Новая игрушка

Часть 1

Светлана услышала этот звук за двадцать минут до того, как её мозг окончательно проснулся — глухой, ритмичный стук пластмассового молотка по ребру кроватки, и когда она открыла левый глаз, потолочная люстра ещё расплывалась в сером утреннем свете, зато правая нога уже успела озябнуть от того, что одеяло сползло на пол. Она потянулась — хрустнуло в пояснице, где вчера вечером засела усталость после того, как она таскала сумки с продуктами из «Пятёрочки», — и села на кровати, одновременно нашаривая пятками тапочки, которые почему-то разбежались в разные стороны: один закатился под тумбочку, а второй гордо стоял у двери. На Антошку, которому четыре года и одиннадцать месяцев, эти звуки не произвели ровно никакого впечатления, потому что он сам был их источником; он стоял в своей пижаме, которая ещё вчера была светло-голубой с медвежатами, а сегодня на животе красовалось жёлтое пятно от вчерашнего морковного пюре, и методично долбил пластиковым инструментом по деревянной перекладине.

— Мам, а можно я сейчас съем две конфеты? — спросил он, даже не обернувшись, потому что его взгляд был прикован к тому, как молоток оставляет крошечные вмятины на лакированной поверхности.

Светлана провела ладонью по лицу, ощущая под пальцами припухлость под глазами — верный признак того, что она снова легла в половине первого, потому что досматривала четвёртую серию «Метода», — и сглотнула вязкую слюну, которая скапливается во рту, когда спишь с открытым ртом.

— Нет, — сказала она, и её голос прозвучал как наждачная бумага. — Сначала завтрак, потом чистка зубов, потом одеваемся, и только потом, если будешь хорошо себя вести, мы пойдём в магазин игрушек. И тогда, возможно, одна конфета.

Антошка наконец повернулся, и Светлана увидела его лицо — ещё сонное, но уже решительное, с этим специфическим выражением, которое появляется у детей, когда они понимают, что сейчас начнутся торги. Его русые волосы торчали во все стороны, как будто он всю ночь катался по подушке головой, а левая щека была красной и полосатой от складки простыни. Он задумчиво почесал молотком за ухом — жест, который Светлана находила почему-то невероятно забавным, хотя он повторялся каждое утро, — и сказал:

— А две конфеты, если я съем ещё и брокколи?

— У нас нет брокколи, — ответила Светлана, вставая и понимая, что сейчас её ступни встретятся с холодным полом, потому что тапок под тумбочкой придётся выуживать пальцами ноги, а это всегда выглядит как танец фламинго.

Она действительно изогнулась, балансируя на правой ноге, пока левая выскребала шлёпанец из-под мебели, и в этот момент позвоночник издал ещё один предупреждающий хруст. Антошка наблюдал за этим процессом с профессиональным интересом маленького ребёнка, который знает, что мамина неуклюжесть — это самое смешное, что можно увидеть до завтрака.

— Мам, ты как пингвин, — прокомментировал он, и это было сказано без злого умысла, а просто как констатация факта.

— Спасибо, Антон, — сухо ответила Светлана, наконец водрузив тапок на ногу. — Иди умываться.

Он не пошёл. Вместо этого он опустился на корточки и принялся рассматривать что-то на полу — вероятно, пылинку или крошку от печенья, которая путешествовала по паркету уже третьи сутки. Его пижамные штаны задрались, обнажив коленки, и Светлана заметила свежую ссадину — вчерашнюю, с капелькой запёкшейся крови, которую она обработала перекисью, пока Антошка орал так, будто ей отрезали ногу.

— Мы идём в магазин игрушек? — переспросил он, хотя она только что подтвердила это. — Прямо сейчас?

— Сначала завтрак, — повторила Светлана, направляясь на кухню и нащупывая по пути халат, который висел на спинке стула. Халат был махровым, когда-то бордовым, а теперь приобретшим оттенок печёной свёклы, и в его левом кармане она обнаружила вчерашнюю погремушку — маленькую, пластмассовую, которую Антошка зачем-то туда сунул, хотя давно из неё вырос. Она положила погремушку на стол и включила чайник.

Кухня была маленькой — шесть квадратных метров, если считать вместе с балконной дверью, которая не закрывалась до конца, потому что разбухла от влаги, — и пахло здесь вчерашней гречкой и почему-то апельсинами, хотя апельсины закончились три дня назад. Светлана открыла холодильник и уставилась на полки: молоко, яйца, сыр, вчерашняя запеканка, которую Антошка наотрез отказался есть на ужин, потому что «она коричневая и страшная». На самом деле запеканка была розоватой из-за тыквы, но четырёхлетний мозг оперирует упрощёнными категориями.

— Я хочу овсянку с бананом, — сказал Антошка, возникнув на пороге. Он уже успел стащить пижамную куртку, и теперь стоял в одних штанах, с голым торсом, на котором проступали рёбра, — Светлана каждый раз при виде этого испытывала странную смесь нежности и тревоги. — И мёда.

— У нас нет бананов, — вздохнула она, доставая кастрюльку. — И мёд закончился.

— Тогда я не ем, — заявил Антошка, и скрестил руки на груди с таким видом, будто он генерал, объявивший голодовку.

Светлана налила воду в кастрюлю, поставила на плиту и повернулась к сыну, присев на корточки так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Она увидела, как у него дёрнулась бровь — та самая привычка, которую он унаследовал от отца, и от этого воспоминание кольнуло где-то в районе солнечного сплетения, но она быстро подавила этот импульс.

— Антоша, — сказала она спокойно, — если ты не позавтракаешь, у тебя не будет сил выбирать игрушку. А в магазине игрушек очень много всего. Ты же хочешь выбрать самую лучшую?

Он подумал. Светлана видела, как его зрачки чуть расширились — так работает детский мозг, когда перспектива награды перевешивает сиюминутный каприз. Он опустил руки.

— С рисом? — спросил он с надеждой.

— С рисом, — согласилась она. — И с яблоком. Яблоко есть.

— Порежь его кружочками.

— Кружочками, — кивнула Светлана. — Иди чистить зубы. Пока каша варится.

Антошка развернулся и потопал в ванную — Светлана услышала, как хлопнула дверь, а затем раздался характерный звук: он открыл зубную пасту и, судя по всему, выдавил её не на щётку, а на раковину, потому что потом последовало шлёпанье мокрой тряпки. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох, который по идее должен был помочь сохранить спокойствие, но на практике только наполнил лёгкие запахом подгоревшего молока — хотя молоко ещё не закипело. Это была фантомная одышка тревожной матери, и она знала, что пройдёт ровно через семь секунд.

Через семь секунд она открыла глаза и насыпала в кастрюлю овсяные хлопья, те самые, медленного приготовления, потому что быстрые Антошка называл «бумажными» и отказывался есть. На кухню влетел кот — рыжий, с облезлым хвостом и наглыми зелёными глазами, — и принялся тереться о её ноги, издавая звуки, похожие на работу маленького мотора. Кота звали Борис, ему было восемь лет, и он был единственным существом в квартире, которое спало больше, чем Антошка.

— Сейчас, Боря, — сказала Светлана, открывая коробку с кормом. — Ты тоже хочешь есть.

Кот выразительно посмотрел на неё, и этот взгляд можно было перевести как «Ты ещё спрашиваешь?». Она насыпала ему в миску сухих подушечек, и Борис немедленно уткнулся в них носом, демонстрируя полное отсутствие манер.

Из ванной донёсся крик: «Мам, у меня паста в глазу!» Светлана выключила плиту, прикрыла кастрюлю крышкой и пошла спасать сына от мятно-фтористой катастрофы. Антошка стоял перед зеркалом, и его правый глаз был заплывший белой пастой, похожей на неудавшийся грим клоуна. Он не плакал — просто моргал часто-часто, и нижнее веко подрагивало от раздражения.

— Не три, — сказала Светлана, хватая ватный диск и смачивая его водой. — Запрокинь голову.

Она аккуратно промокнула уголок глаза, и Антошка вздрогнул от холода. Паста смылась, оставив после себя красное пятнышко на белке, но это быстро пройдёт — Светлана знала, потому что в прошлый раз было хуже: он умудрился засунуть щётку в нос.

— Всё, — сказала она. — Давай теперь нормально почистим.

Он взял щётку, выдавил новую порцию пасты — на этот раз на щетину — и старательно, высунув язык от усердия, принялся водить ею по зубам, издавая скрежещущие звуки. Светлана опёрлась плечом о дверной косяк и наблюдала за ним, чувствуя, как утренняя тяжесть постепенно отпускает — кофеин ещё не поступил в кровь, но сама рутина уже действовала успокаивающе.

Через пять минут они вернулись на кухню, где каша успела настояться до нужной консистенции — не жидкой, но и не такой, чтобы в ней стояла ложка. Светлана разложила её по тарелкам, в свою добавила ложку мёда (последнюю, которую нашла в шкафчике за банкой с гречкой), в Антошкину — нарезанное тонкими дольками яблоко. Сын сел на стул, который был выше обычного, потому что под попу подложили две старые книжки в твёрдом переплёте, и принялся есть, сосредоточенно хмурясь.

— Мам, — сказал он с набитым ртом. — А в магазине игрушек есть робот, который превращается в динозавра?

— Не знаю, — честно ответила Светлана, жуя овсянку и чувствуя, как горячая каша обжигает нёбо. — Посмотрим.

— А если нет, я куплю машинку. Нет, лучше пистолет. Нет, лучше конструктор. Нет, лучше…

— Доедай, — прервала она его. — Всё увидишь.

Антошка замолчал, но его ноги под столом продолжали двигаться — сначала одна, потом другая, описывая круги в воздухе, как будто он уже бежал в магазин. Светлана допила чай, который заварила прямо в кружке — пакетированный, «Принцесса Нури», потому что на листовой в этом месяце не хватало денег, — и почувствовала, как тепло разливается по пищеводу и опускается в желудок, где смешивается с овсянкой.

Она посмотрела на часы над плитой: 9:47. Магазин игрушек «Фантазёр» открывался в десять. У них было тринадцать минут, чтобы одеться и дойти — если идти быстрым шагом, без остановок. Но с Антошкой без остановок никогда не получалось.

— Так, — сказала она, вставая и собирая тарелки. — Одеваемся. Тёплые штаны, свитер, куртку. И шапку. Обязательно.

— А можно я надену ту, с помпоном?

— Можно.

Антошка спрыгнул со стула и умчался в комнату, оставив после себя яблочную кожуру на столе и отпечатки пальцев на спинке стула. Светлана быстро сполоснула посуду, надела джинсы — те самые, которые уже три года сидели идеально, потому что она носила их по очереди с другими двумя парами, — и чёрную водолазку с длинным рукавом, которая на локтях начала вытираться. Поверх она накинула пуховик небесно-голубого цвета, купленный на прошлогодней распродаже за половину цены, и застегнула молнию до самого верха, потому что на улице было четыре градуса тепла и дул противный ветер.

Она взяла сумку — кожаную, чёрную, с потёртым дном — и переложила туда кошелёк, ключи, влажные салфетки, маленькую бутылку воды, упаковку детского сока и пластикового динозавра, которого Антошка забыл вчера на кухне и теперь будет искать. Проверила телефон — батарея 67 процентов, этого должно хватить. И крикнула в комнату:

— Антон, ты готов?

Он выбежал, но не в шапке с помпоном, а в шапке-шлеме с ушами, которую ненавидел всю прошлую зиму, а сегодня вдруг решил надеть. Штаны были синими, но левая штанина вывернута наизнанку, и Светлана заметила это, только когда он повернулся боком.

— Выворачивай, — вздохнула она.

— А почему?

— Потому что швы снаружи — это неудобно и странно.

Антошка посмотрел на свою ногу, потом на неё, потом сел на пол и начал стягивать штаны, при этом умудрившись запутаться в собственных руках и упасть набок. Он не заплакал — только фыркнул, как ёжик, и продолжил возиться. Светлана помогла ему, заодно проверив, что под штанами есть колготки (были, вязаные, серые, с дыркой на большом пальце, которую она заштопала вчера вечером под сериал).

— Носки, — скомандовала она.

Антошка натянул носки — один синий, другой зелёный, потому что «так красивее», — и сунул ноги в кроссовки на липучках, которые застегнул сам, перепутав левый и правый. Светлана переставила их местами, и он вздохнул с уважительным вздохом, как будто она совершила сложное хирургическое вмешательство.

— Всё, — сказала она. — Идём. И помни: в магазине мы выбираем одну игрушку. Одну. Договорились?

— Договорились, — кивнул Антошка, и Светлана знала, что это не значит ровным счётом ничего, но другого варианта у неё не было.

Они вышли из квартиры, и дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, от которого у Бориса встопорщились усы. Кот проводил их равнодушным взглядом и лёг досыпать на диван, поджав лапы под себя.

Часть 2

Светлана нажала кнопку вызова лифта, и они стали ждать, глядя на маленький красный экран, на котором медленно менялись цифры: «7», «6», «5». Антошка прижался лицом к металлической двери, оставив на ней отпечаток носа и губ, и Светлане пришлось оттащить его за капюшон, потому что она прекрасно помнила историю двухлетней давности, когда соседский мальчик прищемил пальцы именно так — смотря в щель.

— Не облизывай дверь, — сказала она, хотя он и не собирался, но профилактика никогда не бывает лишней.

Лифт приехал, двери разъехались с характерным вздохом, и внутри оказалось пусто, если не считать мятой сигаретной пачки в углу и чьего-то забытого перчаточного носка. Антошка забежал первым и тут же нажал все кнопки первого ряда — «1», «2», «3», — отчего лифт издал короткий возмущённый сигнал. Светлана вошла следом, нажала кнопку «1», и кабинка дёрнулась, набирая скорость.

— Мам, а почему лифт едет не прямо, а вбок? — спросил Антошка, глядя на струны тросов через прозрачную стенку, которой на самом деле не было — это была игра воображения, потому что он смотрел на своё отражение.

— Потому что он подвешен на тросах, — ответила Светлана, чувствуя, как желудок уходит в пятки при каждом рывке. Она никогда не любила лифты, но старалась не показывать этого при сыне. — И эти тросы двигаются вверх и вниз.

— А если трос лопнет?

— Не лопнет. Их проверяют раз в месяц.

Антошка задумался над этим ответом, и его лицо приняло выражение глубокого скептицизма, которое удивительно шло его четырём годам. Лифт остановился на первом этаже, двери открылись, и они вышли в подъезд — длинный коридор с выцветшей зелёной краской на стенах и запахом кошачьей мочи, который въелся в бетон ещё в девяностых. Лампочка под потолком моргала с частотой, способной вызвать эпилептический припадок, и от этого тени на полу плясали, как пьяные черти.

Светлана достала ключи, чтобы закрыть дверь подъезда — она всегда закрывала, потому что в прошлом году у соседей с первого этажа украли велосипед, — и в этот момент Антошка дёрнул ручку входной двери и выскочил на улицу, не дожидаясь её.

— Антон, стой! — крикнула она, но он уже стоял на крыльце, задрав голову к небу и раскрыв рот, потому что с неба падали редкие снежинки — в середине ноября это было ещё в диковинку.

Светлана вышла следом, захлопнула тяжёлую металлическую дверь, и холодный воздух ударил в лицо, заставив кожу стянуться и покраснеть. Она нащупала в кармане пуховика маленькие варежки (свои, вязаные, серые), натянула их на замёрзшие пальцы и посмотрела на сына. Антошка стоял на нижней ступеньке, и его дыхание вырывалось изо рта маленькими белыми облачками, которые он ловил ладонями.

— Снег! — провозгласил он. — Можно я поймаю языком?

— Нельзя, — сказала Светлана. — Там грязь.

— Но она же белая.

— Она белая только пока летит. Когда упадёт — станет серой. Идём, магазин скоро откроется.

Она взяла его за руку — варежка скользнула по варежке, и сцепление было ненадёжным, но Антошка сжал её маленькие пальцы с неожиданной силой, — и они двинулись по тротуару, покрытому тонкой ледяной коркой, которая хрустела под подошвами кроссовок. Светлана шла осторожно, выставляя ноги немного наружу, как ходят по льду все, кто хотя бы раз падал на копчик, и этот опытный манёвр напоминал ей утиную походку, но она предпочитала выглядеть глупо, но прийти в магазин без синяка.

Антошка же не обращал внимания на лёд — его кроссовки с рифлёной подошвой держались уверенно, и он прыгал с одной лужицы на другую, замеряя глубину носком. Светлана смотрела на него и думала о том, что четыре года и одиннадцать месяцев — это возраст, когда мир ещё не разделён на важное и неважное, и каждая лужа, каждая снежинка, каждая трещина в асфальте имеет одинаковую ценность.

Часть 3

Они не прошли и пятидесяти метров, когда из-за угла дома вынырнула тётя Зина — соседка с третьего этажа, пенсионерка с ярко-рыжими волосами, которые она красила хной каждые две недели, и с тележкой на колёсиках, в которой сегодня лежали три батона и бутылка кефира. Увидев Светлану и Антошку, она остановилась, и её лицо расплылось в улыбке, отчего щёки съехали к подбородку, как у бульдога.

— Ой, Светочка! — загремел её голос, слышный, наверное, на другом конце квартала. — А куда это вы с утра пораньше?

— В магазин игрушек, — ответила Светлана, чувствуя, как Антошка начинает крутиться на месте, потому что разговоры с тётей Зиной никогда не были короткими.

— Ой, игрушечки! — тётя Зина всплеснула руками, и одна её варежка улетела в сугроб, но она этого не заметила. — А мой-то, Серёженька, когда маленький был, только военные машинки и признавал. А сейчас вон, институт закончил, программист. Ты, Света, главное — не балуй сильно. Одна игрушка — и всё. А то избалуешь.

— Мы берём одну, — кивнула Светлана, нагибаясь, чтобы поднять варежку, потому что тётя Зина уже увлечённо рассказывала о том, как её Серёженька в пять лет разобрал пульт от телевизора.

— А ты Антошку-то покормила? — продолжала соседка, принимая варежку и натягивая её на руку задом наперёд. — Он такой худенький. Я вчера смотрела — прямо рёбра видно. Ты ему давай сливочное масло, и сметану, и творожок. Деревенский, из фермерского магазина. Там дорого, но зато натуральное.

Светлана открыла рот, чтобы ответить, но Антошка опередил её.

— А у вас есть внук? — спросил он, глядя на тётю Зину снизу вверх. — Который программист?

— Есть, Серёженька. А что?

— А он в «Танчики» играет?

Тётя Зина замерла на секунду, пытаясь переварить вопрос, а потом засмеялась — громко, раскатисто, как залп из зенитного орудия.

— Ой, не знаю, золотце! Наверное, играет. Все они сейчас играют. Ладно, бегите, а то магазин закроется, и останетесь без игрушки.

Она подхватила свою тележку и потопала дальше, оставив после себя лёгкое облачко запаха старых духов и нафталина. Светлана выдохнула — этот выдох получился длинным и шумным, потому что общение с тётей Зиной требовало таких же энергозатрат, как пробежка на три километра. Антошка дёрнул её за руку:

— Мам, а что такое программист?

— Это человек, который пишет программы для компьютеров, — объяснила Светлана, ускоряя шаг. — Чтобы игры работали.

— Тогда я тоже хочу быть программистом, — твёрдо сказал Антошка. — Чтобы в моём роботе-динозавре была программа.

Светлана чуть не улыбнулась, но сдержалась, потому что если показывать, что его заявления вызывают умиление, он начнёт делать это специально. Вместо этого она сказала:

— Для начала научись завязывать шнурки. Там у тебя программа в кроссовках с липучками.

— А шнурки — это для слабаков, — парировал Антошка, и Светлана решила не развивать эту тему, потому что спорить с четырёхлетним ребёнком о шнурках — это всё равно что доказывать коту, что он не должен спать в чистом белье.