сказал он, сел на кровати и щелкнул пультом телевизора. – Давай-ка глянем, что в мире творится.

По Первому каналу шел клип певицы Леокадии, и Стас немножко полюбовался. Да, классная девочка. И голос приятный. Песни вот только идиотские. Но когда она поёт своё «Кис-кис, мяу», даже у наших кошек ушки навостряются, не то что у Стаса.

– Давай дальше, – поторопил я.

На Втором шли новости. Очень интересные новости. Даже слишком. Диктор рассказывал, что отныне израильтяне и палестинцы друзья навек и показывали сцены их братания… Гарлем в Нью-Йорке признан районом образцового поведения… Олимпийский комитет запретил бокс и обсуждает возиожность признать олимпийским видом спорта соревнование на длительность поцелуя…

Стас вырубил телик.

– Похоже, у них это еще раньше началось, – сказал он. – Да конечно, вон какого «Терминатора» сляпать успели.

– А может это хорошо? Ни войн, ни преступности не будет…

– Дурак ты. К добру люди должны приходить сами, по собственной воле. А это – не доброта, а какая-то болезнь заразная.

– Думаешь?

– Да факт! Они заболели, а мы – пока нет.

– А вот это, между прочим, не факт, – заметил я. – С чего ты решил? Вдруг ты уже тоже стал добреньким?

– Почему я? А ты?

– Я – нормальный.

– А чем докажешь?

– Ну, могу, например, дать тебе в лоб прямо сейчас. А ты смог бы?

Не успел я это произнести, как получил такую затрещину, что искры из глаз посыпались.

– Ах ты гад! – замахнулся я, но Стас отпрыгнул, встал в стойку киба-дачи и быстро сказал:

– Это был научный эксперимент. И хватит об этом. Мы убедились в том, что мы не изменились. Ты агрессивен, это очевидно.

Но я уже и сам остыл.

– Ладно, – махнул я рукой. – Мы оба нормальные. Пойдем на улицу, на людей посмотрим.

Мы быстро оделись, пропылисосились и вышли. Народ по тротуару двигался как-то сонно и вяло. Машины тоже тащились еле-еле.

– Всё ясно, – сказал Стас. – Знаешь, сколько людей ежечасно гибнет в ДТП?

Мы свернули за угол и обнаружили небольшую толпу возле магазинчика «Разливные напитки». Было так шумно, словно люди собрались на митинг. И по всему было видно, что они – нормальные. Разговор был на самую что ни на есть актуальную тему.

– А у нас на птицефабрике знаете, что творится?! – шумел дяденька с припухшей физиономией. - Ужас, что творится. Накрылась моя работа, ядрить вашу мать, третий день уже пью, поминаю.

– Что, никто кур резать не хочет? – догадливо прищурился другой пролетарий.

– Хуже, – сморщился припухший. – Они их, понимаешь, на волю выпустили! Директор самолично плакат нарисовал: «Свободу пернатым!» Эти чокнутые с ним по фабрике прошли и все клетки пооткрывали. Я им объясняю: это же не чайки, ядрить вашу мать, это куры! Они на воле передохнут только зазря! Нет, им хоть кол на голове теши. «Это их личное право», – говорят.

– Может, это птичий грипп на людей перекинулся? – крепко обняв сумку, предположила пожилая женщина.

– Да нет! – выкрикнул кто-то. – Я слыхал, это комары какие-то народ покусали.

– Какие комары?! – вклинился в беседу смуглый, по-военному подтянутый мужчина. – Теракт это! Враги воду отравили. Они ж нас добреньких голыми руками теперь возьмут!

– Если дело в воде, тогда почему беда не коснулась нас с вами? – резонно заметил дяденька интеллигентного, но потрепанного вида. – Меня, например?

– А ты, профессор, когда в последний раз воду-то пил?! – возразил «офицер».

Интеллигент смущенно взъерошил волосы, но не отступал:

– Вода, с вашего позволения, содержится в любых напитках!

– Оно конечно так! – вмешался пролетарий. – Однако, сдается мне, алкоголь эту заразу убивает напрочь. Я вот, например, безалкогольных напитков не пью уже лет сорок, и, как видишь, человеком остался.

– Что ж, ваша гипотеза кажется вполне жизнеспособной, – признал интеллигент. – Вот только чем вы, любезнейший, докажете, что вас действительно не коснулось это… Э-э-э… – он запнулся, пытаясь найти подходящее слово.

– Подобрение, – подсказал Стас.

– Вот-вот! Подобрение! Спасибо за удачный термин, молодой человек.

– Получи доказательство! – рявкнул пролетарий и влепил собеседнику в ухо так, что тот едва не свалился с ног. Прямо как мы со Стасом.

На ногах интеллигент удержался, резко принял боксерскую стойку и стал подскакивать, как какой-то неадекватный Тайсон. Пролетарий удивился, опустил руки, и тут же получил в глаз. И пошло-поехало…

Народ, окружив дерущихся, азартно болел: «Врежь ему! Давай! Подтверди гипотезу!..» Видно, здорово уже по агрессии люди соскучились. В самый разгар потасовки у меня из кармана запел голосок Леокадии: «Кис-кис, брысь, кис-кис, мяу…» Я только вчера этот рингтон себе закачал.

– Аллё?! – крикнул я в трубку, прикрыв ее рукой, уж очень вокруг шумели.

– Костик, – услышал я мамин голос. – Вы проснулись?

– Да, конечно. – Говоря, я немножко отошел в сторону. – А чего это вы нас не разбудили?

– Ну… – смутилась мама. – Жалко было… Чем занимаетесь?

– Да так, ничем. Отдыхаем.

– А, ну молодцы. Отдыхайте. Я к обеду домой вернусь, что-нибудь вкусненькое приготовлю. Хухры-мухры[1]?

Та-ак… Совсем с ней плохо. По-древнеегипетски она с нами не разговаривала с тех самых пор, как женишка своего Неменхатепа в музее укокошила…

– Хухер-мухер, ардажер[2], – ответил я бодро и отключился. А когда сунул мобильник в карман и вернулся, то оказалось, что все кардинально изменилось. Пролетарий и интеллигент стояли, смущенно потупившись, а люди в окружавшей их толпе ласково улыбались друг другу.

– Вот теперь верю, теперь мы – нормальные, это уж точно, – сказал пролетарий.

– Как славно! – воскликнул интеллигент. – Как все-таки славно, что мы смогли избавиться от разъедавшей наши души вражды! А ведь еще минуту назад мы готовы были нанести друг другу самые тяжкие телесные повреждения!

– Вот что, дружище, – смущенно сказал пролетарий. – Пойдем-ка со мной. Тут неподалеку есть кафе-мороженое. С детства не бывал в таких заведениях, а вот теперь захотелось. Угощаю всех! – обратился он к толпе.

Очередь встретила это предложение овациями. Взявшись за руки, интеллигент и пролетарий двинулись прочь, последний при этом разглагольствовал:

- Действительно, не пить же, в самом деле, вредное для здоровья пиво. То ли дело – соки, коктейли и, – поднял он вверх палец, – пломбир со взбитыми сливками.

За ними потянулись остальные. А мы со Стасом стояли совершенно обалдевшие.

– Почему?!! – наконец заорал Стас. – Почему они подобрели?!!

– Я-то откуда знаю? – мрачно откликнулся я и сел на скамейку.

*

– Знаешь, что я думаю? – сказал Стас, садясь рядом. – Я думаю, у этой болезни длинный инкубационный период. Как у свинки, например. Может, мы с тобой уже тоже заразились, но подобреем позже.

– И что, у них у всех одновременно инкубационный период кончился?

– Да, не сходится… Значит, все-таки, что-то происходит именно в момент подобрения… Какое-то воздействие. Облучение?

– Если облучение, – возразил я, – то возникает два вопроса: что это за облучение, и почему оно не берет нас.

– Облучение… Обучение…– повторял Стас, слегка покачиваясь. – Мобильник дает какое-то облучение, но если бы дело было в нем, все подобрели бы уже сто лет назад…

– Постой! – воскликнул я. – А ведь когда они подобрели, я как раз с мамой по телефону разговаривал.

– Что-то в этом есть… – пробормотал Стас.

И вдруг меня осенило.

– Песенка!!! – заорал я и даже вскочил на ноги.

– Какая еще песенка? – снизу вверх уставился на меня Стас.

– Про «кис-кис»! Песенка Леокадии! Она же везде! Она и на английском есть! И в «Терминаторе» этом уродском на титрах она шла, непонятно с какой стати!

– Точно, – прошептал Стас. – Точно. Костя, ты – гений.

Мы молча вернулись домой, я машинально включил телевизор, и мы буквально прилипли к экрану, потому что там шла чрезвычайная пресс-конференция правительства, и она как будто продолжила наш разговор. Хотя и не сразу.

За длинным столом кремлевского дворца во главе с президентом перед открытыми ноутбуками сидели министры.

– Итак, подведём некоторые итоги, – сказал президент. – Рыбу жалко, рыболовецкий флот упраздняем, никто не против?

Министры не отозвались, что-то дружно обсуждая между собой. – Тук-тук-тук, - постучал президент по столу, и те притихли.

– Мы сюда работать пришли или что? – спросил он строго. – Тех, кто пришел болтать, мы сюда больше не позовем. Повторяю вопрос. Рыболовецкий флот упраздняем? Нет возражений?

Министры дружно закивали головами.

– Отлично. Люблю, когда согласованно. Что дальше? Внешний долг нам простили, и мы тоже всем всё простили, тут ясно… Добычу нефти, газа и угля однозначно прекращаем, так? Хватит нам уже истощать недра планеты.

– А где деньги будем брать? – робко спросил кто-то из журналистов.

– Деньги? – воскликнул президент так, словно его спросили о какой-то безделице. – Ну… У олигархов, например, попросим. Мне только сегодня двое звонили, взять уговаривали. Что у нас там дальше по списку?

Мы со Стасом ошалело уставились друг на друга.

– Хана мировой экономике! – сказал Стас.

Мы снова вперились в экран. Что-то мы пропустили, потому что разговор ппошел на новую тему.

– … Что значит «не слышат»? – строго спросил президент, отзываясь на чью-то невнятную реплику. – Не слышат – заставим. В смысле… Э-э… Попросим. Я консультировался с медиками и ответственно заявляю, что процент по-настоящему глухих людей крайне низок. Большинство так называемых «глухих» являются слабослышащими. Улавливаете разницу? Слабо, но слышащими.

– Господин президент, – обратился к нему сухощавый и подтянутый человек, кажется, министр иностранных дел. – А есть ли принципиальная разница между глухими и слабослышащими, если последние слышат настолько слабо, что нас они не слышат совсем?

– Я, конечно не специалист, – кокетливо прищурился президент, – но передовая отечественная наука, господин министр, на месте не стоит. Да что говорить о новейших достижениях если у нас на вооружении имеется элементарный ме-га-фон. Подходишь к такому, извините, слабослышащему, подставляешь мегафон ему к уху и говоришь, все, что он должен услышать.

– А если он не хочет?

– То есть как не хочет? Гражданский долг, по-моему, еще никто не отменял. А тех, кто не понимает значение этих слов, мы должны, как вы уже, наверное, догадались, мочить… Э-э… Ну, не в том, конечно, смысле, мочить, а как бы вам это объяснить… Э-э…

– Водичкой, – подсказал кто-то.

– Вот именно, – кивнул президент благодарно. – Чтобы в себя пришли.

– Газета «Правда и истина», – раздался женский голос. – Господин президент, но будет ли такой подход действенным? Разве мокрый глухой менее глухой, чем сухой?

– Очень верное замечание, – отозвался тот. – Более того. Возможно, интересы государства требуют сегодня даже большей жесткости, чем всем нам хотелось бы. Возможно, мочить следует не в прямом смысле, а, так сказать, в переносном… Ну, а менее ли глухой мокрый, чем глухой сухой, это, знаете ли, вопрос, скорее, философский, чем насущный. Но я обязательно предложу разобраться с этим нашим экспертам.

– Ничего не понял! – потряс головой Стас.

– Думаешь, он сам понял? – отозвался я. – Он же специально запутывает. У него работа такая – делать вид, что все под контролем. А то паника начнется.

– Кстати, – продолжал президент, – а как у нас обстоят дела со слуховыми аппаратами? Доложите, Красномордин, – обратился он к полному, похожему на шкаф мужчине с соответствующим цветом лица.

– Так не носят же! – вскочил тот. – У нас же как? Надо как надо, а все как один!

– Спасибо, – скептически произнес президент. – Вы у нас известный мастер афоризма.

Раздались жидкие овации, смешки и гул голосов.

– Слушай, они что, вместо того чтобы бороться с подобрением, думают, как подобрить глухих, которые Леокадию не слышат?! – понял Стас.

– Точно! – согласился я. – Просто они сами уже добренькие, вот им и кажется, что это нормально.

Стас сделал большие глаза. Тем временем президент осадил весельчаков:

– Дома наговоритесь! У кого еще имеются соображения по существу вопроса?

– Позвольте мне, – поднялся моложавый улыбчивый человек, похожий на индейца.

– Пожалуйста, пожалуйста, господин Втайгу.

– Господин президент, мне кажется, более важной проблемой является не то, как заставить глухих слушать, а определиться, ЧТО они должны услышать.

– Нет, Костя! – воскликнул Стас. – Про Леокадию они, выходит, не знают!

Я согласно кивнул.

– Не понял? – нахмурился президент. – Мне доложили, что суть проблемы такова: те наши граждане, которые слышат, противоправных поступков не совершают, а вот те, кто не слышат – представляют угрозу для общества.

– Это не совсем так, господин президент, – настойчиво сказал Втайгу. – Противоправные поступки сейчас совершают все, но те, кто слышат, делятся с остальными, а глухие – не делятся. Бандами глухих захвачены ГУМ, Бабаевская шоколадная фабрика и ряд других стратегически важных объектов помельче. И они туда никого не пускают. А на другие объекты люди заходят спокойно и выносят все, что им нужно.

Тут Стас треснул по пульту, и телевизор отключился.

– Ты чего? – удивился я.

– Надоело этот бред слушать, – объяснил тот. Затем выпрямился и веско сказал: – Костя, мир, надо спасать.

– И спасать его будем мы? – с замиранием сердца уточнил я.

– А кто ещё?! – усмехнулся он. – С Кубатаем и Смолянином было бы сподручнее, но где их взять-то?

– А от кого спасать?

– «От кого, от кого», – передразнил Стас. – От злодеев, от кого же еще! От тех, кто эту песенку выдумал, чтобы поработить человечество.

– И кто это? А, понятно, инопланетяне...

– «Голоса Вселенной» начитался, – констатировал Стас. – Хотя я и не знаю, кто это, может и инопланетяне… – и вдруг, шлепнув ладошкой по столу, он воскликнул: – Зато я знаю, кто нам может это сказать!

– Кто?

– Леокадия, Костя! Леокадия! Надо ехать в Москву!

Тут он забегал по комнате, бормоча:

– Подожди, подожди, подожди…

Когда на него нападает вот такая бешеная лихорадочность, его лучше не трогать. Он схватил телефон и набрал 08.

– Аллё! Девушка! Мне нужно срочно позвонить в Москву, в Останкино! Да-да, телецентр! Куда? В приемную генерального директора, конечно!

Я понял ход его мыслей. Действительно, по Первому Леокадию крутят чаще всего.

– Да, я знаю, знаю, что не даёте. Но мне очень, очень надо… Ну, пожалуйста! Ну, девушка! – в его голосе послышались надрывные нотки… – Если не дадите, мне будет очень-очень плохо… Да, да, да, я подожду!

Он прикрыл трубку ладошкой и скомандовал:

– Бумажку и ручку! – потом добавил: – Все-таки есть кое-какие плюсы в том, что люди подобреели. Раньше фиг бы она стала этот номер искать… Да?! – снова закричал он в трубку. – Записываю!

Записав номер, он сунул трубку мне:

– На, звони генеральному. Его фамилия Эрнестов.

Я набрал номер.

– Я про него передачу видел, – продолжал бормотать Стас, – как он свою карьеру на телевидении грузчиком начинал…

– Аллё?! Слушаю вас? – раздался в трубке предельно приветливый женский голос, и я показал Стасу, чтобы он заткнулся.

– Я хочу поговорить с Эрнестовым.

– К сожалению, он в командировке, но я могу соединить вас с его заместителем Хемингуэевым. Как вас представить?

– Э-э… – замялся я. – А можно без представления?

– Вообще-то, это не принято, но… – я прямо зрительно представил себе ее ослепительную улыбку. – Шеф будет счастлив поговорить с вами и без всякого представления.

В трубке заиграла музычка. Потом раздался хрипловатый мужской голос:

– Да? Кто это?

– Здравствуйте, – сказал я, слегка смутившись и снова затыкая прыгающего рядом Стаса. – Простите пожалуйста, я звоню издалека. Скажите, как мне найти певицу Леокадию?

– Леокадию… – повторил голос задумчиво. И вдруг заговорил быстро и горячо: – Всякий бы хотел знать, мы ее и сами к рукам прибрать мечтали! У нее ж бешеный рейтинг, Зефирова отдыхает! Золотая жила! Но никто, никто не знает, где ее искать.

– Как же так? – удивился я. – Она же по всем каналам выступает.

– Так ведь не живьем! Это же все клипы! Концертов она не дает, а ролики приходят неизвестно откуда. И за непрерывную ротацию бабки перечисляются просто чумовые! Чу-мо-вы-е!!! – повторил он по слогам.

Стас прав, в подобрении есть и плюсы. Фиг бы раньше он так со мной откровенничал. Вообще бы разговаривать не стал.

– А от кого они перечисляются? – поинтересовался я.

– В том-то и дело, что никто не знает. Но всем известно, что ведет ее продюсер Перескоков, в девичестве – Алебастров.

– Дайте мне его телефон, – попросил я.

– Чей? – холодно отозвался Хемингуэев. Я почувствовал, что сделал что-то не так, но все равно пояснил:

– Перескокова, в девичестве э-э...

– Что-то мне не хочется, – с поразительной честностью признался телевизионщик, не дождавшись окончания фразы. – У меня-то не получилось найти Леокадию, вдруг у вас получится…

– Я сказал, дайте телефон! – потребовал я более настойчиво. – Дайте!

– Не дам.

Стас вырвал у меня трубку:

– Дайте, или я что-нибудь с собой сделаю! – взмолился он. – Мне очень плохо без этого телефона!

– Ладно, ладно, пишите! – сдался Хемингуэев и продиктовал номер.

Теперь снова позвонил Стас. Разговор с Перескоковым был подозрительно коротким. Стас что-то записал и отключился.

– Не человек, кремень, – сказал он. – Вот адрес. Разговаривать о Леокадии он будет только при личной встрече. Так что – в Москву!

Часть первая.

ДОБРЫЕ УЖАСЫ

Глава первая,

в которой всё только начинается

Я проснулся под скрип и скрежет тормозов, крепко обо что-то треснувшись. Оказалось, о подставку столика: поезд дернулся, и я слетел с полки. Вчера выяснилось, что авиаперевозки в виду их высокой рискованности отменены, но поезда пока еще ходят.

– Стоп-кран! – прошипел Стас. Он хоть и не упал, потому что лежал на другой стороне купе, зато сверху на него свалился свернутый матрац. – Я уж думал льдина.

Это он вспомнил наш вчерашний разговор, когда мы только уселись в поезд, и я высказал вслух назойливую мысль, что всё происходящее – все-таки действительно происки инопланетян.

– С чего ты взял? – скривился Стас.

– Ну, а кому еще нужно, чтобы такая ерунда случилась сразу во всех странах? – пояснил я. – Если бы только у нас, я бы сказал, американцам. А если это на всей Земле, значит, виноватых надо искать за ее пределами.

– Не, я думаю, это все-таки кто-то наш, – возразил Стас. – Сильно хило для инопланетян. Инопланетяне масштабнее должны мыслить.

– Например?

– Ну, например, они устроили бы какое-нибудь ужасное стихийное бедствие, – сказал Стас. – Типа, град размером с арбузы. Только представь: глыбы льда падают с неба, проламывают крыши домов, сминают автомобили… А Брюс Уиллис в последний момент выводит президента США через секретный ход к тайному подземному аэродрому…

– Ну и как, интересно, они полетят, если с неба льдины валятся?

– Маневрировать будут. С риском для жизни! Ты что, Брюса Уиллиса не знаешь?! Ему и огонь, и лёд нипочём! Не, но это если бы в кино, а если на самом деле, то конец нам всем.

– А почему именно лёд? Почему, например, не камни или не песок? Или, если уж тебе масштабности хочется, почему не гигантские алмазы?

– Откуда у них столько алмазов? – усмехнулся Стас.

– Из другой галактики! – легко объяснил я. – Там этих алмазов завались, даже больше, чем у нас воды в океане. Они запустили гиперпространственный тоннель, и через него качают эти алмазы на Землю.

– Не, не пойдет! – возразил Стас. – Лёд экологичнее. Им же Земля чистенькая нужна. Алмазы твои всё завалят, фиг разгребешь, а лед растаял – и всё. Они базируются на Южном полюсе, там режут лед и швыряют его во все стороны. Знаешь, что нас может спасти? Глобальное потепление! Нужно заправить ракету фреоном и запустить, чтобы она над Южным полюсом взорвалась. Озоновая дыра станет больше, Земля потеплеет, полюс растает, и им негде станет брать лед.

– Ага. А Японию затопит.

– Да и фиг с ней. Зато Землю спасем. А японцов эвакуируем. В Монголию.

Тут я пришел в себя:

– Стас, потепление нам не поможет, потому что мы должны бороться с подобрением.

– Да брось! – воскликнул он. – Подобрение – это ерунда, детский лепет! А вот когда ледяные глыбы с неба валятся – это да!

– Но они не валятся, Стас, очнись. Ты ведь их сам только что придумал! – сказал я и улегся на своей полке. Стас помолчал, потом сказал:

– Но придумал, согласись, здорово? – он задернул на окне шторку, тоже лёг, отвернулся носом к стенке и пробормотал напоследок: – Намного лучше твоего дурацкого подобрения.

– С чего оно мое? – удивился я. Но он молчал и делал вид, будто спит. Тогда и я отвернулся к стенке.

Поезд встал как вкопанный, и послышалось испуганное кудахтанье проводницы. Мы обулись и выползли в коридор.

– Что случилось? – спросил я полную, похожую на курицу, тётку. – Далеко до Москвы?

– Да мы уже по перрону ехали! – воскликнула она, всплеснув руками.

– Шли, – поправил я машинально.

– Это они шли, а мы ехали! – непонятно сказала она, отпирая дверь.

Это было самое-самое начало перрона, и до вокзала предстояло еще топать и топать. Мы спрыгнули на асфальт и двинулись вперед. А когда миновали локомотив, поняли, о чем она говорила, потому что увидели такое, что просто остолбенели. Прямо на шпалах, в метре от тепловоза, взявшись за руки, стояли дети – мальчишка и девчонка лет четырех. Чуть дальше на шпалах копошилось еще с десяток ребятишек. Еще тут была светловолосая девушка, а перед ней стоял машинист и орал:

– Да ты что, блин, обалдела! Куда ты, блин, смотришь?! Тебе люди детей своих доверили! Да я ж, блин, чуть их всех не перемолол, как котят в пирожки! – он явно был нормальным.

– А что я могла поделать?! – воскликнула та. – Дети захотели посмотреть на паровозики, не могла же я им отказать! А когда пришли на вокзал, я рассказала им, какой красивый город Санкт-Петербург, и они пошли туда.

– Пешком что ли?! – не поверил своим ушам машинист.

– А что я могла поделать? – повторила свою горе-присказку горе-воспитательница, – все рейсы до Петербурга отменили. И не кричите на меня. Ничего дурного, кстати, не случилось.

– Да что ж это, блин, с людьми творится?! – поразился тот, хлопнув себя по бокам, а потом гаркнул: – Веди их домой, дура!

– Они не идут! – отозвалась блондинка. – Не могу же я их заставлять!

Машинист потрясенно и искательно глянул на нас.

– Дети, слушайте меня! – крикнул Стас, и ребятишки обратили свои улыбчивые взгляды на него. И вдруг Стас захныкал, почти зарыдал: – Мне так плохо, так плохо от того, что вы не идёте домой, – запричитал он. – Если вы сейчас же не пойдете домой, я, наверное, буду долго плакать, а потом умру…

Ребятишки зашвыркали носами, быстро организовались, разбились на пары и потопали по шпалам к вокзалу. Замыкавшая процессию воспитательница сердито глянула на Стаса и бросила:

– Как это низко – обманывать детей!

Минут пять я, Стас и машинист стояли молча, провожая их взглядами. Потом я спросил железнодорожника:

– Вы правда не знаете, что происходит?

– Понятия не имею, – пожал плечами тот. – Вижу только, что все дурачками какими-то прикидываются.

– Они не прикидываются, – отозвался Стас.

– Слушайте внимательно, – сказал я. – Почти все люди заболели. Нам и вам просто повезло. Если вы хотите остаться нормальным, заткните чем-нибудь уши, так, чтобы ничего не слышать, старайтесь не включать телевизор, приемник, и вообще лучше сидите дома.

– Ты это серьезно? – уставился машинист на меня. – То-то я удивляюсь, что меня сменщики не сменили. А в чем зараза?

– В одной песенке.

– В какой?

– Раз вы нормальный, значит, вы ее не слышали. «Кис-кис, мяу» Леокадии.

– Не слышал, – признался машинист.

– Если услышите, вам уже все по барабану будет, – сказал Стас.

– Спасибо, ребята! – воскликнул машинист, тряся нам по очереди руки. – Я, блин, сейчас уши себе изолентой замотаю и домой пешком пойду.

– Ну вот, одного человека мы от подобрения уже спасли, – заметил Стас, глядя машинисту вслед. Я только пожал плечами. Один спасенный – дело невеликое.

По пустому перрону мы протопали до вокзальной площади. Народу тут была тьма тьмущая, и мы сразу убедились, что подобрение в столице приняло характер катастрофы. И площадь, и шоссе перед ней были плотно забиты неподвижными машинами. Затор не имел ни конца, ни края.

Несмотря на это, вместо злобных окриков и нетерпеливых сигналов над всем этим транспортным болотом витал дух какой-то безмятежной ярмарки. Водители, выйдя из машин, любезничали, высокопарно уговаривая друг друга проехать первыми, и движение кое-как, но протекало. Многие загорали прямо на крышах собственных автомобилей.

Между машинами неторопливо ходили какие-то женщины с сумками. Мы прислушались и поняли, что это продавщицы ближайших продуктовых магазинов бесплатно раздают еду и напитки.

– Слушай, Костя, а ведь скоро тут начнется полный крандец, – сказал мне Стас.

– В смысле?

– Запасы провианта закончатся, и начнется голод. Никто же ничего не производит, все только потребляют.

– Брось, – возразил я, – это же Москва. Тут всегда так было.

– Так-то оно так, но сейчас-то все это не только в Москве происходит, а везде! Я тебе говорю, Костян, скоро тут начнется настоящий «День триффидов»!

А ведь он прав. И вдруг я почувствовал себя абсолютно беспомощным.

– Стас, – сказал я. – Куда мы приперлись? Что мы тут можем сделать – одни на целую Москву?

Однако делать было нечего, и мы побрели по запруженной улице Мясницкой в сторону центра. В поезде мы решили, что в Москве захомутаем какого-нибудь добренького таксиста, и скатаемся с ним везде, куда будет нужно. Но на месте оказалось, что на тачке сейчас никуда не проедешь.

Вскоре, как и я изнуренный толкотней, пеклом и духотой, Стас остановился и присел на зеленый металлический бордюр.

– Надо возвращаться на вокзал и садиться в метро, – сказал он.

– С чего ты взял, что оно работает? – возразил я, присев рядом.

– Факт, не работает, – кивнул он обреченно, но вдруг резко вскочил и быстрым шагом двинулся к двум стоящим чуть поодаль полицейским.

– Стой, дурак! – крикнул я, вскакивая тоже, но он уже стоял прямо перед ментами.

– Господа полицейские, – гаркнул он. – Мы – гости столицы, и нам срочно требуется ваша помощь!

Те вытянулись по стойке смирно, и один, отдав честь, отозвался:

– Сержант Шмыков! Ждём ваших приказаний!

Вот так Стас. А я его дураком обозвал.

– Молодцы, – похвалил тот. – Подогните нам такой транспорт, на котором сейчас можно было бы передвигаться по Москве. Вот и всё. Как поняли?

– Поняли вас прекрасно, товарищ, э-э… А как к вам, извините, обращаться?

– «Господин Стас», – заявил тот. – Просто «господин Стас».

– Так точно, господин Стас!

– Тогда выполняйте! На всё про всё вам полчаса! Мы будем вот здесь сидеть, на бордюрчике. А иначе нам будет очень-очень, плохо, – и он скорчил кислую гримасу.

Менты козырнули, развернулись и, толкаясь, куда-то побежали.

– «Господин Стас», – передразнил я, усаживаясь обратно на бордюр. – Ну и фрукт ты, братец.

– Ладно, брось, – смутился тот. – Я ж для дела.

– Что-то сомневаюсь я, что от них толк будет.

Ответить он не успел, потому что прямо в этот момент перед нами лихо затормозили два гироскутера «Сигвей» – оранжевый, как апельсин и серый, точнее «мокрый асфальт», а на них со счастливыми рожами стояли наши менты.

– Господин Стас! – доложил Сержант Шмыков. – Ваше приказание выполнено! Подходящий транспорт налицо!

– Ай, молодца! –хлопнул Стас в ладоши. – Где взяли?

– В прокате, за углом, – впервые подал голос второй полицейский. – У меня дядя жены там работает.

«Сигвей» – штука просто фантастическая. Дома мы на таких в городском саду пару раз катались, пятьдесят рублей круг, так что уже через полчаса чувствовали себя так, словно на них и родились. Ориентируясь по навигатору смартфона, гнали на максимальной скорости. Хоть мы уже не дети, но кататься наперегонки любят все.

– Вообще-то, всё не так страшно! – крикнул я. – Я думал, хуже будет!

– Это пока, – отозвался Стас, снижая скорость. – Помяни мое слово.

– Ну да, в будущем, может, что-то нехорошее и случится, – согласился я, мы в этот момент переезжали какую-то на удивление безлюдную площадь. – Но сейчас-то пока – тишь да гладь. Сам подумай: выпустит, например, подобревший тюремщик рецидивистов на волю, но рецидивисты-то тоже подобревшие!

Разглагольствуя так, я отвлекся и не заметил опасность. В тот же миг мой «самокат» наткнулся на какой-то серо-зеленый пятнистый шланг, и я грохнулся на мостовую. Бормоча проклятья, я вскочил… И тут шланг, изогнувшись и шипя, распахнул передо мной здоровенную желтую пасть. Это была анаконда! Гигантская анаконда!

– Костя, беги! – заорал Стас.

Но я, наоборот, замер. Потом медленно-медленно наклонился и подхватил скутер. А затем коротенькими-коротенькими шажками стал пятиться назад. Змея еще раз угрожающе зашипела, а потом разогнулась и уползла за дом.

– Ну у тебя и выдержка! – восхитился Стас.

– Аг-аг-ага! – отозвался я. Меня трясло мелкой дрожью. – Я в «Го-го-голосе Вселенной» читал, что анаконды на самом деле очень миролюбивые и сами на людей никогда не нападают. Но откуда эта зверюга в Москве?!

– Наверное, эти придурки из зоопарков повыпускали, – догадался Стас.

– Точно, – кивнул я. – Значит, где-то поблизости бродят еще и тигры с медведями… – Я сделал глубокий вдох и унял дрожь.

– Может, добудем ружья и устроим отстрел? – предложил Стас.

– А тебе их не жалко?

– Жалко, конечно. Но что делать, это ж хищные звери.

– Нет, –покачал я головой. – Лучше поехали быстрее. На сафари у нас времени нет. Сейчас звери, потом еще что-нибудь… Наша задача – остановить подобрение. Поехали!

[1] Хорошо? (возм. др.-египетский)

[2] Хорошо, мама (возм. др.-египетский)

Глава 2

Глава вторая.

О звездах и экстремальных видах спорта

Было около десяти вечера, когда мы притихшие и усталые добрались до нужного здания. Домофон не работал, но дверь была распахнута. Лифт тоже не работал, и, пройдя мимо пустой кабинки дворецкого, мы по лестнице забрались на самую верхотуру.

Уже на первых этажах ощущалась вибрация низких частот, а когда мы поднялись, рев музыки и вовсе оглушил нас. Мы вошли в квартиру. В вестибюле, стоя в очереди в туалет, приплясывали высокие модельные девицы, и первое впечатление было такое, что мы попали в ночной клуб.

– Приготовься, Костя! – крикнул мне на ухо Стас. – Интуиция мне подсказывает, что тут-то мы Леокадию и сцапаем.

Некоторое время мы пробирались через набитые народом залы, где противно мигали цветные фонари и мельтешили лазерные лучи. Лица некоторых гостей были знакомы нам по журнальным обложкам и телешоу. В одном из залов розовощекий бармен в бордовом жилете на белой рубашке с галстуком-бабочкой что-то намешивал в стаканах. Почему-то он очень нам обрадовался и предложил:

– Всё безалкогольное!

Мы отказались и спросили, где найти хозяина. Бармен бросил шейкер и вызвался проводить. Через пару минут мы стояли перед небольшой, но очень внушительной дверью, похожей на дверцу холодильника «ЗИЛ». Бармен повернул катушки кодового замка и ухватился за никелированную ручку.

«Чпок!» – сказала массивная дверь и отварилась. Мы ступили в таинственный полумрак и оказались в маленьком тамбуре. Дверь за нами захлопнулась, звякнули китайские колокольчики, и стало так тихо, что мне показалось, такой тишины я не слышал еще никогда в жизни.

Помещение было сравнительно небольшим. В одном из светлых кожаных кресел, в кислотно-зеленом махровом халате сидел всем известный продюсер Вениамин Перескоков. Он сидел к нам спиной.

– Проходите, – бросил он, не оборачиваясь.

– Значит так!.. – сходу набросился на хозяина Стас, но я, чувствуя какую-то угрозу, не дал ему договорить, с силой наступив ему на ногу. Стас ойкнул и замолк. Я кашлянул в кулак и начал:

– Извините, что мы без стука. Но мы пришли к вам по очень важному делу…

Хозяин – мужик с рожей шахтера и милированной шевелюрой – медленно обернулся.

– А я вот всё думаю, кто вы такие? – не дав мне договорить, произнес он высоким хриплым голосом и зябко засунул руки в карманы халата. И тут мне показалось, что совсем он не грозный, а наоборот, какой-то потерянный. И я слегка расслабился.

– Так вот… – начал я.

Продюсер резко вскинул голову и сфокусировал взгляд на нас.

– Вы случайно в кино не снимались? – спросил он. – У него еще название какое-то дурацкое – «Кин-Дзадзирис», что ли…

– Нет, – заявил Стас. – Мы в такой лаже не снимаемся. – И вдруг с наездом добавил: – Лучше вы сами признавайтесь: вы-то кто такой?

– Я-то? Я – Вениамин Перескоков, – представился старый хлыщ. – Не путайте с Перископовым… – добавил он зачем-то. – А почему вы спросили? Вы же знали, к кому шли. Это ведь вы вчера звонили. Леокадия вам нужна. – В кресле он сидел в тапочках на босу ногу, и в глаза мне бросились покрытые ороговевшими мозолями пятки, которыми он нервно постукивал по полу.

– Вот у нас к вам какое дело… – снова попытался я перейти к цели нашего визита, и снова Перескоков перебил меня.

– Знаю я ваше дело! – рявкнул он почти весело. – А давайте-ка лучше телевизор посмотрим, а?! – он вытащил из-под себя пульт и нажатием кнопки превратил примерно четверть зеркальной стены в экран. Нервно попереключав каналы, он остановился на МТV, где, конечно же, отплясывала в джинсовых шортиках его Леокадия. Он увеличил громкость. Я сразу раскусил, к чему он клонит. Эта коварная сволочь хотела, чтобы мы подобрели!

– Стас, ты понял?! – посмотрел я на брата.

– Понял, Костя, понял, – отозвался тот сурово. – И знаешь что? Давай-ка не будем у этого гада ни о чем просить. Давай, как в Америке. Поищи-ка тут утюжок или плойку какую-нибудь. А я его пока посторожу.

Перескоков растерянно поглядывал то на меня, то на Стаса.

– Сделайте музыку погромче, – сказал я вкратчиво. – Чтобы криков слышно не было.

– Тут полная звукоизоляция, – машинально похвастался продюсер, а потом беспокойно спросил. – А зачем вы хотите кричать?

– Это не мы будем кричать, это вы будете кричать, – пояснил Стас.

– Зачем мне кричать? – ненатурально удивился продюсер. – Если вам самим хочется, то мне не жалко, кричите сколько угодно. А мне незачем.

– Вот и чудненько, – улыбнулся я продюсеру, а Стасу сказал: – Смотри за ним лучше.

Смежных помещений тут было несколько – кухня, туалет, ванная, гримерная, спальня… Я перевернул их все, но ничего подходящего не нашел. Разве что блендер? Когда я вернулся и с деловитостью инквизитора закрепил на этом пыточном механизме самую страшную зубчатую насадку, Перескоков наивным голосом обратился ко мне:

– Странно, что вам не нравится Леокадия, – он выключил звук телевизора. – Превосходный, по-моему, проект.

Я молча воткнул блендер в розетку. Неотрывно глядя на него, Перескоков вдруг выкрикнул фальцетом: – А вам она, собственно, по какому делу?!

Я дважды нажал на кнопочку, отчего кухонный прибор издал угрожающий звук. Как бензопила, только какая-то портативная и оттого еще более жуткая.

– Пожалуйста, не надо, – вновь кардинально сменил интонацию продюсер. – Право же, не стоит. Если я в чем-то и виноват, то я исправлюсь! – выкрикнул он истерично. – Честное слово.

– Где Леокадия, сволочь? – спросил Стас, а я еще раз поддал газку: «Вж-ж-ж! Вж-ж-ж!!!» – и отпустил кнопку. Воцарилась тишина. Перескоков запахнулся, нахохлился и нервно выпалил:

– Не знаю! Не помню!

Тогда я снова нажал на кнопку и, уже не отпуская, медленно двинулся на продюсера. Перескоков с воплем соскочил с кресла и, упав животом на диван, закрыл руками голову. Ну не мог же я по правде месить человека блендером. Но марку держать надо. Я постоял над ним минуту, потом отпустил кнопку и тихо спросил:

– Вспомнил?

– Да, – ответил он глухо.

Ну, слава богу. Не веря своей удаче, я приказал:

– Вставай и рассказывай.

Он резко сел и, приняв прежнюю зажатую позу, тяжело вздохнул с видом человека, готового признаваться во всех грехах.

– А можно, я закурю? – попросил он.

– Куренье вредит здоровью, – напомнил Стас.

– Вы правы, правы, молодой человек, – согласился Перескоков. – Я бы и сам не смог.

– Веня, – сказал я дружелюбно, – хватит уже юлить. Если вы не расскажете нам то, что мы спрашиваем, вполне возможно, вы вскоре умрете. И, кстати, в муках.

Его взгляд скользнул по блендеру и ушел страдать куда-то в неопределенность.

– Так где нам искать Леокадию? – медленно, как гипнотизер, повторил я. – И кто за ней стоит?

И тут он заплакал. Навзрыд. Пряча лицо в ладони. Мне стало его по-настоящему жалко. Быстрее бы он что ли раскололся, да и шел бы с миром.

– Сосредоточьтесь, – сказал я голосом доброго наставника. – Ну же. Сосредоточьтесь на Леокадии, певичке, которую вы ведете.

– А вот и неправда! – всхлипнул он. – Вовсе я ее не веду. Я ее и в глаза-то не видел, только, как все, мечтаю об этом! То, что я наплел Хемингуэеву и остальным, наверное нехорошо, но зато сильно подняло мой рейтинг. И это ведь все-таки не повод для того, чтобы убивать человека, правда?

Я еще не совсем поверил ему.

– Ну, а если не вы, тогда кто же?

– Не знаю! Клянусь мамой, не знаю! Я целое состояние потратил, чтобы узнать, но так ничего и не узнал. Тогда и решил говорить, что это я. Все равно никто этого опровергнуть не сможет.

– Так вон оно что! – воскликнул Стас. – А зачем тогда вы запирались столько времени?

Услышав, что ему поверили, Перескоков вмиг перестал реветь и нервно хохотнул.

– Да у меня ж весь бизнес сейчас на этом держится. Да если мои партнеры узнают, что она не моя, я все потеряю! – он смахнул слезу рукавом халата. – Итак, теперь, когда вы все знаете, а я ввергнут в пучину нечеловеческого унижения, я прошу оставить меня одного. – Он упал на диван спиной и спрятал лицо в ладони. Хитрец! Но мы-то ведь не добренькие.

– Мы не оставим вас в покое, пока вы не поможете нам ее разыскать, – сказал я таким ровным голосом, каким произносят окончательное решение, и «газанул» миксером: «Вжжжж…»

– Не оставите? – удивился продюсер и, приоткрыв ладони, глянул на нас. Затем вдруг решительно сказал: – Как хотите. Тогда можете меня убивать, – он закрыл глаза и вытянул руки по швам.

– Нет, – отрезал Стас. – Ты пойдешь с нами и поможешь нам ее найти.

Перескоков замер. Почему-то слова брата произвели на него особенно сильное впечатление. Он будто бы перемолол их в себе и наконец решился.

– Да, конечно, я пойду с вами, – сказал он очень спокойным голосом смирившегося с судьбой человека и встал с дивана. – Та-ак, где мои кроссовки и походный рюкзачок…

Он решительно отворил шкаф-купе, выдернул оттуда пару модных красно-белых тапочек и уселся обратно на диван обуваться. При чем надевал он их на босу ногу и шнуровал так тщательно, словно собирался идти в горы. Мы с интересом наблюдали за ним.

Потопав и попрыгав, продюсер убедился, что обут как следует и вернулся к шкафу. На этот раз он достал оттуда средних размеров рюкзак и принялся напяливать его себе на спину, нервно напевая под нос: «Все выше и выше, и выше – стремим мы полет наших птиц!..»

Очередными его действиями было буквально следующее. Он взял с полки премию «Золотой Миелофон», взвесил в руке и вдруг запустил ее прямо в окно, полностью занимавшее одну стену. Массивная статуэтка пробила дыру диаметром с велосипедное колесо, а все остальное стекло покрылось мелкой сеточкой трещин. Затем продюсер в распахнутом халате взял разбег от шкафа, запрыгнул на стол, пробежался по нему и, как ныряльщик, щучкой выпорхнул в пробоину.

Мы со Стасом остолбенели. Едва придя в себя, мы бросились к дыре и увидели, как этот чёрт, сверкая малиновыми трусами, парит над Москвой на маленьком управляемом парашютике.

Экстремал хренов! Провел-таки нас! И впрямь, кремень, не человек! А каким он был, когда еще не подобрел?

Глава 3

Глава третья.

Бег по крыше и блистательные перспективы

– Во дает! – восхитился Стас, глядя как Перескоков, снижаясь, ловко маневрирует между домами соседнего квартала. Но только он это сказал, как беглец, что-то не рассчитав, влетел в стеклянную крышу большого магазина возле метро и пробил ее насквозь. Звон мы не услышали, но увидели, как вслед за продюсером в дыру втянулся его парашют. Но не до конца – частично он застрял в искореженной ячеестой раме.

– Он там висит, он зацепился! – радостно воскликнул Стас и бросился к выходу. – Бегом за ним, пока не смылся!

Вот так и становятся поэтами… Но радость его была преждевременной. Мы оказались запертыми.

– Что делать, кто нас отопрет?! Ведь не успеем, удерет! – простонал Стас, ища на двери хотя бы намек на ручку или замок.

– Хватит уже стихами разговаривать! – прикрикнул я. – Без тебя тошно. Надо быстрее выбираться отсюда и ловить урода. Он явно что-то знает.

– Почему ты так решил? – спросил Стас, вытряхивая из шкафов барахло в поисках чего-нибудь подходящего чтобы выломать дверь.

– Раз он знает, что добреют люди от песенок Леокадии, значит он, скорее всего, знает и кто это все заварил, – пояснил я.

– Не факт, ему просто выгодно, чтобы все так думали. Но может быть, может быть… – ворчал Стас, вываливая из шкафа тряпки и аксессуары. – Хоть бы что-нибудь у него тут полезное было!

– Давай-ка лучше проверим окна, может, через них можно куда-то вылезти, – предложил я.

Нам повезло даже больше, чем мы могли надеяться. В гримерке мы обнаружили дверь, ведущую на огромный балкон. Точнее – на террасу. Здесь был небольшой бассейн, два шезлонга и два плетеных кресла, а в горшках стояли здоровенные пальмы. Решение было очевидным. Мы подтащили самую большую пальму к стене, и по ней смогли забраться на крышу.

Крыша была плоская, залитая гудроном, еще не остывшая от дневной жары. Ища спуск, мы побежали между вентиляционными трубами и тарелками спутниковых антенн. Время от времени мы подползали к краю крыши в надежде найти балкон, куда можно было бы спрыгнуть. Но только на другом конце дома мы, наконец, увидели точно такую же, как у Перескокова, террасу. Мы тут же спрыгнули на нее и вбежали внутрь.

Тут опять была тусовка поп-звезд и прочего бомонда, и мы поняли, что на самом деле вернулись в ту же квартиру, так как она занимает весь верхний этаж. Пытаясь найти выход, мы бегали из комнаты в комнату, но это был самый настоящий лабиринт, битком набитый гламурным столичным сбродом. Наконец я придумал, как аоступить.

– Тихо! – заорал я не своим голосом. Гости испуганно обернулись ко мне, и музыка смолкла. – Внимание! Пятнадцать минут назад известный вам продюсер Вениамин Перескоков спустился на парашюте в магазин рядом с метро, но неудачно и висит теперь под потолком. Нужно его спасти, то есть нужно его поймать.

Я замолчал и оглядел опешившую тусню. Стас неуверенно выкрикнул:

– Все – на поимку Перескокова! – и осекся. Я уж думал, номер не прошел и придется как-то выкручиваться, как с дивана вскочил какой-то носатый блондин и закричал хриплым фальцетом:

– Ловим Венечку! Какая прелесть! Все ловим Венечку!

– Ур-ра! – закричали словно только что вышедшие с экранов телевизора Килькины, Расчёскины, Бэлла Кирпичёва и множество других не менее известных нам, персонажей. Из-за шторы выскочил почему-то прятавшийся там доселе плотный щетинистый очкарик, солист группы ДТП, и, сжав кулаки, прорычал:

– Бей фонограмщика! – но тут же виновато захихикал и забормотал: – Это я так шучу… Пощекочем да и отпустим…

Толкаясь и радостно вопя, толпа бросились к лестнице, увлекая за собой всех встреченных на пути. Мы поспешили следом.

Перескоков болтался на двадцатиметровой высоте, с двух сторон от него, на верхних ярусах галереи столпились его бывшие гости и, хохоча, пытались дотянуться до него лыжными палками, взятыми в отделе спортивных товаров. А под ним по битому стеклу кучка поп-весельчаков рассекала на трофейных роликах и велосипедах.

Очевидно, все эти добренькие придурки воспринимали происходящее как забавную и совершенно безобидную игру. Кроме самого извивающегося над пропастью Перескокова. Бедняга вопил и корчился, но у окружающих веселья от этого только прибавлялось.

– Они его угробят, – сказал я брату. – Разобьется к чертовой матери!

– Надо растянуть под ним большое полотно, как делают на пожарах, – предложил Стас.

Среди унитазов и ванн нам удалось отыскать целую выставку громадных рулонов. Минут пять мы провозились, отрезая подходящий кусок голубого в розовый цветочек сукна. Свернув его и захватив с собой огромный тесак, мы побежали обратно и организовали человек десять держать натянутый батут под висельником, а сами помчались на балкон, на уровне которого он болтался.

«Ве-ня! Ве-ня!» – радостно скандировали внизу. Мы скотчем примотали тесак к бильярдному кию и получилось, что-то вроде копья. С трудом дотягиваясь, мы со Стасом принялись по очереди перепиливать стропы парашюта. Натянуты они были не все, но по мере того как одни лопались и Перескоков, повизгивая, опускался чуть ниже, натягивались другие.

«Пем-м!» – лопнула очередная стропа.

– Ой! – как ужаленный Винни Пух вскрикнул продюсер и тихим доверительным тоном покаялся: – Ребята, я все осознал...

«Пем-ммм!» – лопнула следующая.

– Ай, – провалился он чуть ниже. – Признаюсь, я был неправ. Да прекратите же пилить! Я ведь упаду!

«Пем-м-м!»

– Ой-ой! Может статься, я вам еще пригожусь. Хотите славы и денег?

Стас замешкался. «Ве-ня! Ве-ня!» – продолжали скандировать снизу.

– Деньги нам не нужны, – сказал я деловым тоном. – И слава тоже. Все что нам нужно – найти Леокадию.

– Без проблем, – сказал Перескоков, уверенно мотнув головой, но тут же, вздохнув, добавил: – Но у вас не получится. Потому что даже у меня не вышло…

– Стас, пили дальше, – приказал я.

«Пем-м!»

– Ой! Тихо-тихо! Зачем же так спешить? – возмущенно спросил Перескоков у Стаса и вновь обратился ко мне. – Похоже, я знаю способ.

– Врешь, – не поверил я.

– К сожалению, нет, – шмыгнул носом продюсер. – Я и сбежал-то, чтобы не расколоться. Потому что понял, как ее найти.

– Говори, – приказал я. – Ну?

Тот закатил глаза кверху, немного помедлил и заявил:

– Если не можешь найти Леокадию, заставить ее искать тебя.

– Это пословица? – саркастически спросил я. – Стас, режь!

– Тихо, тихо! Я ведь знаю, как ее заставить!

– Ну и как?

– Очень просто. В шоу-бизнесе ничто так не бесит, как наступающие тебе на пятки конкуренты. Если я сделаю из вас суперзвезд и обеспечу вам первые места в хит-парадах, то те, кто ее ведет, попытаются переманить вас к себе, или заставить замолчать. В любом случае они себя выдадут, не будь я Перескоков.

Стас посмотрел на меня большими глазами, повернулся обратно к продюсеру и воскликнул:

– А ты умен, Перескоков!

– Мне часто это говорят, – признался шоумен и скромно улыбнулся, – только не путайте меня с Перископовым.

– Но это же долго! – возразил я.

– Не так уж долго, если мы ему поможем! – крикнула снизу Бэлла Кирпичева. – Вы мне сразу понравились. Веселые ребятки!

– Я, например, про вас статью напишу, – сказал редактор Пятницкий.

– А я вас в рокерской тусне продвину! – вторил очкарик из ДТП. – Только режьте быстрее. Очень хочется посмотреть, как эта собака падать будет… Хотя, вообще-то, я добрый, – тут же пояснил он с виноватой улыбкой.

– Вот его как раз слушать не надо! – поспешно заявил Перескоков.

– А как вы нас будете раскручивать, если и дальше будете тут висеть? – резонно заметил Стас и перерезал предпоследнюю веревку: «Пем-м!»

– Я вполне могу руководить процессом прямо отсюда! – очень серьезным голосом заверил продюсер.

«Пем-м-м!» – особенно звонко пропела последняя стропа.

– Так я и знал, – грустно промямлил Перескоков, поджал ноги и, кувыркаясь, полетел вниз. Когда он грузно шмякнулся на наше полотно, все, кто его держал, не устояв, кучей-малой повалились на продюсера сверху.

– Але-е… Гоп! – донесся из глубины сдавленный голос Перескокова. Шоумен остается шоуменом даже в самой сложной ситуации. Тут же все присутствующие взорвались дружным «ура» и аплодисментами, а мы кинулись с балкона вниз.

Поднявшись и запахнув халат, Перескоков торжественно поднял палец.

– Пока я летел, я думал, как же нам назвать наш супер-дуэт? И вот что я решил: в названии его обязательно должен присутствовать мотив победы добра над злом. Народ это любит.

– Бог Тот побеждает бога Сета, – пробормотал Стас. – «Тот Сета». Как вам?

– Тот побеждает того. «Тот-того», – хрипло возразила Кирпичева. – После «Тату» – беспроигрышно.

– «Тото», – предложил я. – Это полное имя Тотошки из «Волшебника изумрудного города». Это смелый и гордый пёс, и с хозяйкой они побеждают всех.

– Стильно, – одобрительно кивнула Кирпичева. – Девиз: «Тотошки кусаются!»

– Ура! – заверещал носатый. – Да здравствует наш новый проект – «Тото»! Я сразу понял, что они перспективные! Потащили Веничку домой!

Глава 4

Глава четвертая,

в которой мне всё не нравится, а Стасу, как всегда, наоборот

Военный совет акул шоу-бизнеса начался незамедлительно.

– Что для нас главное? – вопрошала Бэлла Кирпичева. – Главное, чтобы к нам потянулись люди. А что для этого надо?

– Быть самыми достойными? – предположил я.

– Чего-о? – скривился Сема Пятницкий. – Вы откуда к нам приехали?..

– Надо быть ближе к народу, – подсказал примкнувший к компании знаменитый продюсер Шпулькин, загорелый толстомордый тип с бегающими глазками. – Мелодии должны быть не сложнее «Чижика-Пыжика», слова тупые, а поведение вульгарное.

– Точно! – воскликнула прима радостно. – Приятно иметь дело с профессионалами!

– Позвольте, позвольте! – вмешался Перескоков ревниво. – Как генеральный продюсер этого проекта я тоже должен высказать свое мнение!

– Валяй, Венечка, – кивнула ему прима благосклонно.

– Нам ведь нужны не просто звезды, а суперзвезды. Кого сейчас удивишь тупостью и пошлостью? Для успеха это конечно обязательные условия, но все-таки недостаточные.

– Веня прав, – вмешался носатый. – Пошлых дураков на сцене – каждый первый, а нам надо угодить в яблочко.

– Лично нам надо найти Леокадию, – напомнил я.

– Это ясно, – кивнула примадонна. – Но мы ведь уже договорились, что для этого вы должны перещеголять ее в популярности. А для верности – нарушить какие-то ее права! – подняла она палец, обозначая идею.

– Что значит «какие-то»? Авторские, конечно, – дополнил Шпулькин. – Уж я-то в этом деле асс!

– Мы знаем, что в этом ты асс, - двусмысленно подтвердила прима.

– Точно! – воскликнул Перескоков. – Как я сам не додумался, коллеги! Нужно тупо петь ее песни! Такого никто безнаказанно не оставит.

– Ее песни?! – скривился Стас. – Мы – ее песни?!

Издевательски вихляя попой, он заголосил на музыку «Кис-кис, брысь» придуманное еще дома:

«Милый, милый, милый,

Поцелуй меня,

Милый, милый, от тебя –

Я млею как свинья!..»

Он остановился, и в комнате повисла напряженная тишина. Наконец, ее прервала прима, прошептав:

– Гениально.

– То, что нужно, – тихо подтвердил Килькин и смачно щелкнул пальцами.

– Записано, – сообщил Перескоков, помахав айфоном.

– Я все понял! – заявил носатый с видом человека на которого снизошло озарение.

– Что ты понял? – уставился на него Шпулькин.

– Они будут петь ее песни, нарушая ее права, но к тому же с идиотскими и издевательскими текстами.

– Молодец, хорошо, – одобрительно покивала Кирпичева. – Чувства юмора у звезд не бывает, кроме меня, конечно, так что Леокадия обязательно поведётся. – Веня, ты отведи ребятишек спать, – заспешив, обратилась она к Перескокову, – мы тут пока без них покумекаем.

– Всё-всё-всё, мальчики, – схватил нас за руки продюсер и куда-то поволок. – Вам сил набираться надо, впереди большие свершения. А нам нужно делом заняться: зарядить поэтов и аранжировщиков, подготовить репертуар, расписать гастрольный план, договориться по поводу транспорта, организовать фанатов, костюмчики пошить…

Сопротивляться мы и не думали, уж очень устали. Но все, что он говорил, лично мне казалось форменным бредом. Какие фанаты, какие гастроли, мы же ничего не умеем…

Проснулся я оттого, что в мобильном заверещал будильник. Первой мыслью было, как мне неохота в школу. Но миг спустя я осознал, что нахожусь не дома, и никакая школа мне не грозит. Я лежал одетым и обутым на огромной кровати с балдахином.

Рядом со мной, завладев единственным одеялом, безмятежно сопел укутавшийся почти с головой Стас. Вчера он не удержался и сделал по глоточку из нескольких красивых бутылочек, которые мы обнаружили у Перескокова в баре.

– Эй, – толкнул я его ногой. – Вставай, армахет[1]!

Он резко сел, осоловело осмотрелся и сказал:

– Интересно, кстати, нас завтраком кормить будут?

За что я люблю брата, так это за здоровый взгляд на жизнь.

– Мне тоже интересно, – согласился я. – Давай поищем кухню.

– Чего ее искать, мы ж там были, – напомнил Стас.

Точно. Я и забыл. Я там ещё блендер нашел. Мы сползли с кровати и направились туда. На кухне сидел Перескоков. Он был все в тех же кроссовках и в том же кислотном халате, только сильно порванном на спине. Перед ним на столе лежал сотовый телефон, а в руках он держал бутылку джина. В воздухе стоял отчетливый можжевеловый дух.

Я даже замер в дверях: Перескоков наливал в стакан прозрачную жидкость. Какое-то время он сосредоточенно смотрел на нее, а потом, к моему облегчению, аккуратно перелил обратно в бутылку.

– А, проснулись, драгоценные мои, – заметил он меня и приветливо качнул головой. – Проходите, присаживайтесь. А я вот так и не смог уснуть. – Вид у него был ужасный. Такой, будто бы он все-таки пил всю ночь. Его шахтерское лицо приняло синеватый оттенок и поросло жесткой щетиной. Красные глаза были полны отчаяния и доброты. – Зато я кучу дел по телефону переделал. Жизнь, кстати, налаживается. Жить будем бедненько, но добренько. Уже и транспорт ходит. Медленно, но ходит. Потому что, когда он не ходит, вреда получается больше, чем пользы. Люди это осознают потихоньку. И в магазинах уже торговля началась.

– Так ведь можно все без денег брать!

– Можно, но почти никто уже не берет, потому что это нехорошо, и народ это понял. Да ты садись, – пригласил он вновь. Я присел, а Стас зашел в туалет. Перескоков взял бутылку и вновь наполнил стакан на треть.

– Костик, я не могу больше пить, – вдруг трагично сообщил он. – Налить могу, а выпить – никак. Только поднесу стакан ко рту, как начинает душить меня совесть, будто я кого топором зарубить собираюсь. Вот, глянь! – дрожащей рукой он медленно понес стакан ко рту, но та затряслась еще сильнее, заходила ходуном, и в какой-то момент пахучий джин выплеснулся ему на халат.

– Пятнышко будет! – взволнованно воскликнул Перескоков и, быстро поставив стакан на стол, принялся, хлюпая, сосать махровый подол. Кого он решил обмануть? Себя что ли?

– И сколько вы так уже насосали? – спросил я.

Перескоков затравленно на меня посмотрел и буркнул:

– Зови брата завтракать. Он добрее.

Не успели мы поесть, как в продюсерские апартаменты ворвалась Бэлла Кирпичева.

– Внимание! – с порога объявила она, швырнув нам в руки какие-то тряпки. – Натягивайте костюмы! Вечером вылетаем на гастроли во Владик! Шумиху уже подняли, пиар-кампанию замутили!

– Но мы же еще не репетировали! – испугался Стас.

– Еще чего не хватало! – сделала большие глаза примадонна. – Пусть самодеятельность репетирует. Материал у нас готов, к вечеру запишем фонограммы. Вам нужно будет только прыгать и открывать рот, короче – делать шоу. Этому мой Лёлик вас в самолете обучит. Вот, – хлопнула она ладошкой по двум листочкам бумаги на столе. – Выяснилось, что на сегодняшний день у Леокадии в ротации на радио и ТВ только два хита: самый популярный – «Кис-кис, мяу», второй – «Не покидай». На последний наши поэты настрочили такую оскорбительную породию, чир ей не утереться.

– А на «Кис-кис, мяу»? – спросил я, облачаясь в дурацкий серебристый комбенизончик. Стасу, кстати, достался золотистый.

– Ничего круче, чем придумал твой золотой братец, сочинить не получилось, – заявила она. – Решено, что будете много раз повторять один этот куплет – про свинью. Это будет супер глупо и супер оскорбительно. Что нам и требуется. Во второй песне наши поэты тоже свнскую тему продолжили. Читайте.

Переглянувшись, мы со Стасом взяли по бумажке. На своей я прочёл: «На музыку песни “Не покидай”». Точно, вспомнил я, есть у нее такая. Медленная и красивая. Как там?..

Не покидай меня, прошу,

Мне без тебя не жить и дня,

Не покидай меня, прошу,

Ты – лучик света для меня…

Не самая, может, великая поэзия, но с музыкой и интонациями Леокадии – очень даже цепляет. Та-ак, а что же написали кирпичевские поэты? Ага…

Не покидай меня, прошу,

Не выдержу разлуки я,

Я даже не сварю лапшу,

Свинья я криворукая.

С такой большою головой

Всегда казалась умной я,

Но лишь казалась, милый мой,

Свинья я бестолковая.

Не покидай меня, прошу,

Не перейду дорогу я,

Нет, я запнусь и упаду,

Свинья я кривоногая.

Не покидай меня, прошу,

Пока прошу культурно я,

А то за ухо укушу,

Ведь я – свинья безумная…

Я не удержался и прыснул. Стас тоже засмеялся.

– Умеют, да?! – обрадовалась внимательно следившая за нами Кирпичева.

Вечером мы погрузились в лимузин Перескокова и двинулись впереди целой автоколонны, везущей звезд эстрады в направлении аэропорта Шереметьево.

– Но ведь самолеты теперь не летают, – удивился Стас, когда мы медленно-медленно продвигались через окружавшую здание аэропорта толпу народа с флажками и плакатами «I ♥ Тото!» и «Тотошки кусаются!» Они были всюду, даже на крыше.

– Нам ужасно повезло, – сообщил Перескоков, сидевший напротив нас. – Мой пилот однажды побывал на концерте моей бывшей группы и, естественно, оглох. Ничегошеньки теперь не слышит. Так что он летать не боится.

– А как он по радио диспетчерами переговаривается? – спросил Стас.

– А зачем? – удивился Перескоков. – Сейчас и в небе чистота, и взлетные полосы все свободные, садись – не хочу.

– Костя, я боюсь, – шепнул мне на ухо Стас.

– Я тоже, – кивнул я, чувствуя, что от волнения у меня начинает дергаться глаз. – От этих болванов можно всего ожидать. Надо было нам настоять, чтобы тур был железнодорожным.

– Ага! – возразил Стас. – А ты знаешь, сколько ехать от Москвы до Владика? В нынешней ситуации целый год можно тащиться.

– Да хоть два. Лучше долго ехать во Владик, чем быстро лететь на кладбище.

– Типун тебе на язык, – сказал Стас. – Ладно, пилот-то глухой, значит, нормальный.

– Не знаю, не знаю… – сказал я. – Во всяком случае, нужно сразу выяснить, где лежат парашюты.

– А для чего здесь столько народу? – продолжил расспросы Стас.

– Это ваши фанаты.

– Откуда у нас могут быть фанаты, если мы еще ни разу не выступали?!

– Это все, друг мой, дело техники, – сказал Перескоков, – мы профессионалы или где?

Раньше всех на трап полезла Бэлла Кирпичева, своим зычным голосом перекрывая оглушительный гул самолетных двигателей:

– Я хочу сидеть в кабине!

– Бэллочка, я с тобой! – ломанулся за ней длинноносый.

После них на борт поднялся пожилой много раз заслуженный артист Комбинезонов с лицом мафиози под курчавым париком. Самолет набился битком – звездами, обслуживающим персоналом и девушками из подтанцовки. Вспарывая облака, мы стремительно набирали высоту. Похоже, пилот у нас был лихач.

– И сколько нам лететь? – спросил Стас у Перескокова.

– Смотря с какой скоростью, – ответил тот уклончиво.

– А почему нас не инструктируют, как положено по технике безопасности, и не рассказывают, где находятся парашюты? – спросил я заветное.

– Это частный самолет, и никто тут этого делать не обязан. А парашютов на пассажирских самолетах не бывает.

У меня похолодело в животе, а Стас бессильно рухнул в кресло и страдальчески закатил глаза. Самолет потряхивала турбулентность, уши закладывало так, что казалось, их залепили пластилином. Но звезды, не испытывая ни малейшей тревоги, принялись за свои беспечные разговоры. Я закрыл глаза и попытался успокоиться.

Минут через пятнадцать над нами раздался голос Перескокова:

– Вот что, ребятки, настало время вам немного порепетировать.

– Здесь что ли? – удивился я, открыв глаза.

– А ты как думал? – усмехнулся продюсер. – Тяжела и неказиста жизнь российского артиста. Айда за мной. – И он потащил нас через салон за какие-то шторки.

Пройдя небольшой тамбур, мы оказались в тесной музыкальной студии с аппаратурой, синтезатором, прикрепленными к полу высокими барными стульчиками и микрофонными стойками. Тут уже сидели Килькин, Шпулькин и кирпичевский Лёлик.

– Вы готовы? – спросил нас Шпулькин.

– Мы текстов не знаем.

– Их никто никогда не знает. Это же «фанера»! Ваше дело кривляться. Ну? Готовы?

Мы со Стасом глянули друг на друга и, скрепя сердце, кивнули. И тут наш самолет тряхнуло так, что я аж клацнул зубами.

Все испуганно повскакали с мест. В студию вломилась Кирпичева:

– Бегом в салон, уродцы!!! Пристегните ремни!

Самолет мощно завибрировал и начал терять высоту. Мы кинулись на места. Ощущение было такое, будто мы летим в оборвавшемся лифте. Вместе со всеми, кто не был пристегнут, а таких было большинство, мы со Стасом взлетели к потолку салона и стали барахтаться в невесомости. Голова закружилась, и неприятно зашевелились внутренности. Так же внезапно самолет вновь выровнялся, и все попадали в проход и на сиденья.

– Мы разобьемся! – вопили музыканты.

– Где, где мой замечательный парашютик?! – горестно причитал Перескоков.

Но самолет уже не пикировал.

– Спокойно! – командным голосом рявкнула Кирпичева, которая прибежала в салон вместе с нами. – Без паники! Это была всего лишь воздушная яма. Пристегнуть ремни, обхватить затылки руками и засунуть головы между коленей!

Все примолкли и, выполнив ее инструкцию, сидели скорчившись, как креветки. Сама Кирпичева исчезла. Через минуту самолет натужно застонал и вновь стал валиться в пропасть. Тут же прима ворвалась обратно в салон и сообщила почти победным тоном:

– А вот теперь мы действительно падаем! Сидите также, как сидите, а я вернусь в кабину и попробую все-таки разбудить пилота. Хоть и жалко его.

Свет дважды мигнул и погас.

– Прав ты был, Костя, – услышал я тихий голос Стаса, – надо было поездом.

Мне стало даже не столько страшно, сколько грустно. Как глупо все вышло. Мы решили, что умнее всех и знаем, как спасти мир. А в результате дали себя уговорить на это уродское шоу… Так нам и надо.

Вдруг в моей голове отчетливым эхом прозвучала последняя фраза примадонны. Выходит, мы падаем, а пилот спит?! И падаем мы, скорее всего, как раз поэтому. А старенькой добренькой дуре жалко его растормошить! Как раз в этот момент в полутьме салона вновь возникла ее фигура.

– Бесполезно! – заявила она. – Но я считаю, унывать не стоит. Давайте-ка лучше споем хором! Что поем? Какие предложения?

Затейница! Я поспешно расстегнул ремень и, спотыкаясь от тряски, стал пробираться в кабину. Ударившись головой о косяк, я миновал тамбур, ворвался в студию и увидел в полумраке распахнутую дверь кабины. Она болталась из стороны в сторону и стучала о стену. В кабине мигал красный аварийный свет. На панели маячила надпись «взять управление». Пилот храпел, развалившись в кресле. Я изо всех сил хлопнул его ладошкой по лысине. Он сделал такое движение рукой, словно отмахнулся от мухи, и что-то неразборчиво промямлил.

И тут я увидел, что по полу у него под ногами катаются пустые бутылки из-под коньяка и пепси. Господи, да он же в стельку пьян! Он жрал коньяк, а эта добренькая дура пила с ним пепси-колу! И, небось, песни с носатым орали… Я схватил пилота за грудки и принялся изо всех сил трясти его. Он приоткрыл глаза и снова что-то промычал. В панике я стал лупить его по щекам.

– Просыпайся! Просыпайся, гад, мы падаем! – вопил я, прекрасно сознавая, что это бессмысленно, ведь летчик-то глухой. – Возьми штурвал, мерзавец!

– Ах, штурман, – вдруг промямлил тот и неуклюже отмахнулся. – Прошу вас, воздержитесь от рукоприкладства.

Тут кабину накрыла тень. Я бросил взгляд в окно и увидел, что мы уже совсем низко скользим вдоль лесистого склона. Рывком я выдернул пилота за грудки из кресла, бросил в проход, занял его место и схватился за тугой непослушный штурвал. По мере того, как я, словно вожжи, тянул его на себя, машина стала медленно задирать нос. Меня вдавило в сидение, я ощутил легкое сотрясенье и услышал треск. Самолет коснулся хвостом верхушек деревьев, догадался я.

И тут же случился ужасающий удар. Меня впечатало в штурвал, а нос самолета погрузился в грохочущую тьму. Сквозь разбитые окна в кабину градом влетели какие-то обломки. Перекрывая предсмертный рев двигателей, раздался громовой взрыв, и все на миг озарилось светом.

Я выпал из сиденья в проход, прямо на пилота, скатился с него и почувствовал, как меня больно прижало боком к каким-то выпуклостям под приборной доской. Я попытался слезть с них, но мне показалось, что я вешаю целую тонну…

Вокруг трещало и скрежетало, видно самолет катился, скребя корпусом о землю. Тряхнуло… И вдруг наступила такая пронзительная тишина и такая легкость, что я было решил, что все-таки умер. Но боль в боку заставила понять, что это не так.

[1] Пьяница (возм. др. египетский)

Глава 5

Глава пятая.

Важная примета про коров и людей

Стараясь не наступать ладонями на ошметки стеклопакета, на какие-то щепки и даже ветки, я пополз по наклонному полу развороченной кабины, так как лежали мы, по-видимому, слегка завалившись набок.

Меня колотила нервная дрожь, в ногах и в животе то и дело возникала сосущая слабость, в голове гудело. Но все-таки мы приземлились и все-таки остались живы. А еще неизвестно, что было бы, не возьми я в последний момент штурвал в свои руки…

Вдруг я услышал абсолютно трезвый голос пилота:

– Ну и кто так садит самолет?

Придерживаясь за сиденье, я поднялся и хотел со злости как следует пнуть его. Но он лежал с закрытыми глазами и продолжал бредить:

– Это был ваш последний полет, штурман. Вы уволены...

Через разгромленную студию я осторожно двинулся в салон. Разрушений там практически не было. Похоже, все были живы-здоровы и даже более того, тут, словно в плацкартном вагоне во время посадки, царил приглушенный, будничный базар.

– Ты, главное, Венечка, не расстраивайся! – кудахтала Кипичева. – Самолетик был уже старый, потрепанный… С таким проектом как «Тото» ты себе десять таких новых купишь!

– Это просто безобразие! – сурово вещал Шпулькин. – Кто отвечает за транспортировку в турне? А если мы все будем так выполнять свои обязанности?

– И какие это у тебя обязанности?! – огрызнулся Перескоков. – Критиковать мы все горазды!..

Кто-то схватил меня за рукав. Я подпрыгнул от неожиданности. Это был Стас.

– Костя, ты в порядке?

– Кажется да… В башке только звенит и боком треснулся… Надо срочно сваливать отсюда, а то рванет еще!

– Не-не-не, – быстро помотал головой Килькин. Глаза у него были как два блюдца и еле помещались на лице. – Я в окошко видел: крылья с баками отвалились и взорвались раньше.

– Точно? – усомнился я.

– Точно-точно, – снова покивал он взволнованно. – Я полагаю, нам не следует никуда выходить. Нужно оставаться здесь и ждать.

– Чего? – протянул Стас с сомнением.

– Вариант «а» – старателей, «бэ» – карателей, «це» – эмчеэсовцев-спасателей! – выпалил тот.

– Це – спасателей! – выбрал Стас.

– Ответ правильный! – воскликнул Килькин. – Вы переходите на следующий уровень!

– Да! – сделал победный жест Стас.

– Но ведь за полетом никто не следил, – вернул я их к реальности. – Нас могут хватиться только через несколько дней. А то и вовсе не хватятся.

– Хватятся! – уверенно вклинилась в разговор прима. – О нашем гастрольном туре по всем каналам кричат.

– И что, спасатели пойдут искать нас пешком? Вертолеты-то не летают.

– Даже если так, куда мы сейчас среди ночи попремся?

– Осмотреть самолет все равно нужно, – сказал я. – Вдруг баки с топливом горят близко, и пожар может добраться до нас?

– Оглядеться, может, и надо, – согласилась прима. – А то в окнах ничего не видать. Только не ты пойдешь, а кто-нибудь не такой важный.

– А вот не надо таких намеков! – вскричал Килькин.

– Нет, пойду я! – твердо сказал я.

– И я! – поддержал Стас. – Мы вместе пойдем. И даже не спорьте, бесполезно.

– Как мне надоели эти вечные капризы дебютантов! – возвела глаза к небу Кирпичева. – Ладно, идите. Но уж, пожалуйста, будьте осторожны.

Двери оказались заклинены. Примадонна нашла возле одного из кресел запасной выход, но и его тоже открыть не получилось.

– Мы можем выбраться через кабину, – предложил я. – Там все окна разбиты. Кстати, осмотрите пилота, он вроде цел, но кто его знает.

Светало. Я думал, что мы рухнули в лес, но оказалось, что самолет без крыльев похожий на гигантский тюбик зубной пасты лежит на кочковатой поляне среди кустарника и небольших елок. Далеко позади, на склоне холма полыхал какой-то барак, и от него поднимался столб темного дыма. Пожар освещал часть пробуравленной нами ложбины с поваленными по сторонам деревцами. Немного пройдя вдоль нее, мы увидели на фоне пожара силуэты коров.

– Слава богу, – сказал Стас. – Если есть коровы, значит, рядом есть люди.

И точно. Человек обнаружился прямо около беспечно пасущихся буренок. Это был крепкий дедок с посохом, в фуражке и в овчинной безрукавке.

– Как вас там, сильно покорежило?! – спросил он. – Вот иду спасать. Да коров-то не бросишь, а они не торопятся!

– Не спешите, – сказал я. – У нас все целы.

– Да-а, повезло вам, парни, – сказал дед, щурясь. – В молодняк упали. Прям в елки. Встреть вы хоть одну хорошую сосну, она б вас пополам разрубила или бы в лепешку сплющила. – Он со знанием дела покивал и добавил. – А вот с коровником совхозу не повезло.

Я понял, что горит как раз этот коровник. Именно пролетая сквозь него, мы, по-видимому, и потеряли крылья с баками горючего. И случился тот страшный удар.

– Хорошо хоть животину я как раз на выпас погнал, – продолжал невозмутимый пастух. – А то ведь сколько бы мяса попортили. На бензине-то котлеты плохие получилися бы… Невкусные.

Шутник! Надо заставить Кирпичеву с Перескоковым заплатить за коровник, – подумал я. – У них денег навалом… Хотя, что они теперь стоят, эти деньги?..

– Дедушка, а мы, вообще-то, где? – спросил Стас как-то очень наивно.

Старик задумался, прищурился и откликнулся вопросом на вопрос:

– А куда летели?

– На Дальний Восток.

– О-хо-хо! – хрипло засмеялся старик. – Малость не долетели.

– На сколько? – уточнил Стас.

– На пол России где-то.

– Дедушка, – взмолился Стас, – скажите же, наконец, где мы?!

Пастух встал покартиннее прямо, как какой-то Гэндальф, оперся на посох и гордо сообщил:

– Холмская это область, ребятки. Земля сибирская! Добро пожаловать в село Ватсоновское.

Мы со Стасом переглянулись. Что-то нам эти названия напоминали. Точнее, кого-то.

– Чего вы так удивляетесь? – заметил пастух наши взгляды, – «Холмская» оттого, что областной центр наш на холме стоит. А «Ватсоновское», потому что тут когда-то заводик ватный работал. Вату производил…

Переползая через выбоины, чуть в стороне от нас к пылающему коровнику неспешно подрулил уазик с брезентовым тентом.

– А вот и директор наш пожаловал, – приглушенно объявил старичок-лесовичок, сделал шаг в тень и исчез, словно провалился сквозь землю.

Из машины, громко ругаясь, вылез небритый мужчина в белой кепке. Яростно хлопнув дверцей, он двинулся к нам, шлепая по лужам кирзовыми сапогами. За ним выскочил сухонький дедок с портфелем под мышкой и, придерживая на голове шляпу, засеменил вслед.

– Палыч, ядрить тя через колено?! – прокричал директор издалека. – Где ты есть?!

– Да! – словно передразнивая его, скрипучим голоском вторил старичок. – Где эта сволочь?

– Вы ищите пастуха? – догадался я. – Дедушку с палкой?

– Где он?! – прорычал в ответ краснолицый и вдруг, безумно оскалившись, уставился в одну точку, где-то за нашими спинами.

– Только что был здесь, – честно ответил я, растерянно оглядываясь. Но директор смотрел на коров.

Вдруг, раскинув руки, хищно растопырив грубые трудовые пальцы, он вприпрыжку побежал к ним, радостно крича:

– Коровки! Коровушки мои! – животные, мирно пасущиеся на поляне, оторвались от травы, перестали жевать и попятились, а директор, поравнявшись с ними, продолжал: – Где эта старая сволочь, буренушки?! Покажите мне его! Дайте, я его рас-це-лую! – и, за неимением пастуха, принялся обниматься со слегка оторопевшими крупнорогатыми.

– Я-то думал, хуже чем в Москве, уже нигде быть не может, – пробормотал изумленный Стас. – А тут уже совсем дикость какая-то… Окончательно уже одобрели...

– А вы чьи, собственно, будете? – подозрительно прищурился старичок-секретарь.

– Что значит «чьи»? – удивился я.

– Вы, случаем, не космонавты? – продолжал расспросы старичок, опасливо обходя нас кругом.

– Не-не, мы музыканты, – выручил меня Стас. – Мы в самолете летели. На гастроли.

– Да ты чё?! – обрадовался старичок. – Артисты, значит. А мы уж, грешным делом, думали «Буран» к нам приземлился. У нас тут частенько, знаете, с Байконура что-нибудь падает. Спасу нет от этих ступеней...

Косолапый директор тем временем снова растопырил руки и побежал к нам. Я испугался и хотел уже броситься наутек, но тот резко сменил траекторию и с разбегу заключил в объятия вновь вышедшего из тени пастуха.

– Палыч! Палыч! – радостно рычал председатель. – Чтоб я без тебя делал, Дмитрий, ты мой, Павлович?! Ни одной буренушки не потерял! Всех до одной от погибели спас!

– Да если б эта дура на пять минут раньше грохнулась, от них бы вместе со мной одни шашлыки остались, – скромно сообщил терзаемый в объятиях дедок. – Жалко вот только коровник сгорел…

– Да и черт с ней, с этой рухлядью! – махнул рукой председатель. – Я его уже и сам, грешным делом, подпалить хотел. Мы тебе новый, из шлакоблока, построим! Ни одна дрянь космическая его не пробьет!

– Петр Петрович, так ведь вот тут какое дело, – вмешался помощник. – Не «Буран» это вовсе, а звезды из Москвы к нам пожаловали.

Председатель замер и в недоумении нахмурился. Потом посмотрел вниз под гору, на белую измятую колбасень нашего лайнера.

– На ракете что ли? – спросил он.

– Не, – подал голос Стас. – Это самолет. Просто у него крылья отвалились. И хвост.

– А-а, вон оно че, – добродушно кивнул председатель, и глаза его засверкали, как у любопытного ребенка. – А кто там, внутри у вас?

– Да все, – гордо ответил Стас.

Директор расплылся в наивной улыбке. Но тут же сделал недоверчивое лицо и с азартом спросил:

– Что, и Кирпичиха, скажете, с вами?

– Ага, – покивали мы.

Председатель нахмурился и стал еще подозрительней.

– А Лёлик при ней?

– При ней, при ней.

– И Комбинезонов?!!

– Да, – подтвердил я. – И он с нами.

– А Петросяна у вас случайно нету? – от волнения с придыханием подал голос старичок-секретарь.

– Нет, – признался я честно. – Юмористы с нами, вроде, не летели.

– Только этот, – добавил Стас, – Килькин.

– Килькин, это хорошо, конечно, – погрустнел старичок. – Его девки любят. А я вот Петросяна люблю. С женой его смешной...

Тут председатель, перестав мечтательно трепать затылок, как-то весь сгруппировался и отчеканил:

– Значит так! Слушать мою команду. Ты, Палыч, коров в село гони. А вы, Анисим Сергеевич, – ткнул он пальцем в грудь секретаря, – езжайте на базу отдыха «Обские просторы», говорите там что хотите, но чтобы через час все летние домики были свободны. Потом мчитесь в совхоз и обеспечьте нас транспортом. А я покаместь буду звезд из самолета выковыривать. Сколько вас там народу? – обернулся он к нам.

– Человек тридцать, – откликнулся Стас.

Председатель озадаченно поцыкал зубом и вновь обернулся к подчиненным:

– Всё поняли?! – спросил он строго и на всякий случай погрозил кулаком.

– Так точно, товарищ директор! – ответили старички, и секретарь бросился к уазику. Через минуту его и след простыл. Председатель же всплеснул руками и воскликнул:

– Что за день! Звезды с неба так и валятся! Желаний не хватит загадывать! – и, приплясывая, побежал с горы к разбитому самолету.

Глава 6

Глава шестая.

Прекрасный дебют и ужасный провал

– Добро пожаловать на сибирскую нашу землю! – сияя радушием, повторял директор совхоза, стоя возле кабины и помогая выбираться очередному артисту. Мы же со Стасом подгоняли их изнутри.

– Ядрышников моя фамилия, Петр Петрович, – неустанно приговаривал директор. – Да вас-то я знаю, знаю, небось, не лаптем щи хлебаем, следим тут за цивилизацией!

– Лично я никуда из салона не пойду! – заявил носатый. – Меня укусил комар! Представьте, он засунул в меня свой хоботок уже здесь – внутри! Что же будет снаружи?!

– Придется вылезать, – со вздохом сказал я. – Самолет без крыльев никуда не полетит. С минуты на минуту придет транспорт, и вы останетесь тут один.

– Это ужасно! Просто ужасно! – застонал коротышка и двинулся к оконному проему. – Лучше бы уж мы разбились насмерть, чем так жестоко страдать и унижаться! Я надеюсь, подадут лимузины?

Наконец-то я увидел всех, кто с нами летел. Кроме тех, кого я уже упоминал, был здесь еще какой-то перепуганный негр, назвавшийся Мармеладным Кроликом, дуэт двоечников-переростков «Наталипортман», пятеро музыкантов-инструменталистов, а также десяток совершенно одинаковых длинноногих танцовщиц. И еще два звукооператора, два осветителя и одна гримерша. Итого вместе с нами и оклемавшимся лысым пилотом из самолета выбралось тридцать два человека.

– А вот и наши лимузины! – воскликнул Ядрышников, когда по кочкам, скрипя и бряцая кузовами, к обломкам самолета подъехали два трактора с прицепами, от которых густо несло навозом. – Прошу!

С минуту потрясенные «звезды» молча приглядывались и принюхивались. Первым с надменным выражением лица к прицепу шагнул Комбинезонов.

База, десяток маленьких похожих на вигвамы деревянных домиков, располагалась в красивом сосновом бору, на обрыве, с которого открывался вид на широкую полноводную реку. Не замечая капризов, обид и стонов гостей, председатель, пританцовывая от радости, завел всех в столовую, где нас накормили чем-то пахнущим капустой и напоили мутно-серым киселем. Затем он расселил нас по домикам, приказал всем отдыхать и напоследок, уже садясь в машину, воскликнул:

– Обед в два, а вечером – добро пожаловать в наш клуб! На праздник в вашу честь! То-то радости будет сельчанам! Вас хотим послушать да себя показать! Одна только просьба к вам, уважаемые, пойте по-честному, без фонограмм, не выносят наши этого.

– Чего ж это они у вас такие балованные? – жеманно кутаясь в шаль подняла брови Кирпичева.

Ядрышников смущенно крякнул, потом объяснил:

– Не балованные, а обиженные. Прислали к нам как-то из области артистов заграничных, негров, «Бони Мэ» называются. В порядке шефской помощи города селу.

– Давно это было? – вмешался носатый.

– Да нет, года три всего назад.

– Так «Бони М» давным-давно распались!

– Ну, так а мы-то ж не знали! Обрадовались: в глухомань нашу – и вдруг! Но когда те петь начали, у нас на подстанции авария случилась – ток отключили. Ну, наши и говорят им, пойте так, без микрофонов, мы тихо сидеть будем. Те сперва мычали что-то, а потом оказалось, что они и английского-то не знают. Поддельными звёзды оказались, и морды у них краской покрашены. Говорят, это шоу пародистов такое. Мол, потому они «Бони Мэ» и называются, что «Бони Эм» уже давно и нету. «Если бы вы не были такими лохами дремучими, – говорят, – знали бы про это». Ох и обиделись наши, еле те пародисты ноги унесли. Да и то потому только, что я наших удерживал, так-то несдобровать бы им.

– А подстанцию-то наладили? – озабоченно спросил Комбинизонов.

– Наладили, – махнул рукой председатель. – Бесперебойно теперь работает.

– Ну, тогда не сомневайтесь, – повеселел ветеран эстрады. – Всё будет в ажуре.

А Кирпичева послала председателю воздушный поцелуй, и тот от смущения аж споткнулся, неуклюже падая на заднее сиденье уазика. И так, на ходу втягивая в машину сапоги, и уехал.

… Клуб села Ватсоновского, куда мы с мальчишкой-проводником всей толпой явились за два часа до назначенного концерта, оказался неожиданно большим, мест на пятьсот. Нам со Стасом показалось, что и аппаратурой он оснащен очень неплохой: колонки, во всяком случае, по краям сцены стояли огромные. Но два наших звуковика, исследуя оборудование, то и дело хватались за головы и обреченно ахали. Им вторили звезды помоложе. Разрядили напряжение ветераны. Заведя звукачей в гримерку за сценой, небольшую комнатушке без окон, Кипичева рявкнула:

– Спокойно, детки! Не надо истерик. Это вам не конкурс Евровидения. – В начале своей карьеры я пела в местах и похуже. И, как видите, жива. Народ нас спас, он хочет праздника, и он его получит!

– Верно Беллочка! – поддержал ее Комбинезонов. – Мы – народные артисты и должны быть с народом! Коровник спалили, заплатим концертом.

– С чего начнем-то? – перешел к делу Перескоков. – С дебютантов?

– Конечно! – радостно воскрикнула прима.

– Но ведь мы так и не порепетировали! – испугались мы.

– Вот и порепетируете! Разведка боем, так сказать.

Тем временем в зале послышались овации, а затем мощный зрительский хор начал скандировать:

– Кир-пи-че-ва! Ком-бин-зо-нов! Кир-пи-че-ва! Ком-бин-зо-нов!

– Пойдем, – позвал Перескоков. – Скоро ваш выход, надо привыкать к залу.

Возле кулис уже толпились все наши. Мы со Стасом втиснулись рядом и уставились тоже каждый в свою щелку. В зале был аншлаг. Тут сидели и дети и старики, но больше всего было здоровенных мужиков и баб среднего возраста. Мужики хлопали и орали, а бабы деловито раскладывали на коленках принесенную с собой снедь – вареные картофелины и луковицы, сало – и разливали по стаканам мутную жидкость.

В свет рампы гордо выплыла Кирпичева.

– Ну, здравствуйте, здравствуйте! – закудахтала она. – Спасибо вам за ваш теплый прием, за то, что не забываете нас – ветеранов, и мы обязательно споем вам. Кстати, для вас, наших спасителей, мы работаем только в живую, никаких фонограмм. – С этими ее словами на сцену выползли музыканты и стали изображать настройку инструментов. – Но для начала, – продолжила примадонна, – встречайте виновников нашего торжества, тех, ради кого мы и отправились в это турне. Самые молодые и, что греха таить, самые талантливые из нас – дуэт «Тото»!

Музыканты «Наталипортман» принялись изображать игру, зазвучало вступление нашего «Кис, кис, мяу!», колхозники что-то радостно заорали, и мы со Стасом выскочили в свет прожекторов. Я при этом думал: «Ну зачем так откровенно врать-то – «только в живую»?!

Да-а… Стоять за кулисами – это одно, а работать на сцене – совсем другое. Однако я понял, что Стас настроен по-боевому, и мы, освещенные разноцветными пульсирующими фонарями, принялись синхронно отплясывать и делать вид, что поем. Сердце у меня бешено колотилось, но получалось у нас, между прочим, довольно недурно. Вообще-то, когда-то в глубоком детстве, мама учила нас древнеегипетским танцам, но что мы сможем и сейчас выделывать такие фортели, этого я от нас не ожидал. Энергия зала и впрямь вызывает настоящее вдохновение!

Мы «исполнили» обе песни. Всё шло как по маслу. Зрители хохотали над словами и аплодировали в такт. Десять симпатичных девочек плясали на заднем плане. Под конец я уже чувствовал себя так, словно на сцене и родился. Закончив, мы поклонились и нырнули за кулисы в объятия Кирпичевой, шепнувшей: «С почином!», а наше место занял Комбинезонов. Зал взорвался бурей аплодисментов.

– Добрый вечер, дорогие наши сельчане! – начал он, и я заметил, как перед этим он тронул заветную кнопочку микрофона.

– У-у! А-а! О-о!!! – прокричали зрители в ответ что-то неразборчивое, но восторженное.

– Знали бы вы, как давно уже мечтал я вот так, по-простому, выйти перед нашими тружениками села и спеть им, то есть вам, дорогие, свои самые любимые песни, – как по писаному принялся врать маэстро. – И, как говорят в народе, «не было бы счастья, да несчастье помогло»! Наша вынужденная посадка на вашей гостеприимной земле сделала мою мечту реальностью. И песней, которая сейчас зазвучит, я хочу выразить всю ту благодарность и любовь, которую я к вам испытываю…

Комбинезонов нажал на кнопочку, отключая микрофон. Зазвучало инструментальное вступление, и музыканты вновь усердно принялись изображать игру. Но певец при этом стал как-то затравленно озираться по сторонам. Мне показалось, он вдруг растерялся, и вскоре я понял, почему. Когда начались слова, артист так четко задвигал губами, что у меня никогда и сомнения не возникло бы в том, что он действительно поет… Вот только «пел» он женским голосом…

– … Ах ты, родина моя

Под полынь-звездою…

– звучало хрипловатое сопрано примадонны, –

– Встречи с милым у ручья,

Песни козодоя!..

– Звуковики – дауны, – прошептал Перескоков, – фонограммы перепутали.

Секунд десять озадаченные колхозники слушали молча, потом стали свистеть и топать ногами. Лица у них при этом были страшные.

– Костя, а ведь они не добрые! – шепнул мне Стас, и я, оцепенев, понял, что он прав. Неужели в эту глухомань песенки Леокадии не добрались?

С первого ряда вскочил директор Ядрышников, повернулся к зрителям и закричал:

– Спокойно, спокойно, товарищи! Ну, погорячились наши гости, ну, такие нынче в столице веяния! Давайте смотреть на вопрос ширше!

Но раззадоренные самогоном и обиженные до глубины души колхозники «смотреть ширше» не пожелали.

– Какие веяния?! – заорали они в ответ. – Фанера это, а не веяния! Обман и неуважение! Очередные «Бони Мэ»!

Подмяв председателя под себя, мужики полезли на сцену.

– Костя, бегом отсюда! – взвизгнул Стас, дергая меня за рукав. Я опомнился, но путь к выходу через зал был отрезан, и мы кинулись в гримерку. За нами ввалился Комбинезонов и музыканты группы. Остальные были уже здесь, и в комнатушке было тесно, как в банке шпрот. Только успела захлопнуться дверь, как снаружи в нее ударили с такой чудовищной силой, что раздался треск.

– Выходите! – послышалось снаружи.

– Вы видите, как нас любят! – ляпнула прима. Она явно не наблюдала позорного провала Комбинезонова. – Чтобы с вами пообщаться, фанаты готовы сломать дверь…

– Дура! – заорал Стас. – Они убьют нас!

– За что?!

Объяснять ей не было времени. Я вцепился в громадный шкаф:

– Надо придвинуть его к двери! Да помогите же мне кто-нибудь!

Минуту спустя дверь была надежно забаррикадирована. Она хрустела под ударами, со стен сыпалась штукатурка, и все же на какое-то время мы оказались в безопасности.

– Открывайте, гады! – донеслось снаружи. – Открывайте, звезды поддельные!

– Мы не поддельные! – крикнул Комбинезонов. – Мы настоящие!

– Нашли лохов! – ответили ему. – Настоящие и поют по-настоящему. А не откроете, клуб не пожалеем, подпалим!

Но тут послышался рев мотора и оглушительный треск. Это прямо сквозь заднюю стену, ломая бревна и доски, в гримерку въехал желтый нос трактора «Кировец», и сейчас же сдал назад, освобождая пролом.

– Все живы?! – перекрывая холостой рокот двигателя, раздался хриплый голос Ядрышникова. – Быстро в прицеп!

«Звезды», не споря, бросились на площадку. Машина надрывно взревела и, разгоняя сельчан, двинулась вдоль поселка.

– Ура!!! – закричали «звезды» в едином порыве.

«Кировец» натужно рычал, выбрасывал из трубы клубы черного дыма и гремел прицепом. Но к гонкам эта мощная тяжелая машина была явно не приспособлена. По ухабам и выбоинам сельской дороги трактор был вынужден идти медленно, километров пятнадцать-двадцать в час. Так что разъяренные колхозники, опомнившись, кинулись за нами и стали нас догонять. Не успели мы вырулить на трассу, как, обгоняя вооруженных чем попало преследователей, к нам стали приближаться мотоциклы с колясками и радостные мальчишки на велосипедах.

– Есть идея! – крикнул мне Стас. – Надо сбросить балласт, и трактор пойдет быстрее! Предлагаю сбросить Перескокова!

– Это неправильная идея, – поспешно заявил, как оказалось, внимательно прислушивавшийся к нам продюсер.

– А какая правильная? – с интересом спросил Стас. – Считаю до трех. Если не скажешь, какая правильная, сбрасываем тебя. Раз!

– Надо, надо, надо, надо… – быстро затараторил Перескоков, вытаращив глаза…

– Два!

– Надо, чтобы… Надо, чтобы…

– Три! – рявкнул Стас, и мы подхватили беднягу под руки.

– Надо, чтобы они подобрели! – крикнул тот с гримасой озарения на лице. – Надо чтобы они услышали Леокадию!

– Е-рун-да! – сказал Стас. – Может быть, у тебя с собой радио есть или телевизор? Костя, сбрасываем бестолкового продюсера… Бестолкового продюсера сбрасываем. Ты – за? Против? Воздержался? А я – за. Продюсера надо сбросить…

Я понял, что он специально тянет время, надеясь, что Перескоковская сообразительность с перепугу все-таки что-нибудь сгенерирует. И он оказался прав.

– У нас есть телефоны! – возопил тот.

– Точно! – воскликнул я. – Стас, собирай у всех трубки! Там в настройках есть опция «звуки»…

– Не успеем! – сказал Стас. Действительно, ближайший мотоцикл был уже метрах в пяти от нас.

– Идея! – воскликнул Перескоков и выдернул из кармана трубу. – Я сейчас!

Тыкая в кнопки, он бормотал:

– Так… «Контакты»… Шпулькин, Шпулькин, Шпулькин…

Миг спустя на платформе тихо, но отчетливо послышался звонкий голосок певицы:

«Милый, милый, милый,

Поцелуй меня…»

– Коллега! – от волнения визгливо обратился Перескоков к Шпулькину. – Это я вас набрал, не отвечайте! Бросьте свой телефон нашим сибирским друзьям! Подарите его народу, не жадничайте!

– Легко! – отозвался Шпулькин и швырнул свой поющий «Сименс» в толпу.

Колхозник на мотоцикле тут же расплылся в улыбке и отстал. Еще несколько байкеров замедлились и свернули на обочину.

– Лёлик, Лёлик, Лёлик! – заорал Перескоков, я тебя очень прошу, будь так добр, позвони Бэллочке!

– Так вот же она, – глупо хохотнул тот, но принялся послушно набирать номер.

– Кролик! Кролик! – суетился Перескоков, параллельно отбирая у примадонны уже поющий голосом Леокадии телефон и передавая его Стасу. – Мармеладный мой! Позвони мне. Ну, пожалуйста!..

Через минуту несколько пиликающих дурацкие мелодии смартфонов поочередно улетели в народ. Бегущие впереди остальных начали останавливаться, те, что неслись следом, стали спотыкаться о них и падать… Вскоре погоня превратилась в «кучу-малу», и мы от нее оторвались.

Немного спустя, мы увидели, что сельчане, побросав колья и вилы, радостно машут нам вслед.

– Ур-ра!!! – снова закричали миролюбивые «звезды».

Как раз в этот момент трактор выбрался на трассу и пошел по ней уже с приличной скоростью.

Когда от погоня исчезла далеко в дали, мы со Стасом, отдышавшись, протиснулись в начало прицепа – к кабине. Нужно было выяснить, куда мы, собственно, едем. Из кабины раздавался хриплый голос Петра Петровича, самозабвенно распевающего:

– А напоследок я скажу!

А напоследок я скажу…

Я заглянул в окошечко. Одной рукой директор совхоза вертел баранку, в другой дымилась здоровенная папироса.

– Петр Петрович! – что есть силы замолотили мы по кабине. – Петр Петрович, стойте! – Наконец Ядрышников нас услышал, оглянулся, смущенно замолк, и «Кировец», сбавив обороты, сошел на обочину и остановился.

– Здорóво, хлопцы! – выбрался наружу директор. – А я тут, понимаете ли, песней увлекся… Все ли живы? Кирпичиха, главное, цела?

– Еще как цела! – жеманно отозвалась примадонна.

– Петр Петрович, – отвлек я его внимание от примы, – от погони мы ушли, спасибо вам огромное…

– Да не за что! – махнул тот рукой. – Мне одно удовольствие! Не каждый день простому человеку случается знаменитостей спасать. Хотя, конечно, вы и того… Напортачили. Неправильно, мягко говоря, поступили.

– Неправильно, конечно, – согласился Стас. – Но почему по-другому не получалось, это вы у старших спросите, а мы не в курсе. Куда мы едем?

– В Холмск мы едем, куда ж еще? В славный город Холмск, в центр наш областной, – ответил директор с явным благоговением. – А спрашивать я ничего не буду. Сделанного не воротишь. Вот доедем, сдам вас с рук на руки губернатору, тогда и назад в деревню отправлюсь. Народ-то у нас хоть и буйный, но отходчивый. Побузят, побузят, да и успокоются. Они вообще-то добрые…

«Теперь-то уж точно», – подумал я, но промолчал.

Глава 7

Глава седьмая.

От президента до губернатора – один шаг

– А можно нам к вам – в кабину? – попросился Стас.

– Чего ж нет?! – обрадовался Ядрышников, – залазьте!

Двигатель «Кировца» вновь монотонно убаюкивающее загудел.

– Сибирь-то она большая! – перекрывая этот гул, философски заметил Петр Петрович. – Не то что Россия. Здесь люди правильные живут. Бесхитростные. Вы зла на них не держите. У меня-то взгляды поширше, я в техникуме учился… – тут он лукаво глянул на меня и резко сменил тему: – А, правда, кстати, что в Москве люди хлеб маслом снизу намазывают?

Честно говоря, я не понял, шутит он или нет, и посмотрел на Стаса.

– Бывает, что и с обеих сторон намазывают, – серьезно ответил тот. – А случается, и без хлеба масло едят, прямо ложками.

– Во народ! – искренне изумился Ядрышников.

– А я вот тоже хочу спросить, – сказал Стас. – Правда, будто бы у вас в Холмске прямо по улицам медведи ходят, а?

– Конечно, правда! – и глазом не моргнул председатель. – И по улицам ходят, и в дома заглядывают. Бывает, что и ужинаем вместе, выпиваем… Бальзам они кедровый любят, с пельменями. А я вот что еще хотел про Москву выяснить…

– Сами-то мы не москвичи… – попытался я пресечь их конкурс врунов.

– Но в Москве-то, небось, бывали? – спросил, борясь с рулем, директор с той же наивно-мечтательной интонацией, с какой он при первой встрече спрашивал нас, кто из артистов прилетел. – И президента, небось, видели?

– Только по телеку, – честно признались мы..

– Вот и я – только по телеку, – сладко вздохнул Ядрышников. – А как думаете, правду говорят, что на дачу он на истребителе летает, а водку редькой закусывает?

– Мы не в курсе, – признался я. Но мне стало интересно. – А что еще про него говорят?

– Много говорят. Например, как, бывает, увидит его женщина брюхатая в метро, так сразу от бремени и разрешится. Прямо на экскаваторе. А он-то поднимет дитё на руки, посмотрит на него, да и говорит, к примеру: «Мальчик! Мужики нам нужны!» Поцелует дитятку в пупок и дальше идет – в Кремль, на работу.

– Так он же туда на самолете летает, – напомнил Стас.

– Не-не, – уверенно отмахнулся Ядрышников. – На МИГе, это он – на дачу, а на работу – на метро, прямо под землей. Чтобы, значит, пробки на улицах не создавать. И, говорят, никогда не опаздывает. Очень он у нас правильный. Ленин, так тот все-таки соврал один раз. Про вазу. А этот даже и не пробовал. Бывало, хочет, а совесть не позволяет. Вспомнит Россию-матушку, поля ейные бескрайние, Байкал полноводный, и всё! Не может. Не поворачивается язык. Так сразу всю правду в глаза и выкладывает. «Носки, – его спрашивают, – на дворе кто с веревки свистнул?» А он вздохнет да и ответит: «Я свистнул…» «В бане, – спрашивают, – кто лампочки выкрутил?» Я, – говорит, – Петр Петрович рубанул рукой воздух. – И так завсегда: бензопилу пропил, так пропил! Наследил на ковре сапогами погаными, так наследил, запираться не станет. «Ты нашкодил, гад? – спрашивают. – Ты ночью по Москве шакалил, стекла бил?» «Я, – говорит, – я шакалил!..»

Да-а… Много, оказывается, нового можно узнать в народе о нашей политической элите.

– Петр Петрович, – перевел я, от греха подальше, разговор на более животрепещущую тему, – а вы слыхали о такой певице – Леокадии? – не оставлял меня вопрос, почему в Ватсоновске народ раньше не подобрел.

Ядрышников задумчиво свел брови.

– Нет, не слыхал про такую. А что, красиво поет?

– Красиво-красиво, – покивал я. – А как же это получилось-то? Вы что, телевизор не смотрите?

– Как это не смотрим?! – возмутился тот. – Только телевизором-то от тоски и спасаемся. А! – шлепнул он себя по лбу. – Она, небось, недавно, эта ваша Леокадия, появилась?

– Ну да, – кивнул Стас.

– Так тут дело такое, хлопцы. Что-то нам нынешний телевизор совсем нравиться перестал. Всякая там «Бандитская братва» да стыд-позор разный! Самим смотреть противно, а ребятишкам и вовсе показать нельзя. Вот мы тогда на сельсовете и постановили – отключить трансляционную точку к ядрене фене. Слава богу, свое есть вещание – кабельное. Запаслися кассетами лет на пять вперед, да и смотрим. «Волга-Волга» – раза два в неделю, «Веселые ребята» – каждый вечер. Новенькое кое-что – «Ихтиандер», например, «Песня-87», «Песня-88»… Ну, и иностранные фильмы бывают, конечно – Блондин, там, с ботинком, «Просто Изаура», «Богатые тоже иногда плачут»…

Много чего еще рассказал нам Ядрышников о сибирских просторах и о своих односельчанах, но я его уже почти не слушал, то впадая в дрему, то думая о том, как же нам поступить с ним самим. Нам бы следовало отплатить ему за спасение и уберечь от подобрения. И что он увидит, когда вернется в свой совхоз? Горстку добреньких придурков?.. А нам бы такой человек, ох, как пригодился.

По сторонам дороги, прямо в сосновом бору, стали появляться краснокирпичные коттеджи и новенькие автозаправки, небольшие шашлычные и солидные кафе. Внезапно трасса вырвалась в поле, за которым в рассветном солнце засияла перехваченная мостом река, а на другом ее берегу раскинулся большой город.

Тут в кабину замолотили. Мы обернулись и увидели в заднем окошке взволнованного Перескокова. Заметив, что мы обратили на него внимание, он постучал себя в грудь, потом показал пальцем в кабину и скорчил такую плаксивую рожу, что Петр Петрович от неожиданности вильнул рулем.

– А это еще кто? – спросил он.

– Это наш продюсер, – сказал я. – В кабину просится. Остановитесь, пожалуйста.

– А надо? – спросил председатель с сомнением. – Не люблю я этих… Продюсеров…

– Думаю, надо, – посоветовал Стас. – Он у нас толковый, небось, что-то умное придумал.

– Перескоков, – представился продюсер, забираясь к нам. В кабине стало тесновато. – Только, пожалуйста, не путайте с Перископовым, – добавил он. «Зачем он это говорит? – подумал я. – И уже не в первый раз». Но промолчал, решив, что сейчас не до расспросов.

– Не спутаю, – хмуро кивнул Петр Петрович, подозрительно на него покосился и до самого конца поездки не проронил больше ни слова.

– Значит так! – начал Перескоков возбужденно. – Не вышло с Владика, начнем с Холмска! Разницы – никакой. Первый концерт тура, как и планировалось – сегодня вечером.

– Не-не-не, – заорали мы хором, а потом Стас сформулировал четко: – Ваша затея провалилась. Никаких концертов! Вы уже забыли, что только чудом остались живы?!

– Ерунда это все, – отмахнулся продюсер. – Вся наша пиар-компания была рассчитана на добрых, кто же знал, что в этой дыре люди до сих пор такие злые…

«Кировец» взревел. Это Петр Петрович, вновь нехорошо глянув на Перескокова, как следует в сердцах газанул. Но промолчал. Не обратив на это внимания, Перескоков продолжал:

– Так что начнем с Холмска.

– Но нас там никто не ждет! – возразил я.

– Ждет, не ждет! – махнул рукой тот, – какая разница?! При вашей-то раскрутке?! Не зря ж мы вас по всем каналам рекламировали! Да тем более у меня еще целый день в запасе! И вообще, это вам надо или мне? Вам нужна Леокадия или не нужна?

– Что вы конкретно предлагаете? – спросил я обреченно, понимая уже, что от концерта не отвертеться.

– Вам нужно остановиться где-то здесь, отдохнуть, выспаться, а я пока все устрою. Вот, как раз! Стойте! – крикнул он.

Ядрышников ударил по тормозам, с платформы раздались крики повалившихся с ног звезд, и «Кировец» замер перед небольшим двухэтажным домиком с разноцветными витражными окнами и вывеской: «Гостиничный комплекс «Кеть». Бар, отель, сауна».

– – Тут и устроитесь, – сказал Перескоков. – А я поеду в город и все организую. Вечером мы въедем туда с триумфом и дадим, наконец, свой первый настоящий концерт…

– Но…

– Никаких возражений. Всё! Пойду руководить заселением. – Он выбрался из кабины. – Приехали! – объявил он «звездам», часть которых уже попрыгала с прицепа на асфальт. – Спускайтесь! Селимся в гостинице и отдыхаем перед вечерним концертом.

Артисты, сползая с прицепа, потянулись к крыльцу нарядного домика.

– Да-а, хлопцы, – нарушил, наконец, молчание Ядрышников. – Трудная у вас работа. Я б с таким начальством не ужился. Я б его давно уже прищучил…

– Пробовали, – честно сказал Стас. – Он из окна с парашютом выпрыгнул.

– Вот-вот, – непонятно отреагировал Ядрышников, словно всегда знал, что такие, как Перескоков, прыгают с парашютами из окон. – Ну что ж, ладно, – продолжал он, погрустнев. – Раз я вам больше не нужен, поеду-ка я домой.

– Нет, постойте, Петр Петрович, – сказал я. – Есть у меня к вам одно предложение…

В «Кети» мы отлично выспались и пообедали, а ровно в семь Перескоков влетел в наш с Костей номер.

– Все вниз! Выезжаем ровно в полвосьмого! Повезло нам несказанно! Как раз сегодня тут должен был состояться городской карнавал, а я переориентировал его в вашу торжественную встречу!

– Что еще за карнавал? – удивился Стас. – Мы что, в Бразилии?

– Сам удивляюсь, – пожал плечами продюсер. – Это очень странный город. Сами аборигены называют его «Сибирскими Афинами», а карнавал и вправду как в Латинской Америке.

– Почему Сибирские Афины? – удивился я.

– Говорят, потому что много скульптур и философов, – пожал плечами Перескоков. – Ещё говорят, тут очень веселые правители – мэр Мушкетов, он сейчас в тюрьме сидит, и губернатор Вольфрам, он пока на свободе. Сами любят веселиться и народ повеселить. – Продюсер вытащил из кармана помятую карту и разложил ее на столе:

– Значит так. Сначала нас встретит губернатор, вот тут, на мосту, – ткнул он пальцем в бумагу, – это для журналистов. Транслироваться всё будет на всю страну. Губернатор садится к вам, и мы проезжаем к Лагерному саду… – полз по карте его палец.

– А почему сад «лагерный»? – опасливо перебил Стас.

– Потому что тут раньше лагеря были, – объяснил Перескоков. – Как кто в столице чего натворит, его сразу сюда ссылали. Оттого тут и народ нестандартный. Это по одной версии. А по другой – здесь, прямо посреди города, нашли лагерь древнего человека с двумя мамонтами… Но это все неважно! – продолжил он вести пальцем по карте. – Тут мы медленно-медленно спускаемся с горочки, а за нами – все прочие участники карнавала.

– А как мы спускаемся? Пешком? – поинтересовался я.

– Да ну, вы что! На белых лимузинах! Я пять штук добыл, они уже внизу.

– Что поём? – обреченно спросил Стас.

– Что-что! Всё то же. Вы что, забыли, что мы ловим Леокадию?!

Итак, на пяти роскошных белых лимузинах мы въехали на мост, а посередине него под прицелом телекамер нас встретил просто-таки удивительный человек. Мы, конечно, поняли, что это и есть обещанный губернатор Вольфрам, но никак не ожидали, что он начнет карнавал с себя.

Суетливый полненький дяденька был, словно в древнеримскую тогу, завернут в белую простыню, лысина его была покрыта венком из одуванчиков, а ноги обуты в плетеные из лыка шлепанцы. Судя по цвету лица, его выдернули прямо из парной.

В сверкании фотовспышек он вручил нам каравай хлеба с солонкой и громадный символический ключ от города, выпиленный из дерева и покрашенный серебрянкой. После этого он уселся к нам в лимузин и принялся слезно умолять выпить с ним после концерта холмского национального кедрового бальзама. «Который медведи любят», – вспомнил я.

– Раньше он был алкогольный, – непонятно зачем объяснял нам губернатор, – но теперь – безалкогольный. Ну, давайте, попьем, – канючил он. – Я ведь и орешки для него сам щелкаю...

Не скажу, что это прозвучало аппетитно, но мне стало его жалко. Уж больно преданные у него были глаза, да он и не скрывал, зачем ему это надо:

– Если вы со мной бальзам попьете, меня еще на один срок выберут… Народ вас любит…

Да конечно попьем, – кивнул я. – В чем проблема? А вы, кстати, похожи на римского сенатора.

– Правда?! – воскликнул он обрадованно. – Вот спасибо! А я боялся, не заметите!

«Лагерный сад» кишмя кишел людьми. Это были участники карнавала, разодетые в самые удивительные наряды, но разглядывать их у нас не было времени. Подгоняемые Перескоковым, мы вместе с Вольфрамом забрались на крышу лимузина и встали там во весь рост. Громадный ключ мы со Стасом положили себе на плечи, и автомобиль тихонько тронулся.

Девочки-танцовщицы, покачивая бедрами в такт музыке, пошли по сторонам. Кроме водителя внутри нашей машины остался недавно принятый Перескоковым в штат телохранитель. Его голова была, как у араба, замотана в клетчатый платок.

На крышах остальных лимузинов устроились Кирпичева с Лёликом и Килькиным, «Наталипортман» с Мармеладным Кроликом и носатый с Перескоковым и Шпулькиным. Старинный сибирский город превратился в кишащую фанатами столицу российской попсы. Зрители теснились на тротуарах, и толпе не было видно ни конца, ни края. Наша колонна медленно ползла вдоль проспекта, «звезды» под приветственные крики махали ручками и посылали воздушные поцелуи, а публика благодарно вопила «ура» и свистела.

Наконец мы добрались до сцены, и мимо нас пошли остальные участники карнавала. Они действительно были хороши. Тут был и разноцветный китайский огнедышащий дракон-многоножка, внутри которого помещалось двадцать человек, и целые колонны людей, наряженных в разных животных или в экзотические костюмы других стран и эпох.

Здесь было видимо-невидимо красивых девушек, изысканные легкие одежды которых подчеркивали стройность фигур… Была даже одна почти совсем голая. Ну, один листочек спереди не считается. Это была ослепительно красивая модель, которая изображала Еву. Вместе с качком-Адамом и резиновым брандспойтом в качестве Змея-искусителя она красовалась в райских кущах, оборудованных в кузове автомобиля «ЗИЛ»…

Стоя рядом с нами на сцене, воздвигнутой на площади, которая больше походила на парк с клумбами и фонтаном, губернатор Вольфрам выкрикивал в микрофон лозунги, словно на демонстрации, стараясь при этом угодить всем участникам:

– Да здравствует Племя свободных женщин! – кричал он, завидев десяток скудно покрытых звериными шкурками девиц. – Ура!

– Ура-а! – радостно визжали те.

– Да здравствуют божьи коровки холмских полей!

– Ура-а-а!

Эти божьи коровки понравились мне больше всех. Были они, как и положено, оранжевые с черными точками. Пританцовывая, они шли за самосвалом, на котором громоздились два барабанщика, выстукивающие затейливые афро-американские ритмы. На одном тактовом барабане было написано «Коровка Боря», на другом – «Коровка Коля».

– Да здравствуют бабочки!

– Ура-а-а!!! – пищали, помахивая крылышками, разноцветные бабочки-детишки.

Наконец, карнавальная колонна иссякла, и все – как участники, так и зрители – скопились на площади вокруг сцены. Уже начинало смеркаться, и вокруг зажглись мощные прожектора. Тут микрофоном завладел Перескоков:

– Друзья! – начал он. – Я думаю, вам известно, что сегодня перед вами должна была выступить знаменитая певица Леокадия?!

Я выпучил глаза, но Стас шепнул мне:

– Молодец Веня! Уж об этом-то ей точно доложат!

– Ле-о-ка-ди-я! Ле-о-ка-ди-я! – принялась скандировать толпа, но продюсер продолжил:

– Но она, понимаете ли, сказала, что не собирается петь в таком захолустном провинциальном городишке, как ваш…

– А-а-а!!! – взорвался народ негодованием, и имя певицы потонуло в этом реве.

– Да и ладно! – заявил хитрый Перескоков. – Не больно-то и надо! У нас есть звезды покруче! Встречайте: дуэт «Тото», который с радостью исполнит для вас пару ее хитов.

Толпа взвыла от радости, зазвучала фонограмма, и мы со Стасом, уже привычно прыгая и пыхтя в отключенные микрофоны, «запели» неизвестно чьими голосами:

Милый, милый, милый,

Зацелуй меня,

Милый, милый, от тебя

Я млею как свинья!

Честно говоря, на этот раз я прыгал и кривлялся даже с некоторым удовольствием. Приятно было доставить радость всем этим людям и досадить к тому же зловредной Леокадии.

А когда мы затянули «Не покидай меня», про то, какая она кривоногая и криворукая, все повытаскивали мобильники, и я, представив, сколько роликов сейчас уйдет в «Инстаграмм», понял, что мимо Леокадии этот концерт не проскочит точно.

– Ну, а теперь – ко мне?! – счастливо скалясь, хлопнул меня по плечу безумный Вольфрам, когда мы под аплодисменты толпы спрыгнули с платформы. – По бальзамчику?!

– А что, поехали? – утомленным голосом предложил мне Стас. – Пока нас Перескоков не поймал.

– Поехали, – согласился я и поискал глазами телохранителя, но Стас, поняв меня, поторопил:

– Да черт с ним, пошли быстрее, а то, не дай бог, еще Веничка увяжется.

Вольфрам поразил нас размахом своего быта. Выяснилось, что живет он прямо в старинном особняке областного исторического музея в центре города, которым, как он нам объяснил, до революции владел архиерей.

– А это мой лучший друг! – воскликнул он, когда в фойе музея, громко топая, выбежала встречать нас огромная собака-лабрадор и принялась, крутя роскошным хвостом, слюнявить пухлые пальцы хозяина. – Ее зовут Шланга. Очень умная, хотя и ленивая псина.

Собака исподлобья посмотрела на хозяина, продемонстрировав свои красноватые белки, пошатнулась и рухнула у его ног.

– Просто удивительно ленивая, – посетовал Вольфрам. – Шланга, вставай! Кому сказал! – попинал ее губернатор и глянул на часы. – Друзья, уже третий час ночи! Вы тоже, наверное, ужасно устали.

– Да нормально! – воскликнул Стас. – Мы отлично выспались днем.

– Но все-таки вы утомились. Давайте поужинаем – и на покой.

Вдруг со стороны входа еле слышно раздался хриплый вопль:

– Караул! Убивают!

«Вот тебе и раз! – удивился я. – Кто кого тут может убивать, если кругом одни добренькие?»

– Мне это кажется? – спросил я Стаса.

– Это голос Перескокова! – крикнул тот. – Бежим! – и мы бросились на звук через залы. Значит, продюсер нас все-таки выследил. Но кто-то настиг и его…

– Постойте! Подождите меня! – закричал нам вдогонку Вольфрам, пытаясь поднять на ноги Шлангу.

Мы пробежали два выставочных зала, вестибюль… Хриплые вскрики и шум борьбы становились все яснее. Наконец, в центральном помещении со сводчатым потолком мы увидели, что лежащего на стенде Перескокова душит висящий над ним на тонких, едва заметных струнках человек в черном трико и в черной матерчатой маске, закрывающей всё лицо.

– Я им ничего не сказал… – хрипел синий уже Перескоков.

– Да ты ничего и не знал, болван! – проскрежетал в ответ черный, и тут они оба увидели нас.

– Помогите! – простонал Перескоков.

Я схватил стул и запустил им в загадочного злодея. Тот увернулся, резво взлетел на своих нитках к потолку и побежал по нему на четвереньках, раскорячившись, как паук. Миг, и он выскользнул в форточку под куполом.

– Кто это был? – спросил я у едва живого Перескокова.

– А я откуда знаю? – не моргнув глазом, соврал тот, с хрустом сползая со стенда. – Лазят тут всякие… Странный городишко…

Тут прибежал запыхавшийся губернатор, волоча за собой Шлангу:

– Что такое? Что случилось?

– Да ничего, – отмахнулся Перескоков, отряхивая с одежды осколки стекла. – Всё в порядке.

– Да? – прищурившись, спросил Стас. – А что тебя душил какой-то тип на веревочках – это тоже в порядке?

– Ну… Мало ли… – пожал плечами продюсер. – С кем не бывает… Эй-эй! – крикнул он, поворачиваясь по сторонам. – Кто тут есть?! Вот видите, – развел он руками, – уже никого. Вы меня простите, – обратился он к Мельхиору, – я тут стенд вам немного помял…

– Да не проблема! – махнул рукой губернатор. – Завтра же починят. И вообще, пора к столу!

И он провел нас в столовую, где было уже накрыто.

Вокруг замечательно сервированного овального стола стояло четыре мягких стула. Посредине, как главное блюдо, дымилась и благоухала фарфоровая пельменница, а рядом стоял графин с жидкостью кофейного цвета. Это и был пресловутый бальзам. Только мы уселись, как в столовой появился официант и стал повязывать нам салфетки и накладывать в миски пельмени. Когда он удалился, мы принялись за еду. И пельмени, и бальзам были действительно очень вкусными.

– А вы больше так не делайте, – погрозил нам пальцем Перескоков с набитым ртом.

– Как? – не понял я.

– Не сбегайте, – объяснил он. – Я же волнуюсь.

Внезапно официант появился вновь.

– Десерт прикажете сразу подать? – неприятным скрипучим голосом спросил он.

– Что ты, братец, – после некоторой заминки ответил губернатор. – Где ж это видано?.. – он внимательно посмотрел на официанта. – А-а, – понял он. – Вы у нас новенький?

– Да, – замогильно отозвался тот. – Совсем новенький.

– Ой! – вдруг пронзительно вскрикнул Перескоков, уставился в тарелку и принялся нервно глотать пельмени один за другим.

Тут я обратил внимание, что официант поменялся. Тот был щуплый и молодой, а этот – старый, лысый и с животиком. И Перескоков его явно узнал. Да и мне эта фигура кого-то напоминала, но, хоть убей, не помню кого.

– Простите, как вас зовут? – спросил я напрямик, пряча под скатертью нож.

Воцарилось молчание.

– Ладно, – сказал, наконец, официант. – Хватит ломать комедию. Меня зовут… – подчеркивая многозначительность момента, он выдержал паузу. – Адамон Казимирович Перископов!

– Ой! – вновь взвизгнул Перескоков, теряя самообладание, и принялся стенать: – Я пропал! Просто пропал! Пропал совсем! Уж лучше бы я тогда прыгнул без парашюта!

– Заткнись, бестолочь! – огрызнулся на него таинственный официант. – Тебе что было велено? Всем говорить, что продюсер Леокадии – ты. А ты, сволочь этакая…

– Меня пытали! – всхлипнул Перескоков, указывая на нас дрожащей рукой. – Пытали блендером! – и, рыдая, он уткнулся лицом в салфетку.

– Постойте, постойте! – вмешался я, выйдя из ступора. – Так вы и есть настоящий продюсер Леокадии? Мы всё-таки нашли вас?!

– Ещё чего! – рявкнул Перископов. – Это не вы меня нашли, а я вас!

– Ну ладно, – согласился я. – Это с какой стороны посмотреть. Главное, мы хотим узнать, почему все добреют от ее песенок.

– А вам какое дело? – вновь огрызнулся Перископов. – Я вот наоборот хотел бы знать, почему вы не добреете?

– Я первый спросил.

– Эх, убить бы вас обоих, – вместо ответа прошипел злодей. – Но моя госпожа велела только разыскать вас…

– Ага! – сказал Стас. – Значит не вы главный? А как она про нас узнала?

– Вас не заметишь… По всем каналам… Вы ж как прыщ выскочили на добреньком лице человечества…

– А как она… – что-то еще хотел спросить Стас, но Перископов рявкнул:

– Помолчи!

Затем отцепил свое левое ухо и поднес его к губам. На его пальце при этом блеснул массивный перстень с крупным сиреневым камнем. Что-то побормотав, он прицепил ухо на место и, словно прислушиваясь, закатил глаза. Потом удивленно выпучил их и сказал:

– Моя госпожа предлагает вам послезавтра провести совместный концерт в Каире.

– Отлично! – вскричал Перескоков, моментально ожив. – Свести таких звезд вместе! Все-таки я – гениальный продюсер!

– Ты-то, осёл, тут при чем?! – недобро зыркнул на него Перескопов.

– Мы не против, – сказал Стас. – Но на чём мы доберемся до Египта в такие сроки? На самолете не полетим, нам уже хватило, а на поезде и за месяц не доедем.

Повисло молчание. Его робко прервал Вольфрам:

– Ну, собственно, у меня есть дирижабль.

Глава 8

Глава восьмая.

Перископов – герой

– Когда...? – сдавленно прохрипел Перескоков, поперхнулся и закашлялся. Все уставились на него. Он вытер пот, состроил невозмутимую физиономию и наконец сумел спросить: – Когда вылетаем?

Вилка, которую он держал в руке, вдруг стала нервно биться о край миски, он воткнул ее в пельмень и оставил в тарелке, а ладони спрятал на коленях под столом.

– Немедленно, – сказал Перископов и окинул нас жестким взглядом.

– Но позвольте! Я не могу отпустить гостей голодными! – вмешался наш толстенький чиновник. – Это не по-сибирски! Давайте закончим трапезу.

Перископов насупился, но промолчал.

– И нам еще поспать нужно, – подхватил Стас.

– В дирижабле выспитесь! – зло рявкнул Перископов. – Сколько лету до Каира? – уставился он на Вольфрама.

– А сколько до него километров? – отозвался тот.

– Пять тысяч шестьсот тридцать два, – отчеканил загадочный продюсер Леокадии.

– Ага, ага… – покивал губернатор. – Ну тогда все зависит от ветра. А в сантиметрах не скажете? – сделал он крайне заинтересованную физиономию.

– Полтриллиона шестьдесят три миллиарда двести… – водя пальцем в воздухе, корячился Перископов, высчитывая, и вдруг взорвался: – Дьявол! Вы что тут, дурака из меня делаете?! На кой черт вам знать, сколько это в сантиметрах?!

– Просто хотелось проверить, как у вас с арифметикой, – признался Вольфрам. – С географией – в порядке.

Перископов зарычал и сжал кулаки, но сдержался и почти спокойно сказал:

– Хватит Ваньку валять. Скажите лучше, с какой скоростью летит ваш дирижабль?

– Новейшей конструкции цепеллин «Крюгер», подарок городу от одноименной немецкой воздухоплавательной компании, развивает от ста тридцати до ста семидесяти километров в час, в зависимости от силы и направления ветра, – хвастливо отчеканил губернатор.

– А за какие заслуги вам его подарили? – поинтересовался Стас.

– За то, что мы местное пиво «Крюгер» назвали.

– А почему вы его так назвали? – не унимался Стас.

– Чтобы нам дирижабль подарили, – не моргнув, объяснил губернатор.

– Значит, лететь нам где-то сутки с половиной, – не слушая их треп, прикинул Перископов. – Приемлемо. Немедленно прикажите приготовить и подать нам вашу воздухоплавательную машину!

– Один момент! – кивнул Вольфрам, подскочил к тумбочке с доисторическим телефоном и, вращая металлический диск, набрал номер. – Алло! Говорит губернатор. Мне с друзьями нужно срочно лететь в Египет. Подгоните, пожалуйста, «Крюгер» к городскому саду. – Он отвлекся: – Надо взять побольше провизии и подарков для египтян, – сказал он нам радостно-заговорщицким тоном и опять приник к трубке. – Да, и загрузите туда, пожалуйста, побольше кедровых шишек, рыжикового масла, только обязательно из грибов, а не из каких-то там злаков, сто берестяных туесков, десять наборов открыток «Холмские трущобы» и восемь петард. – Прикрыв трубку рукой, он подмигнул и пояснил: – Это так – крокодилов пугать.

На протяжении всего этого монолога Перископова потряхивало от злости, и как только трубка легла на аппарат, он взорвался:

– На кой черт нам все это нужно?!

– Вы плохо знаете сибиряков! – воскликнул Вольфрам. – Мы на весь мир славимся своим гостеприимством и щедростью. Не могу же я отправляться в Африку с пустыми руками!

– Вы полетите с нами? – удивился Стас. – А кто будет управлять губернией?

– А, – беззаботно махнул рукой тот. – Без меня как-нибудь управятся… – На миг он задумался. – А знаете, я и сам удивляюсь, раньше я точно никуда не полетел бы, а теперь мне это кажется таким естественным…

– Ну, так вы ведь теперь добр… – начал Перескоков, но, получив от Перескопова подзатыльник, подпрыгнул от неожиданности и закончил: – … добрых друзей встретили, с ними – хоть на край света!

– Вот и я так думаю, – безмятежно отозвался Вольфрам. – Возьму с собой кое-какие документы – законопроекты, распоряжения – и в свободное время поработаю над ними. И Шланга от меня отдохнёт, устала она. – Сказав это, он с удвоенным аппетитом принялся за пельмени.

В душных зарослях городского сада толпилось видимо-невидимо зевак, собравшихся посмотреть, как в его центре, на стадионе «Труд», надувается огромный желтый огурец дирижабля. Освещенный десятком мощных прожекторов, он уже висел над землей, покрывая тенью почти все футбольное поле. Под ним раскачивалась на тросах гондола, похожая на вагон старинного трамвая. Ее окна светились изнутри.

Под непрерывный блеск фотовспышек мы забрались по трапу внутрь и прощально помахали холмичанам из окон. Салон был совсем небольшим, и, если уж сравнивать с трамваем, то – примерно в половину вагона. Дизайн внутри гондолы тоже был довольно скромный. Место пилота даже не было отгорожено от десяти пластиковых пассажирских кресел, на каждом из которых лежали свернутые серые шерстяные пледы. Проход был завален коробками с подарками для египтян, и, рассаживаясь, мы пробирались через них с трудом.

Всего на борт поднялись семь человек. Мы со Стасом в своих клоунских костюмчиках, Вольфрам с папочкой документов подмышкой, чудовищный Перископов с животиком и, старавшийся теперь быть ниже травы и тише воды, Перескоков. Ещё пилот дирижабля по прозвищу Кречет и, наконец, наш телохранитель – в темных очках и с забинтованной, будто ему отдавили уши, головой. Время от времени я, проверяя, всё ли у него в порядке, дотрагивался до этой повязки и чувствовал, как она ритмично вибрирует. А если приблизиться к ней ухом, можно было отчетливо услышать мрачные и тягучие аккорды «Пинк Флойд». Повязка была намотана прямо поверх наушников.

Минут десять спустя мы начали медленно подниматься над стадионом и именно в этот миг услышали снизу душераздирающий крик:

– А меня?! А как же я?!

Мы повысовывались из иллюминаторов и увидели, что это вопит бедняга Шпулькин, окруженный всей прочей столичной братией.

– А как же мы?! – вторила ему, ломая руки, примадонна. – Ведь это же наш общий, совместный проект!

– Не горюйте! – крикнул им в ответ Перескоков. – Мы не забудем, сколько вы для нас сделали! Но стратегия продвижения требует от нас временной разлуки! Подчеркиваю: временной!

– Хватит врать! – отпихнул его Перископов и заорал: – Да кому вы нужны, чучела гороховые?! Гляньте на себя в зеркало, только не умрите со страха!

К счастью, дирижабль поднялся уже так высоко, что «звезды» внизу вряд ли расслышали его оскорбительные откровения.

В салоне потушили верхний свет, включенными остались только матовые бра на стенах, и вскоре город превратился в лужицу электрических точек вдоль извилистой чернильной полосы реки. Потом мы неожиданно погрузились во мглу облаков. Я зевнул и, в который уже раз осознав, как смертельно устал, окинул наш полутемный салон взглядом.

Мерно шумел пропеллер. Посвежело, и все окна салона были теперь плотно закрыты. Пилот колдовал над приборной доской. Губернатор трепался о чем-то с Перескоповым, судя по напряженно-злобному выражению лица последнего, проверял глубину его познаний в самых разнообразных областях. Перескоков тупо уставился в непроглядную тьму за бортом, и на лице его явственно проступила печать обреченности. А наш телохранитель, наморщив лоб, сидел возле самого входа так прямо, словно проглотил лом. «Пинк Флойд» – музыка для неподготовленного сознания трудная.

– Странно это, Костя, – сказал мне Стас. – Опять мы летим в Египет. Побывали в древнем, а теперь – в современный… – он укутался в одеяло, закрыл глаза и, миг спустя, развалившись в кресле, засопел. Я тоже хорошенько укрылся и прикорнул на его плече.

Пробуждение было отнюдь не таким идиллическим. Кабину раскачивало из стороны в сторону, по стеклам хлестал дождь, а в салоне царила паническая суета. Безмятежно спящим оставался только телохранитель у входа. «О, господи! Неужели опять авария?!» – подумал я, вспомнив самолет, и именно это воспоминание заставило меня вскочить и пробраться к пилоту.

– Что происходит? Мы падаем?

– Нет, – отозвался тот, – но высоту теряем.

– А это не одно и то же?! Мы разобьемся?!

– Нет, – спокойно ответил пилот. – Мы снижаемся довольно медленно. Меньше метра в секунду.

– А почему?

– Попали в грозу, в область низкого давления. Дирижабль имеет огромную площадь поверхности. Он намок, потяжелел, и подняться выше туч, чтобы обсохнуть, мы теперь не в состоянии.

– Может быть, нам надо сбросить балласт? – спросил я, кивнув в салон.

– Вы опять за свое?! – взвизгнул Перескоков, который как всегда все слышал, а сейчас был особенно взвинчен.

– Я имел в виду коробки с подарками, – успокоил я его.

– Думаю, в этом нет необходимости, – сказал пилот. – По моим расчетам под нами должна быть степь. В крайнем случае, сядем, переждем грозу, обсохнем и отправимся дальше.

– Но, господин Кречет, ведь это может затянуться и на несколько часов?! – понизив голос, сказал Перескоков с тихим ужасом в голосе. – Коллега Перископов нам этого не простит… Нас поджимают сроки… – коллегу Перископова он явно боялся сильнее бури, шторма, землетрясения и всех прочих стихийных бедствий вместе взятых.

– Ну-у, – протянул пилот и пожал плечами. – Вы, конечно, можете попробовать выбросить самые тяжелые коробки. С разрешения губернатора, естественно. Тогда, возможно, и садиться не придется.

Перескоков ринулся в салон и, даже не думая спрашивать у Вольфрама, принялся таскать к выходу ящики. Я решил ему помочь, позвал Стаса, и мы распахнули дверь. В гондолу ворвался мокрый ветер, он подхватил и заставил летать по салону бумаги Вольфрама. Бедняга бросился ловить их, но, увидев, что мы со Стасом собрались выбрасывать его подарки, забыл о документах и стал метаться между нами и Перескоковым.

– Что вы делаете?! – стонал он. – Ведь всему этому цены нет! Расхитители! Стойте! Только не бальзам! Ну, дайте, я вытащу хотя бы пару бутылочек – чисто для себя…

Вся эта кутерьма застопорила наши действия, и мы так и не успели выбросить во тьму ни одного ящика, когда гондола довольно основательно стукнулась обо что-то днищем. Мы со Стасом повалились в проход, а наш телохранитель, так, по-моему, и не проснувшись, выпал из кресла в открытую дверь. Я подполз к проему, высунулся посмотреть, куда он упал, и тут меня с головой накрыла пенистая морская волна. Едва я успел сообразить, что мы легли брюхом на воду, как волна, откатившись, смыла меня наружу.

Канув в холодную пучину, я ощутил, как вода ударила мне в нос, и по лицу заскользили шершавые пузыри. Я задел рукой какую-то мерзкую ржавую железяку на илистом дне, а через мгновение оказался на поверхности, кашляя, протирая глаза и с трудом удерживаясь наплаву. «Вот так степь», – только и подумал я.

Было темно, и отчаянно хлестал ливень. Я явственно слышал, как капли упруго барабанят и по дирижаблю, но не видел его. Зато разглядел коробки, которые плавали вокруг. По-видимому, их смыло вместе со мной. Я уцепился за один из ящиков, и это помогло мне не пойти ко дну снова. Вдруг ливень как-то изменился, стал реже, но крупней, я поднял взгляд и обнаружил медленно плывущую надо мной гондолу с тускло светящимися круглыми окнами и дверным проемом. С нее, как с крыши дома, вода стекала толстыми струями.

И тут же я увидел нашего телохранителя: он болтался надо мной, ухватившись за дверь. Но совсем недолго: мгновение спустя его втащили внутрь. Я машинально попытался дотянуться до днища, но понял, что это мне не удастся: я и плавающие вокруг ящики сыграли роль балласта, и «Крюгер», полегчав, основательно приподнялся. Меня охватило отчаяние.

Вдруг краем глаза я заметил, как что-то большое и темное шмякнулось о воду рядом. Я стал испуганно вертеться, оглядываясь по сторонам, затем замер и прислушался. И тут кто-то, вынырнув прямо передо мной, крепко сдавил меня поперек туловища – то ли осьминог щупальцами, то ли акула челюстями! Я оцепенел от ужаса.

– Держись, щенок! – раздался над моим ухом злобный голос. Я вскрикнул от неожиданности и вцепился в говорящую акулу обеими руками. Тут же раздался свист, словно взмахнули плеткой, и меня выдернуло из воды. Еще мгновение, и я сообразил, что лечу за махиной «Крюгера» в обнимку с Перископовым! Как и в резиденции Вольфрама, он воспользовался своими волшебными нитями. Мы висели на них, а они становились всё короче. Наконец, мы достигли кабины.

– Обхвати меня ногами и руками! – крикнул суперпродюсер и легко, как акробат партнершу, закинул меня за спину. Ну и силища! Я вцепился в него, как детеныш лемура в маму, а он, каким-то загадочным образом не падая, побежал вниз головой по мокрому днищу гондолы к двери. Впрочем, я ведь уже видел, как он бегал по потолку.

Как только мы добрались до входа, меня подхватили руки друзей и втащили в салон.

– Ура!!! – закричали хором Стас, Перескоков и Вольфрам, захлопали в ладоши и принялись было обнимать меня, но я был такой мокрый и холодный, что они тут же оставили эту затею. Стуча зубами, я сбросил с себя одежду, закутался в плед и упал в кресло.

– Спасибо! – выдавил я из себя, обращаясь к Перископову. Тот скосил на меня свирепый глаз и хрипло отозвался:

– Заткнись!

Я вздохнул и подумал: «Харектерец у него, конечно, не ахти. Но о людях надо судить прежде всего по делам. А по ним он ведь выходит просто героем».

Глава 9

Глава девятая,

про ненастоящее

– Подъем! – разбудил меня голос Стаса. – Приехали!

Я открыл глаза. Салон был наполнен ярким солнечным светом, все иллюминаторы были распахнуты настежь, а прямо под нами виднелись песчаные барханы и огромные серые пирамиды.

– Вот это класс! – не удержался я, натягивая костюм, просохший в знойном дыхании пустыни. К ближайшей пирамиде тянулась длинная цепочка каравана. – А я-то думал, только раньше тут на верблюдах ездили.

– Только раньше и ездили! – сварливо подтвердил Перископов. – А это не настоящий караван, а туристический. Тут уже давно все ненастоящее.

– Ну пирамиды-то настоящие! – воскликнул Стас уверенно.

– Да?! – криво усмехнулся Перископов. – Плохо ты знаешь арабов.

– Почему арабов? – удивился я. – Арабы живут в Арабских Эмиратах, а в Египте живут египтяне…

– Арабы живут везде! – отрезал Перископов таким тоном, что перечить ему мне не захотелось.

– Город! Я вижу город! – раздался радостный крик Вольфрама. Он вглядывался в горизонт через огромный морской бинокль.

Посмотрев в том же направлении, я тоже и без всякого бинокля увидел город. С первого взгляда в глаза бросился контраст между золочеными дворцами отелей его красочного центра и окраиной, сплошь состоящей то ли из каких-то руин, то ли из недостроенных домиков.

– Страна явно находится на пике экономического подъема, – отметил Перескоков. – Кругом стропила, леса, опалубки! Даже не верится, что все эти стройки когда-нибудь будут выглядеть также красиво, как центр.

– Никогда они не будут так выглядеть! – отозвался Перископов раздраженно. – Лучше бы ты молчал, дубина стоеросовая. Это не настоящие стройки.

– Вы считаете? – удивился Перескоков.

– Не считаю, а знаю, никчемный ты недопродюсер! – снова огрызнулся Перископов. – Центр – для туристов, а сами аборигены всю жизнь живут в недостроенных домах.

– Почему? – удивился Стас.

– Чтобы налог на жилье не платить, – объяснил Перископов и скорчил презрительную физиономию. – Арабы.

– Внимание! – обернулся к нам Кречет. – Всем занять свои места и пристегнуться! Мне дали добро на посадку возле отеля «Азирис Нуна».

– Что это значит и на каком языке? – поинтересовался Стас.

– Какой-то русский по фамилии Компасов придумал, что по-древнеегипетски это значит «спокойной ночи», – пояснил Перископов. – Это полный бред, но мы остановимся там.

– И Леокадия тоже? – оживился Стас, пристегивая к креслу нашего телохранителя, который не слышал команды и при ударе мог вывалиться снова.

– Понятия не имею, – сухо откликнулся Перископов.

– А вы свяжитесь с ней и спросите! – предложил Стас и бесцеремонно потянулся продюсеру к правому уху.

– Не трогай меня! – неожиданно тоненьким голосом взвизгнул Перископов и отпрыгнул от него метра на два. – Никогда, вы слышите, никогда не трогайте мое правое ухо! – сказал он взволнованно.

– Почему? – испуганно спросил Стас.

– Оно… – замялся Перископов. – Оно у меня… Побаливает. Стреляет в него… А коммуникатор у меня – в левом ухе. В левом!

– Ладно, – успокаивающе махнул рукой Стас.

Перископов дрожащими пальцами отцепил левое ухо, о чем-то пошептался и уже твердо сказал:

– Заранее с Леокадией встретиться не выйдет. Она прибудет непосредственно к концерту.

Предосторожности оказались излишними: на выложенную восточной мозаикой площадь перед отелем мы сели плавно, не почувствовав даже соприкосновения днища с разноцветной плиткой. Жарища стояла ужасающая.

– Ну, ё-моё! – сказал Стас. – Не могла она в Гренландии концерт назначить.

Вокруг нас быстренько собралась толпа.

– С аборигенами не контактировать! – скомандовал Перископов.

«Как же! Так мы тебя и послушались, – подумал я. – Приехать в другую страну и не пообщаться с местными жителями! Это какими же надо быть нелюбознательными людьми!..» Но меня опередил Вольфрам:

– Здравствуйте дорогие египтяне! – закричал он, выпрыгнув из гондолы с набитым сувенирами ящиком. – От имени и по поручению жителей далекой, но дружественной Сибири…

– Русска, покупать! – окружив его, принялись наперебой кричать торговцы, размахивая какими-то тряпками, аляписто разрисованными папирусами и бутылочками с разноцветным песком. – Я – русска, мама – Ленинград! У меня покупаль, у него не покупаль!

– Спасибо, спасибо! – воскликнул Вольфрам и поставил ящик к ногам. – Но мы прибыли к вам вовсе не за покупками. Наоборот, с подарками. Довезти, правда, удалось немного, но мал золотник да дорог! Вот сюда, в этот ящичек, я сложил все, что сумел уберечь от… – Он опустил взгляд. Ящик был пуст. Он и глазом не успел моргнуть, как аборигены его обчистили.

Мы со Стасом тоже выбрались наружу, и торговцы обступили нас. Сориентировавшись на возраст, они стали впаривать нам другой товар:

– Леокадия! Купи Леокадия! – кричали они, растягивая перед нами майки с полуобнаженной певичкой. – Купи «Тото»! «Тото» смешная! – и мы увидели на майках себя… Ай да продюсеры. Наша популярность в считанные дни приобрела международный характер. – Покупай! – орали торговцы, хватая нас за руки. – Русска! Скидка! Халява!

– Бегом в отель! – рявкнул Перископов, и все пассажиры «Крюгера», уже не артачась, поспешили в прохладное фойе «Азириса».

Увидев Перископова похожий на большого улыбчивого бегемота клерк на ресепшен стал зеленовато-серым и, трясясь от страха, вручил ключи от трех номеров. В одном поселили нас со Стасом, в другом Вольфрама и телохранителя, в третьем остановились продюсеры.

– Сидите в номере и носа не высовывайте! – бросил Перескопов и хотел идти к себе, но Стас запротестовал:

– Давайте хотя бы искупаемся! У нас ведь есть еще целый день!

Лично я еще ночью накупался. Но торчать до вечера в отеле мне тоже не хотелось.

– Да, давайте! – поддержал я брата. – Вы подумайте: когда-то в этом море купались солнцеподобные фараоны – самые могущественные и самые справедливые правители на земле!

Перископов вперился в меня подозрительным взглядом и долго молчал. Потом процедил:

– Ладно, так и быть. Заселитесь, выходите в фойе, свожу вас искупаться. Потом – отдых. Перед концертом надо набраться сил.

Перескоков с нами не пошел, сославшись на усталость. Обиженный на вороватых аборигенов Вольфрам тоже остался в номере, на полную мощность включив кондиционер. Угнетенный «Пинк Флойдом» телохранитель уснул, лишь коснувшись головой подушки. Так что купаться мы пошли втроем с Перископовым.

Выйдя из фойе на другую сторону отеля, мы оказались в изумительной, утопающей в цветах душистого олеандра рощице. На ее ветвях, вяло помахивая крыльями, сидели разноцветные попугаи. Неподалеку синел морской берег.

– Какая красота! – воскликнул Стас. – Какая дикая и буйная природа!

– Это всё для туристов посажено, – отозвался Перископов. – Здесь за каждый кустик отвечает специальный араб. Кустик завянет, араба уволят, его семья подохнет с голоду.

Почему-то эта рощица сразу перестала мне нравиться. Добравшись до усыпанного лежанками и солнечными зонтами берега, мы со Стасом тут же сбросили ненавистные костюмчики, схватили ласты и маски, которые выдавали в специальной фанерной кабинке, и нырнули в теплую морскую воду.

Она была прозрачнее стекла, и я тут же увидел стайку желтых в черную полоску рыб. Настроены они были очень дружелюбно, подплывали вплотную и тыкались в нас носами. Мгновение спустя мимо промчались еще две стаи – круглых красных и продолговатых перламутровых рыбешек.

– Ты видел, видел?! – закричал Стас, когда мы вынырнули.

Еще бы! Мы нырнули снова. Теперь вокруг нас вертелась компания маленьких бело-серебристых рыбок. Но одна рыбешка повеселила нас больше всех. Она была квадратная, точнее, в форме коробочки, рыжевато-коричневая и с голубыми пятнышками. Она смотрела на нас уморительно серьезно, шевеля губами и тоненькими длинными, как лапки, плавниками.

Наплескавшись, мы поплыли к берегу. По дороге я нырнул еще раз, и вдруг увидел на дне обломки судна! Возможно даже пиратского! Мы выбрались на берег. На Перископова, одетого с ног до головы и сидящего под палящим солнцем в шезлонге без зонта, даже смотреть было тягостно.

– Вот это кайф! – закричал Стас. – Вот это море!

– Оно ненастоящее, – сказал Перископов. – Этот залив для туристов выкопали. И солнцеподобные фараоны тут никогда не купались, – покосился он на меня.

– Но там обломки корабля! – закричал я и тут же понял, что скажет на это наш циничный экскурсовод. И я не ошибся:

– Это ненастоящие обломки. Их сделали специально и привезли сюда. Точно такие же лежат в заливах возле каждого отеля.

О господи! Да есть ли тут хоть что-нибудь настоящее?!

– Пойдем-ка в номер, – предложил я Стасу.

– Айда, – согласился тот. – Какой интерес купаться в аквариуме…

На обратном пути я заметил, что попугаи примотаны к веткам скотчем.

Глава 10

Глава десятая.

Фальшивая встреча в фальшивой стране

Наступил вечер, и нашу группу на огромном автобусе повезли к главному стадиону столицы. Впереди и позади автобус сопровождали мотоциклисты с автоматами.

– А зачем нам конвой? – поинтересовался Стас. – Люди-то вокруг добрые…

– Я бы не сказал, – проскрипел Перископов.

– Как?! – поразился я. – На них что, Леокадия не действует?!

– Я, я, можно, объясню?! – попросил Перескоков, заискивающе глядя на Перископова.

Тот безразлично пожал плечами.

– Так вот! – светясь, сообщил Перескоков. – Леокадию тут ещё не слышали. Она запрещена! Под давлением религиозных фанатиков.

– И почему же эти неприятные аборигены запретили такую милую певицу? – насупился Вольфрам.

– Потому что у нее юбочка короткая и танцы бесстыдные!

– А мне нравится! – заявил Вольфрам.

– Так мне тоже! – воскликнул Перескоков. – А знаете, почему? Потому что мы оба – неверные собаки. А правоверному мусульманину это нравиться не может.

– Сегодня ситуация исправится, – нехотя проронил Перископов.

– Точно! – подтвердил Перескоков. – Именно сегодняшний концерт станет поворотным этапом в истории Египта. Он объявлен как концерт дуэта «Тото», вы ведь тут безумно популярны, так как поете песни запрещенной Леокадии.

– Но в нашем-то исполнении они не действуют, – заметил я.

– Вот именно! – воскликнул Перескоков. – Но сегодня на центральном стадионе Каира из-за вас соберутся десятки тысяч зрителей, концерт будет транслироваться по ТВ. А вместе с вами на сцену несанкционированно выйдет Леокадия!

– А ее не убьют? – забеспокоился Стас. «А нас?» – подумал я, но промолчал.

Перископов хрипло захохотал и отрицательно покачал головой. «Они подобреют, – догадался я. – Потому и не убьют». Мне стало противно: вместо того, чтобы спасать мир, мы, как и тогда, в Ватсоновке, сами же помогаем всеобщему подобрению. Нет, так нельзя. Я наклонился к Стасу:

– Мы должны помешать ей, – шепнул я.

– Как?

– Предлагаю не дать ей петь. Предлагаю схватить ее, как только она выйдет, и пытать, пока не выложит нам всё.

– Пытать? – глаза у Стаса масляно заблестели. – Леокадию? Я согласен! – Тут он покосился на Перископова. – А как быть с этим, он ведь не даст?

– Подсядь к Вольфраму и предупреди его и телохранителя: пусть, как только она выйдет, они его хватают и держат изо всех сил, а лучше – пусть свяжут.

– Удержат? – засомневался Стас.

– Пусть постараются хоть сколько-нибудь. Нам главное ее со сцены стащить, не подпустить к микрофону.

Стас кивнул и пересел. Вот какую я затеял комбинацию. Я чувствовал, что мы затеяли опасную игру, но что-то ведь нужно было делать.

Каирский стадион был забит до отказа. Ведущий, мужчина в белом одеянии под названием «галабея» и в арафатке на голове, что-то крикнул в микрофон, зазвучало вступление песенки «Кис-кис, мяу», зрители взревели, и Перескоков вытолкнул нас на сцену. Без малейшего волнения, буквально на автопилоте, мы, приплясывая, отчеканили куплет про свинью. Похоже, мы становимся настоящими профи.

Зазвучал проигрыш… Натренированным уже ухом я заметил еле уловимый стык фонограмм: это была другая запись той же песни. И тут на другом конце сцены, покачивая бедрами, появилась закутанная в пеструю материю стройная женская фигурка. Лицо девушки было спрятано под чадрой, но почему-то сразу было ясно, девушка юна и красива. Стадион взвыл.

– Чего уставился! – заорал Стас. – Надо хватать ее, пока не запела!

И действительно, чего это я? Через всю огромную сцену мы кинулись к Леокадии. Мы были на полпути, когда она вдруг сбросила с себя цветное тряпье и продолжила танец в костюме из двух ленточек, едва прикрывающих грудь и низ живота.

Арабы ахнули и, по-видимому, оцепенели от шока. Но их замешательство длилось недолго. Уже через минуту зрители из первых рядов стали швырять на сцену всем, что попадалось под руки, включая туфли. Послышались даже выстрелы. Ой-ой-ой, и впрямь, убить могут… Но уж взялся за гуж…

Как раз в тот момент, когда мы к ней подбежали, Леокадия открыла рот… Я прыгнул… И пролетел сквозь нее! Упал и больно ударился о дощатый настил. Вскочил… Леокадия уже пела что-то по-арабски.

Я потряс головой. Как это получилось? Я промахнулся? Я снова прыгнул на нее, на этот раз сзади. Вновь пролетел насквозь и рухнул на доски. Леокадия, как ни в чем не бывало, заливалась соловьем. «Это голограмма! – догадался я. – Она ненастоящая!» В голове прозвучал ехидный голос Перископова: «Как и всё в Египте».

Мою догадку подтвердил Стас, только что тоже проскочивший сквозь Леокадии:

– Не наши технологии! Слишком круто! Она – инопланетянка!

Тем временем весь многотысячный стадион, забыв все свои прежние предрассудки, уже радостно пританцовывал и подпевал ей. По-арабски припев звучал почти так же, как по-русски:

Киыс-киыс, пш-ш-ш!

Киыс-киыс, миау!

– Черт с ней! – воскликнул Стас. – Бесполезно! Но если Перископов связан, будем пытать его!

Мы бросились за сцену. И тут же наткнулись на нашего телохранителя. С блаженной улыбкой он танцевал вприсядку.

– Петр Петрович! – воскликнул я, хотя он, конечно же, меня не слышал. – Что с вами?

Да! Нашим телохранителем стал именно председатель Ватсоновского совхоза Петр Петрович Ядрышников. Это его мы «Пинк Флойдом» спасали от подобрения.

Стас приник к его бинтам.

– Леокадия! – закричал он. – У него в наушниках – Леокадия!

– Петр Петрович! – сдирая с него повязку, воскликнул я. – Кто дал вам эту гадость?

– Гадость? – искренне удивился тот. – Красивая песня! Мне дал ее мой друг Перископов! Эх, в баньку бы такую музыку! «Кис-кис, брысь, – подпевая, вновь принялся он плясать вприсядку, – кис-кис, мяу!» – и двинулся к кулисам. – Эх, в баньку нашу сибирскую я вас не сводил!

Еще миг, и он уже плясал на сцене вокруг голографической Леокадии…

В поисках Перископова мы побежали дальше. И нашли его катающимся по пыльному полу какого-то подсобного помещения в борьбе с беднягой Вольфрамом. Борьба была неравной, но умница-губернатор вцепился в продюсера крепко, приговаривая:

– Ну какой вы все-таки прекрасный человек!

– Да отстань же ты от меня! – вскричал Перископов как раз в момент нашего появления и взмыл к потолку на своих нитях. Вольфрам, ослабив хватку, шмякнулся на бетонный пол. Мы посмотрели вверх. Перископов на четвереньках стоял на потолке и, неестественно вывернув шею, глядел на нас.

– Вы ведь хотите встретиться с настоящей Леокадией? – спросил он нас оттуда и, не дожидаясь ответа, договорил: – Скажите этому навязчивому недоумку, чтобы он прекратил за меня цепляться и не преследовал нас. Если он пообещает, я сейчас же переправлю вас к ней.

– Пообещайте ему, пожалуйста, – попросил Стас. – Так надо, честное слово. Вы свое дело сделали, спасибо.

– Надо так надо, – кряхтя, поднялся с пола Вольфрам. – Ладно, обещаю! – задрав голову, крикнул он продюсеру. – Слазьте оттуда, странный вы человек!

Перископов спрыгнул с потолка и, падая, ловко, как кошка, перевернулся на ноги.

– Следуйте за мной, – сказал он нам и быстро двинулся вперед.

Мы помахали Вольфраму и поспешили вдогонку.

– За стадионом нас ждет вертолет, – сообщил Перескопов на ходу. – Он отвезет нас в Гизу к пирамиде Хеопса. Под ней спрятана кабина нуль-транспортировки. Принцесса Леокадия поручила мне доставить вас на свою планету.

Так и есть! Все-таки Чужие.

– Зачем? – спросил Стас настороженно.

Я подумал было, что сработал хитрый план наших акул шоу-бизнеса, и певица хочет разобраться с нами по поводу нарушения ее авторских прав, но Перископов отозвался:

– Вы ее удивили, не поддавшись ее чарам. Она будет вас изучать.

– А если мы не полетим? – вдруг заартачился Стас. – Что-то мне не хочется… Как-то я устал.

– А ну, пошевеливайтесь! – рявкнул Перископов и так на нас глянул, что мы без дальнейших промедлений поспешили за ним.

Глава 11

Глава одиннадцатая.

О том, как мы узнали почти все, после чего у нас случилось раздвоение личности

Я думал, что мы приземлимся прямо возле пирамиды, но нет: вертолет медленно снижался к оазису неподалеку. Был уже вечер, адская жара спала, я впервые за все время осмотрелся и как-то всерьез осознал, что действительно нахожусь в Египте.

Он мало походил на наши детские воспоминания, и пирамиды мне показалось попроще, чем я себе их представлял… Не было в них какой-то древней загадочности. Тем более, что в оазисе возле небольшого ручейка работала бетономешалка, а рядом с ней в свете костра возилось с десяток аборигенов.

– Они что, дом строят? – спросил Стас.

– Нет, – сказал Перископов. – Они делают плиты для пирамид.

– Для новых? – изумился я. Но Перископов удивил меня еще сильнее.

– Для старых! – рявкнул он и скрежетнул зубами. Шасси как раз коснулись земли. – Выметайтесь! – бросил он нам.

Мы послушно спрыгнули на жухлую травку. Двигатель взревел, и маленький вертолетик исчез в темном небе. Перископов принялся что-то искать взглядом на земле. Потом, ориентируясь, он потыкал пальцем в звезды и стал отсчитывать шаги от одной из пальм.

Пока мы за ним наблюдали, от бетономешалки отошли два прокопченных аборигена с измазанным раствором верблюдом на поводу. Теперь они стояли поодаль, чуть наклонив головы набок, приглядывались к нам и тихо перешептывались. Наконец, о чем-то договорившись, они подошли ближе и остановились шагах в пяти.

– Твоя Иван, моя Борис, – сказал один из них мне. Я кивнул. Абориген обрадовался и показал на верблюда. – Его Оскар. Хочет тебя катать. Три доллара. Халява…

– Не-не, – враз помотали головами мы со Стасом.

– Эй, брат! – обиженно закричал второй. – Мы – русски! Мама Ленинград! Оскар три дня не ель, а брат его обижаль!

Тем временем Перископов, закончив свои вычисления, остановился возле большого плоского валуна и крикнул нам:

– Кончайте болтать с этими идиотами и быстро идите сюда! – он указал на глыбу: – Отодвигайте.

Арабы оживились пуще прежнего.

– Что ты сказать, дорогой? – агрессивно спросил один из них Перископова. – Моя – идиота?! Да мой Оскар твоя папа умней!

Верблюд посмотрел на Перескопова, ухмыльнулся и плюнул. Арабы загоготали. Внезапно продюсер подался вперед и, пристально глядя животному в глаза, испустил пронзительный гортанный звук. Арабы враз смолкли, а верблюд, издав жалобный храп, грузно повалился на бок. Арабы попятились и, спотыкаясь, побежали прочь.

– Что ты сделал с верблюдиком?! – возмутился Стас. – Он-то в чем виноват?!

– Оклемается, – успокоил Перископов. – А нечего к людям приставать. Помогайте, говорю!

– А как это вы? – спросил я. – Гипноз?

– «Зов Анубиса». Древнее искусство воздействия на животных. Меня этому в детстве научили, – отозвался Перископов, отодвигая с нашей помощью глыбу, под которой обнаружился тайный лаз. А я подумал: «Интересное у него было детство».

По неровным каменным ступеням мы двинулись вниз. Глаза уже и привыкли к темноте, но все равно мы со Стасом шли почти на ощупь.

– Не отставайте! – прикрикнул Перископов.

– Так ведь не видно же ничего! – пискнул Стас.

– Держитесь за мной! Я тут каждый закуток с детства знаю.

«Да, очень нестандартное у него было детство. Впрочем, и взрослым он стал не самым стандартным…» Внезапно в недрах пещеры что-то забрезжило. Еще поворот, и мы вышли в коридор, тускло освещенный газовыми горелками.

– Не запыхались? – усмехнулся Перископов, остановившись возле какой-то крайне неприятной личности, стерегущей массивную дверь. Личность была тощей и с головы до ног замотанной в тряпье. – Мы находимся в самом сердце пирамиды. – Он коснулся двери, и ее створки медленно разъехались в стороны. – Добро пожаловать на суверенную территорию великой Новой Леокады!

– Не понял, – озираясь, спросил Стас, – это, типа, посольство?

– Типа, – подтвердил Перископов. – Правда, о нем никто не знает.

«Ай да посольство! – подумал я. – Скорее уж тогда шпионская штаб-квартира… Или даже нет… Тайная база враждебных инопланетян – вот что это такое!» Но походило это помещение, скорее, на органный зал. Только огромные блестящие металлические трубы стояли тут полукругом. От них к небольшой площадке в центре тянулись разноцветные кабели и прятались под резиновым ковриком. Вдоль стен, под потускневшими от времени фресками, стояли точно такие же стражники: худые, как скелеты, замотанные в серые тряпки.

– Вы хотите поинтересоваться, что это такое? – риторически спросил Перископов, показав рукой на необычную конструкцию. – Отвечаю. Это – адронный коллайдер, но не простой, а цельнометаллический. Литиевый. Великое достижение моего гения… В смысле, не какого-то там гения, который есть у меня … Хотя он у меня, конечно, есть… Короче, это это я изобрел! – вспылил, запутавшись, Перископов. – Машина, мгновенно перемещающая человека на любое расстояние.

– Удивили! – воскликнул Стас. – Я еще в детстве у Стругацких про нуль-транспортировку читал.

– Но Сругацкие не знали ее тайну, – значительно поднял палец вверх Перископов. – Ее знал только мой друг Никола Тесла! – он благоговейно замер.

– Это который конденсатор изобрел? – уточнил Стас.

– И тайна эта ужасна, – пропустив мимо ушей его замечание, добавил Перископов.

– А нам расскажете? – поинтересовался я.

– Обязательно, – усмехнулся Перископов. – С превеликим удовольствием. Но прежде я хочу показать, с кем вы связались и на кого замахнулись, в то время как вам следовало бы забиться в щелку и не высовывать носа… Новая Леокада – это центр великой галактической империи, и единовластной владычицей ее является принцесса Леокадия. Именно она с помощью своего искусства все расширяет и расширяет границы своей державы. Смотрите сюда!

Он сунул руку под свое черное трико и достал оттуда прозрачный шар с прицепленным к нему клубком черно-белой веревки. Я-то думал, это у него такой животик, а он там, оказывается, шар прятал.

– Палантир! – шепнул мне Стас.

Перископов, услышав его, победно глянул на нас и подтвердил:

– Действующая модель!

Держа волшебный шар в левой руке, правой он размотал веревку, которая оказалась электрическим шнуром в полосатой тряпичной оплетке.

– Подержи-ка, я удлинитель поищу, – протянул он шар Стасу.

Тот с трепетом принял артефакт, а мне Перископов сунул конец шнура с вилкой. Побегав по помещению, он отыскал круглый удлинитель-тройник, включил его в розетку на стене и, вытягивая из него провод, вернулся к нам.

– Давай, – протянул он мне руку.

Я подал вилку, и он воткнул ее в тройник. Раздался треск, посыпались искры, шар, жужжа, как вольтова дуга, осветился изнутри, а у Стаса встали дыбом волосы, и в комнате запахло паленым.

– Что, шибануло? – с жизнерадостным интересом спросил негодяй. – Привет от Теслы… Впрочем, меня тоже всегда бьет. Да поставь ты его на пол, что с ним сделается?!

– Ты специально, да?! – обиженно воскликнул Стас, опуская шар на каменную плиту.

– Нет, блин, нечаянно! – хихикнул Перископов. – Ладно, проехали… Теперь – смотрите и не говорите потом, что не видели.

Шар затуманился.

– Империя Новой Леокады! – воскликнул Перископов, – это сотни покоренных миров. Начнем с ближайшего от вас… Марс!

Начались помехи, но они вскоре улеглись, и мы ясно увидели, как на берегу марсианского канала гигантские треноги водят праздничный хоровод. Еле слышно, словно с трудом пробиваясь через прозрачную толщу шара, звучала песенка Леокадии.

– Им теперь не нужна человеческая кровь, – сообщил Перископов. – Теперь они пьют подслащенный клюквенный сок. И все довольны, все смеются… Давайте-ка подальше… Аракис! О, глядите! Чемпионат среди фрименов по фигурному ползанию на червях.

– Ужас! – прошептал Стас. – А как у них со спайсом?

– Со спайсом у них плохо, – честно признался Перископов. – Спайс теперь никому не нужен. – Но тут же сняв с лица лицемерную печаль, он, потирая руки, добавил: – Что и требовалось доказать! Зачем нам еще одна великая космическая держава? А вот еще…

– Хватит! – остановил его Стас. – Нам все ясно. Нам действительно необходимо срочно встретиться с принцессой. И вы обещали рассказать нам о принципе нуль-транспортировки…

– О да! – воскликнул Перископов, выдернул вилку из переноски и, смотав шнур, запихал шар обратно под трико. – Это еще интереснее! Страсть, как интересно! Собственно, зал, в котором мы находимся, как раз и есть кабина нуль-транспортировки. Вы ляжете вот сюда, – показал он на покрытую ковриком площадку, – выпьете таблеточку и заснете. Тут уже установлены координаты Новой Леокады. Я поверну вот эту рукоятку, и через минуту вы проснетесь там. А!? Каково?! – он аж запрыгал от удовольствия. – Как вам уровень коварства?!

Мы с удивлением смотрели на него.

– А чего тут коварного? – спросил я.

– Ах да, простите, лоханулся, – поскучнел Перископов. – Забыл сказать главное. Эта машина передает не вас самих, а только информацию. Очень-очень подробную, вплоть до строения атомов. И в пункте назначения возникнут ваши копии. Так как память у них ваша, они, проснувшись, будут уверены, что это вы сами и есть.

– Ну и какая тогда разница? – пожал плечами Стас.

– А вы подумайте, подумайте! – подбодрил нас Перископов.

И тут я понял.

– Копии проснутся там, а оригиналы останутся здесь?

– Точно! – воскликнул Перископов, возвращаясь в приподнятое настроение. – Точно! Когда вы проснетесь, вы будете в полном моём распоряжении, и уж тут я оттянусь! У меня имеется замечательная коллекция пыточных инструментов всех времен и народов.

Стас мужественно сделал вид, что его беспокоят не столько эти инструменты, сколько странная технология.

– Дурацкий принцип! – заявил он. – И что, каждый раз, перемещаясь в пространстве, леокадийцы раздваиваются?

– Да.

– И что, леокадийцы спокойно идут на это?

– Да, – кивнул Перископов. – Ведь они ничего не знают. Это знаю только я. Ну и вы теперь.

– А зачем вы нам это рассказали?

– Чтобы посмотреть на ваши перепуганные рожи, – злорадно улыбнулся Перископов. – Пусть там, на Леокаде, с вашими копиями цацкается принцесса, а уж что я с вами сделаю тут… – он хищно потер ладони. – Ладно. Устраивайтесь. Сейчас я принесу таблетки. – Он повернулся к ближайшему стражнику. – Следи за ними в оба!

Сказав это, он, пританцовывая от радости и бормоча – «таблеточки, таблеточки, вкусные таблеточки», – выскочил в соседнее помещение.

– Да-а, – сказал Стас. – Как-то мне все это …

Он не договорил, но я его прекрасно понял.

– Попытаемся бежать? – шепотом спросил я.

– Ага, – скептически покачал головой Стас. – А как быть с этим чучелом? – он повел глазами на охранника.

Эпитет Стас нашел подходящий. Одет стражник был как для хеллоувина, а его голова под тяжелым шлемом была неестественно наклонена набок, словно висящий на колу перевернутый горшок.

– А может он вообще неживой? – предположил Стас. – Может, Перископов для понта с ним разговаривал? Может…

– Гхе! Гхе! – покашлял стражник, и из его рта вырвалось облачко пыли.

– Слушай! – воскликнул Стас, – а тебе не кажется, что все эти стражники – мумии?

– Кажется, – подтвердил я сразу.

– Так вот зачем их из музея выкупили! – догадался Стас.

– Но как потом оживили? – задал я вопрос. И у меня появилось ощущение, что ответ я знаю, просто не могу вспомнить. Я напрягся…

– Костя! Есть идея! – отвлек меня брат.

Он потянул меня за руку, и мы вскочили на коврик нуль-транспортировочной машины. Мумии вокруг беспокойно зашевелились и стали робко пододвигаться к нам.

– Что ты задумал? – спросил я.

– Нам ведь нужно добраться до Леокадии, так? Но нельзя оказаться в стане врага спящими! И вообще, мы не должны позволить Перископову нас усыпить… Так что… – он дотянулся до рукоятки, которую показывал Перископов, и рванул ее вниз.

На миг в моих глазах потемнело, потом во тьме вспыхнули разноцветные россыпи искр, сладко засосало под ложечкой, и я почувствовал, что падаю.

– Стас! – воскликнул я. – Ну кто же так делает?!

… И тут вновь наступила ясность. Мы со Стасом лежали все на том же коврике, но вот находился он теперь в огромном зале-колодце с ложами по бокам. Публика, встретила нас аплодисментами. Вперед шагнула стройная девушка в белом, ее лицо светилось гостеприимством.

– Добро пожаловать на нашу благословенную планету, – сказала она, и я осознал, кто это. Это была Леокадия. Но не та певичка, к которой мы привыкли, а величественная и гордая принцесса галактической империи. – Вы мои гости, – продолжала она, – я давно уже мечтаю познакомиться с вами.

Я посмотрел на Стаса и увидел на его лице восторг и обожание.

– Не верь ей, – шепнул я. – Не поддавайся!

… – Стас! – воскликнул я. – Ну кто ж так делает?!

И тут же вновь наступила ясность. Мы со Стасом валялись на коврике все в том же «органном зале» Перископова.

– Как ты думаешь, наши копии уже на Леокаде?! – воскликнул Стас.

– Откуда я знаю?! Мне ясно только одно: отсюда нужно срочно рвать когти!

И тут в комнату влетел злодей-продюсер.

– Проклятье! – вскричал он. – Я всё забываю, что вы не добренькие и можете не слушаться меня! Но всё равно вы ничего не добились. Ваши копии сейчас в плену у моей госпожи, для вас же самих пришло время расплаты! Но я не получу настоящего удовольствия, если вы так и не узнаете, кто я, – сказал он, подходя к нам вплотную.

Наклонив голову набок, он большим пальцем подцепил под подбородком маску и, как Фантомас, стянул ее с лица.

– Это же Неменхотеп! – прошептал Стас.

Да это был он – герой наших детских кошмаров. Тот, кого мы сварили в кипящем масле, тот, с кем сражался папа в запаснике музея…

– Снова ожил, – подтвердил я. И тут же додумал прерванную мысль: – И остальных мумий он оживил нашими браслетами!

– Узнали?! – прошипел Неменхотеп. – Вспомнили меня?! Да, это я, проклятые дети Сета! Да, я оживляю мумий. А ещё я делаю мумиями живых! – добавил он зловеще и взмыл к потолку на своих нитях-паутинках. – Стража! – скомандовал он. – Схватите и свяжите их!

– Сюда бы сейчас Кубатая, он бы нас спас! – всхлипнул Стас в отчаянии. – Костя, ну придумай что-нибудь! Как позвать Кубатая?! – похоже от страха у него в голове что-то заклинило.

Медлительные мумии стали понемногу сужать кольцо вокруг нас. Как слепые, они протягивали к нам свои костлявые руки, словно нечисть в старом фильме «Вий».

– Мумии у него какие-то хилые, – попытался я отвлечь Стаса. – Не то что он сам.

– Да, мумии некачественные, – оживился Стас. – Может, потому что он – фараон, а они – рабы какие-нибудь? – Похоже, этот сноб не считает, что все люди равны от природы … – Но их много, – добавил он и снова начал бубнить никчемную фразу: – Как найти Кубатая?.. Как его найти?..

– Ну где я тебе сейчас Кубатая возьму?! – рассердился я.

– Костя! – вдруг горячо зашептал мне на ухо Стас. – Костя, скажи мне как брат, время и пространство едины?!

Я посмотрел на него внимательно. Взгляд у него был абсолютно безумный.

– Ну... По Эйнштейну – так, – сказал я неуверенно.

– А раз так, – выкрикнул он, – то я придумал, как его найти!

Глава 12

Часть вторая

УЖАСНАЯ ДОБРОТА

Глава первая.

О неоднозначной трактовке цветов родного флага и о пользе шага на месте

– При чем тут Эйнштейн?! – выкрикнул я в тот момент, когда один из стражников цепко ухватил меня за штанину. Наша площадка чуть возвышалась над полом, и я с размаху пнул мумию по медному шлему. Тот, глухо звякнув, улетел в другой конец зала вместе с головой.

– Как при чем?! – выкрикнул братец. – Раз это прибор для перемещения через пространство со сверхсветовой скоростью, значит, из него можно сделать машину времени! Прикрой меня!

Легко сказать, «прикрой». Мумии были хоть и хилые, но настойчивые. Пинками выведя из строя еще двух, я, пока не подоспели очередные, упал на четвереньки рядом со Стасом. Под ковриком обнаружилась какая-то непонятная конструкция, подключенная к трем разноцветным кабелям – белому, синему и красному.

– Синий цвет – цвет пространства, а белый – цвет времени! – объявил мой не в меру мудрый братец. – Надо поменять их местами!

Он схватил оброненный мумией кинжал и перерубил провода.

– С чего ты взял? – спросил я, отпихивая очередного сушеного мерзавца. – Про цвета.

– Ну-у… – протянул Стас, зачищая кинжалом изоляцию. – Синий – цвет моря и дальних странствий. А белый, белый… – он замялся, не зная, чего бы такого выдумать.

– Цвет снега, – ехидно подсказал я. – Снег бывает зимой, а зима – это время года…

– Точно! – воскликнул Стас, не желая замечать моей иронии, и принялся скручивать концы.

– А тебе не кажется, что цвет времени как раз синий, раз оно течет как вода? А белый – цвет пространства, не зря же говорят «белый свет»…

– Так нечестно! – возмутился Стас. – А на Леокаде, может, так и не говорят!

– Ерунда это всё! Ничего эти цвета не значат! А красный провод – про что?

– Ну, это-то дураку ясно: красный цвет – про энергию! – уверенно заявил Стас, отгоняя мумию, которая, хитро оскалившись, тянула к его шее тонкие, почти на куриные, лапки.

– Ерунда это всё! – повторил я.

– Критиковать все могут! – воскликнул Стас. – У меня хоть какая-то теория есть!

– Давай просто посчитаем! – предложил я и начал: «Каргаз, ушур, нердак тушур…»[1]

– Мы не должны полагаться на случай! – снова оттолкнул меня Стас от проводов.

– Даже если ты прав, откуда мы знаем, куда именно попадем?

– А что мы теряем? Здесь-то нам точно крышка!

– А рванет?! – воскликнул я, когда он уже скрутил концы и, расталкивая трухлявых уродов, потянулся к рубильнику.

– Скидывай их с коврика! – крикнул он мне. – Нафиг они нам в будущем?!

Мне б его оптимизм… Я послушно спихнул три мумии, Стас опустил рубильник, в тот же миг наступила тьма, тряхнуло, и мы повалились на пол.

– Костян, ты жив? – спросил Стас, нарушив абсолютную тишину.

– Ты что-нибудь видишь? – отозвался я.

– Ничего.

– Как ты думаешь, это так темно, или мы ослепли?

Стас немного помолчал, потом сообщил:

– Я на глаза надавил, пошли разноцветные круги. Значит, не ослеп, а темно.

– Уже хорошо, – констатировал я. – И заметь: мумий-то нет. Значит, мы действительно куда-то переместились.

– Я и не сомневался, – заявил он.

Ползком мы принялись исследовать место, где оказались и довольно скоро пришли к выводу, что находимся в той же пещере, но теперь тут не было ни мумий, ни инопланетной машины, а значит, Стас и впрямь был прав, и мы переместились не в пространстве, а во времени.

Не меньше получаса мы шарахались по подземелью в кромешной тьме. Это был тот самый ход, о котором Перескопов сказал, что знает его с детства. Наконец мы нашли неровные ступени, ведущие к выходу. Взобравшись по ним, мы уперлись в каменную стену.

– Ты помнишь, как он эту дверь закрывал? – спросил я.

– Нет. Но надо поискать какой-нибудь рычажок, – предложил Стас. – Индиана Джонс, например, на нашем месте начал бы сейчас хватать за разные конечности какую-нибудь статую.

– Хватай себя за конечности! – огрызнулся я. – Ты видишь здесь хоть одну статую?

– О! Кажется, нашел! – воскликнул Стас.

– Статую?! – оживился я.

– Нет, вроде, рычаг...

Тут же что-то затрещало, загудело, каменные плиты перед нами разошлись в стороны, и мы зажмурились от ослепительного солнца. На поверхности был, естественно, все тот же Египет и все тот же оазис, только не было бетономешалки, а у пирамиды не хватало верхних плит.

Вместо горстки закутанных с ног до головы арабов теперь здесь густо, словно муравьи, толпились темнокожие мускулистые люди в набедренных повязках. Таскали носилки с песком, волокли громадные телеги с каменными блоками… Они достраивали пирамиду.

– Мы в древнем Египте, Стас, – констатировал я упавшим голосом. – Снова в древнем Египте... Что за дурацкие совпадения?!

– Все-таки ты был прав, – жмурясь, почесал затылок брат. – Не те я проводки местами поменял. Следующий раз надо будет скрутить синий с красным. А белый вообще не трогать…

– Какой «следующий раз»?! Нам отсюда не выбраться! – Но я тут же понял, что развожу панику, и как можно спокойнее добавил: – Давай-ка уберемся, пока нас как в прошлый раз к фараону не отвели. Тут-то добреньких нету. Тут все – злые как черти.

Стас поспешно кивнул, и мы крадучись двинулись подальше от стройки в сторону пустыни.

По пустыне мы брели до самого вечера. Наткнулись на широкую мутную реку, обрадовались, упали на колени, но тут же принялись отплевываться: вода оказалась страшно соленой. Решили хотя бы искупаться, но даже в самом глубоком месте нам было по пояс, и, пару раз окунувшись, мы перешли реку вброд.

– Слушай, Костя, может, зря мы оттуда ушли? – первым высказал витающую в воздухе мысль Стас. – Там все-таки оазис, люди живые… Они что-то едят. И нас бы, наверное, накормили…

– Они накормят, – мрачно отозвался я, но повернулся и побрел назад.

В обратную сторону мы тащились несколько часов, но соленой реки почему-то все не было.

– Мы заблудились, – констатировал я, выбившись из сил, и уселся на край бархана.

– Надо было идти на северо-восток, – промямлил Стас, падая рядом. – В сторону России. Там, конечно, славян еще нет, зато климат попривычнее.

Отвечать на его глупую реплику не было сил. Я закрыл глаза и стал вспоминать, чем питаются в пустыне. В голову приходило только, что у верблюдов в горбах есть запасы пищи. Но верблюдов поблизости не наблюдалось. Еще про пустыню вспомнился Моисей, что он по ней водил евреев. Но тут у нас Стас специалист.

– Слушай, чем Моисей в пустыне кормил евреев? – спросил я.

– Ну, думаю, что они из Египта прихватил, то и ели, – предположил он. – Как в походе.

– Они что, на сорок лет еды прихватили?

– Да, не сходится, – согласился Стас, ковыряя пальцем песок. – А! Они манну небесную ели. Это что-то типа снега, только съедобное. Им ее бог посылал.

Нам он ничего не послал, потому я продолжил расспросы:

– Может, еще что-нибудь?

Стас пожал плечами, продолжая безвольно ковыряться в песке, потом все-таки выдал:

– Еще акридами они питались.

– Чем, чем?

Стас вздохнул, как двоечник на экзамене.

– Там были акриды. Они их ловили и ели.

– А что такое акриды?

– Фиг его знает, – признался Стас.

И только он замолчал, как с другой стороны бархана донесся чей-то неразборчивый говор.

– Тс-с! – шепнул я.

Мы прислушались. Голоса приблизились, и стали отчетливее. Говорили на древнеегипетском. Мы услышали примерно следующее:

– Держи ее, держи! – кричал один голос.

Другие тут же подхватили:

– Лови ее, гадину!

– За лапки её!

– За усики!!!

Мы приникли к песку и поползли к ребру бархана. На другой его стороне человек двадцать замотанных в лохмотья людей бегали за какой-то еле заметной букашкой, пытаясь взять ее в окружение.

– Кто это? – спросил Стас испуганно. – На египтян не похожи.

Тут один из оборванцев крикнул:

– Есть!

И все остальные с воплями навалились на счастливца.

– Может, энтомологи? – предположил я.

– Ужас, – прошептал Стас. – А кто такие энтомологи?

– Ученые, изучающие насекомых. – Я это слово знаю из статьи в «Голосе Вселенной» про разумных тараканов.

В этот миг удачливый энтомолог выбрался из-под товарищей и отбежал от них в сторону, оказавшись поближе к нам. Он торопливо поднес руку глазам, и я отчетливо разглядел в ней здоровенного кузнечика или даже саранчу. Энтомолог быстро оторвал насекомому ножки, засунул его в рот и, морщась от омерзения, принялся тщательно пережевывать. Вот так энтомолог! Его товарищи, перестав барахтаться, уселись на песок и посмотрели на него с укором.

– А чего там делить-то было?! – воскликнул тот, оправдываясь. – Да ладно вам! Еще поймаем!

– Как он только эту гадость есть может? – пробормотал Стас.

– Я бы сейчас тоже не отказался съесть какую-нибудь гадость, – признался я. – Лишь бы пожирнее была.

– Где это ты видел жирных кузнечиков? – спросил Стас и тут же предложил: – Слушай, давай уже вступим в контакт с туземцами. Терять-то нам нечего. Может, хоть попить дадут.

– Что-то как-то боязно, – признался я, но Стас уже встал в полный рост и подбоченившись свистнул.

Охотники за насекомыми замерли и уставились на него. Деваться было некуда, и я поднялся тоже. Решительной походкой мы направились к испуганно перешептывавшимся людям в лохмотьях.

– Приветствуем вас! Вы говорите по-египетски? – обратился я к странным пустынникам.

– Не говорим, – неприветливо буркнул на чистом древнеегипетском пожилой туземец с большими залысинами. Я не смог придумать ничего другого, кроме как поклониться и вежливо улыбнуться. Но Стас с такой встречей мириться не пожелал и спросил с явным наездом:

– А что это вы тут делаете?

– Не видите, еду ловим, – все так же неприветливо отозвался туземец. – А вы нам мешаете. И вообще, сами-то вы кто будете?

– Мы? – Стас искательно глянул на меня.

– Мы – слуги Асириса, – пришел я ему на помощь.

– Ну, вот и идете отсюда к своему Асирису. А нам акрид ловить надо.

– Так это кузнечики! – вырвалось у меня.

– Сам ты – кузнечик, – огрызнулся абориген. – Мы говорим ему: есть охота. А он нам: идите, ловите акрид и ешьте их… Мы говорим: а кто такие акриды? А он: поймаете – поймете, они вкусные…

– Не, значит, кузнечики – не акриды, – вмешался тот, что сожрал добычу. – Мой сильно невкусный был.

– Да кто «он-то»?! – не вытерпел Стас.

– Кто, кто! Моисей в польто!

Оба на! Только я о нем вспомнил, а он уже тут как тут.

– Так вы евреи? – обрадовался я.

– Сами вы евреи! – обиделся туземец. – Мы дети Авраама и Иакова. Идите, давайте, отроки отсюда, не до вас нам.

Сказав это, абориген стал снова рыскать глазами по песку.

– А вы нас к Моисею не могли бы проводить? – попросил я.

– От вас, я гляжу, не отвяжешься! – недовольно вздохнул он. – Иессей, Ахаз, – обратился он к двум парням помоложе, – отведите их к старейшине.

Темнело. В лагере было видимо-невидимо освещенных кострами кибиток, возле которых играли голые детишки и сновали женщины с котелками и тазиками. Завидев нас, они бросали свои дела, глазели и тыкали в нас пальцами. Наконец, нас привели к здоровенному шатру, перед которым дымился большой котел.

– Зачем Моисею одному такая палатища?! – вполголоса спросил меня Стас по-русски. Словно догадавшись, о чем он толкует, один из наших провожатых пояснил:

– Это переносной храм. Мы тут молимся. А шатер старейшины – вон, – он указал на обычную полосатую палатку рядом. Возле нее у костерка сидел старец.

– Акрид нашли, бездельники? – сходу наехал он на наших проводников.

– Пока нет, учитель, – отозвались те. – Что не поймаем, всё невкусное… – и поспешно сменили тему: – А вы тут двум чужеземцам понадобились.

– А мне они понадобились? – прищурился старик.

Те не знали, что и ответить, но он тут же над ними сжалился:

– Ладно, сделайте хорошо моим глазам, исчезните с них долой. А вы, – обратился он к нам, – присаживайтесь к огоньку.

Мы немного смутились, но присели.

– Вы и правда тот самый Моисей? – выдал Стас.

– Таки да, – кивнул тот, качая головой. – А вы, я так понял, путники? Так расскажите мне за далекие страны – что да как там проистекает.

– В далеких странах только и говорят, что про вас и про ваш поход, – не растерялся Стас.

– Не смешите мои пейсы, – всплеснул руками явно польщенный пророк. – Неужели кому-то интересен старый Моисей?

– Ещё как интересен, – вовсю продолжал льстить Стас. – А правда, что когда вы от фараона бежали, море перед вами само расступилось?

– Ага-ага, так оно само и расступится, – обиженно сказал Моисей. – Это ж я ему силою божьей повелел.

– А как это с точки зрения физики? – поинтересовался мой неугомонный братец.

– Ой, не морочьте мои мозги. Не знаю я никакой пхизики и вам не советую. Так, говорите, идет обо мне слава?

– Идет, – покивал Стас. – Очень вас уважают.

– Есть-то будете? – неожиданно дружелюбно улыбнулся старик.

– Да уж мы бы съели чего-нибудь, – согласился Стас. – Если только не акрид.

– И попили бы, – заметил я.

– И переночевать бы не отказались, – прибавил Стас.

– Может, вам еще и ключи от ковчега?.. Ну, да ладно, – махнул Моисей рукой. – Айда внутрь.

Накормил он нас вкусно – бараниной, бобовой кашей и чаем с медом.

– А зачем ваши там этих ловят? – спросил я.

– Акрид, – уточнил Стас.

– Это для воспитания, – пояснил Моисей. – В Египте народ мой сильно попортился: одни в грехах, в лени и в обжорстве погрязли, другие, наоборот, совсем в рабстве достоинство потеряли. А некоторые – и то, и другое. Вот, и вожу их теперь по пустыне, мучаю по-всякому, пока не перевоспитаются…

– И как, получается? – спросил Стас.

– Ну, не спешите скорее, чем я. Это ж эксперимент. Ясность случится лет через десять.

Умели в старину мыслить с размахом.

После ужина Моисей объявил в нашу честь народные гуляния. У его костра собралась молодежь и стала водить хороводы с песенками. Песенки были заунывные и очень длинные. Я из вежливости делал вид, что слушаю с удовольствием, но Стас терпеть не стал.

– Что-то песни у вас какие-то однообразные, – сказал он. – Давайте, я вас чему-нибудь повеселей научу?

Евреи пошептались и согласились:

– Давай. Только чтобы про Бога.

– Так не бывает, чтобы про Бога и повеселей, – насупился Стас.

А я кое-что вспомнил и предложил:

– Стас, а может из Армстронга?

– Точно! – обрадовался тот. – Только это на чужом языке, – обернулся он к Моисею.

Молодежь с надеждой уставилась на старосту.

– Смотря на каком, – строго сказал тот.

– На языке англов, – заявил Стас.

– Ангелов? – обрадовался Моисей.

– Англов. И саксов.

– Хм… Не знаю таких, – вновь посуровел пророк. – И за что там речь? Небось похабщина какая?

– Не, там как раз про Бога и про то, как ты евреев через пустыню водишь.

– Серьезно? – поднял мохнатые брови старец. – Уже придумали? А как на их языке мое имя?

– Мозес.

– Мозес, Мозес… – сморщив лоб, повторил Моисей, словно пробуя словечко на вкус. – Не слишком-то певуче. Ну ладно. Учи.

Молодежь обрадовалась, и полночи мы орали армстронговскую «Let my people go![2]», причем под конец запев уже исполнял не Стас, а сам Моисей, хоть английские слова и давались ему с трудом.

– Ты мне потом перевод напиши, – попросил он. – Я на наш язык переложить попробую…

Проснулся я рядом со Стасом под открытым небом. Я точно помнил, что мы уснули в шатре. Но сейчас его над нами не было. Я сел и сразу понял, в чем дело. Лагерь сворачивался, почти все кибитки были уже собраны, а толпа иудейских священников заканчивала разбирать переносной храм. Значит, сумев нас не потревожить, убрали и наш шатер.

Я разбудил Стаса, и мы решили посоветоваться с Моисеем, как нам быть дальше. Объяснить, кто мы и откуда, обычному человеку было бы сложно, но он-то все-таки мудрец и пророк. Но он как раз руководил разборкой храма и отвечать на наши вопросы отрядил помощника Ахаза. Нам это не слишком-то понравилось, но зато отпала необходимость что-то объяснять. Вместо этого мы, наоборот, принялись расспрашивать.

– Кто сейчас в Египте правитель? – спросил я.

– О-о, – нахмурился Ахаз, – даже и говорить неохота.

– Почему? – удивился Стас. – Очень злой фараон?

– Все фараоны – злобные твари. Неменхотеп вообще нас просто достал!

– Неменхотеп?! – хором воскликнули мы со Стасом.

– Да, так звали предыдущего изверга, – серьезно продолжал Ахаз. – Но его мы еще терпели. Однако недавно Неменхотеп, околдованный двумя чародеями, самолично сварил себя в жертвенном котле, и скоро из него сделают мумию… Так у них тут принято. А на трон теперь взошло уже совсем ужасное чудовище – получеловек-полулев.

– Сфинкс?! – обрадовался я.

– Вот именно, – мрачно кивнул Ахаз. – Этого мы уже не выдержали и из Египта свалили.

– Знаешь народную примету: «Где Шидла, там и хроноскаф, – сказал мне Стас радостно, – а где хроноскаф, там и Кубатай со Смолянином!»

– Ахаз, а далеко уже вы от Египта ушли?! – спросил я.

– Да нет, тут, наверное, меньше дня пути. Мы же не спеша идем. То с храмом возимся, то акрид ловим…

– А ты бы мог нас к фараону проводить?

– Я бы на вашем месте лучше к нему не ходил, – поморщился Ахаз. – Он же, говорят, людьми питается. Евреев, говорят, особенно любит. Потому что мы избранные и вкуснее всех.

– Брось! – воскликнул Стас, не обращая внимания на пропоганду сионизма. – Сфинкс хороший!

Ахаз уставился на него подозрительно, а Стас, ничего не замечая, продолжал:

– Понимаешь, когда мы были маленькие…

Я тихо одернул его:

– Стас!

– …Сфинкс тоже был маленьким, совсем еще котенком, – ни на миг не снижая темпа, принялся он врать. – Мы его подобрали, напоили молоком и все такое. Короче, он наш должник на всю жизнь, и если мы его попросим, он людей есть не будет. Даже евреев. Проводишь?

– Ну-у, не знаю, – засомневался Ахаз. – Надо со старейшиной посоветоваться.

– Так советуйся, – поторопил я его. – Если хочешь, мы тебя сами у Моисея отпросим.

Пророк руководил сборами священных предметов, сверяясь с выбитом на каменной пластине списком:

– Жертвенник деревянный! Одна штука.

– Есть! – отозвался кто-то из священников.

– Умывальник бронзовый – один!

– Есть умывальник!

– Семисвечник золотой!

Тишина.

– Эй-эй! – заволновался пророк, – где семисвечник?!

– Здесь, – отозвались из толпы священников. – Я его на зуб пробовал, не подменили ли.

– Ну и как?

– Зуб сломал.

– Значит, золотой! – кивнул Моисей и продолжил инвентаризацию: – Ковчег Завета?

– Здесь! – к его ногам вынесли большой ящик с приделанными, как у носилок, ручками.

– А что там внутри? – полюбопытствовал я.

Ахаз сделал очень важный вид.

– Там хранятся каменные таблички с десятью еврейскими заповедями, – сказал он гордо.

– А! Не убей, не укради, не завидуй… – стал громко перечислять Стас, загибая пальцы. На нас стали оборачиваться.

– А вы откуда знаете?! – изумился Ахаз. – Они же секретные!

– То же мне, тайна! Это же элементарные првила поведения. Да я сам могу вам таких еще сотню сочинить. «Не курить», «не сорить», «не влезай – убьет»...

Тут Стас получил от Моисея посохом по башке.

– Ты кто такой, чужестранец, чтобы нам тут проповедовать?! – рявкнул он.

– Ну, ладно, ладно, забыли, – сказал Стас примирительно. – Мы к вам вот по какому делу. Можно, Ахаз нас до Египта проводит? Нам туда позарез надо. Мы знаем, как отучить сфинкса есть людей, особенно евреев.

Моисей подумал и вынес вердикт:

– Вот что я имею вам сказать. Идите. Если и впрямь отучите, польза будет, а он вас самих сожрет – тоже особого вреда не случится. – Одно слово, мудрец. – Берите Ахаза. Но пусть поскорее возвращается. – Он обернулся к своему племени и воззвал: – Евреи!

– Слушаем тебя, отец наш! – откликнулись те.

– Становись! Равняйсь! Смир-рно! На месте шаго-ом марш!

Колонна беженцев с ручной кладью, скотом и вьючными животными, ритмично заколыхалась.

– Вот так они и будут на месте маршировать, пока Ахаз не вернется, – пояснил Моисей. – А что? Отличная практика для укрощения гордыни. – Он снова обратился к народу: – Песню запе-евай! – и сам первым затянул хриплым старческим голоском:

– Go down, Moses way from Egypts land

Tell all the Pharaohs…[3]

И евреи подхватили нескладным хором

– Let my people go!

– Пойдемте быстрее, – заторопил нас Ахаз. – Они ж замучаются так топать, а виноват буду я.

[1] Раз, два, третий – крокодил (возм., др.-египетский)

[2] Отпусти мой народ (англ.)

[3] Иди, Моисей, из Египта, скажи фараонам… (англ.)