Ночные дороги

Ночные дороги. 2012 год, февраль

***

Не уверен, что эти люди мне не приснились.

Перед самой Москвой я «поплыл»: то и дело проваливался в уютную бархатную черноту, уходил в нее с головой и не желал возвращаться…

Рев здоровенного «Белаза» выдернул меня из мрака. Открыв глаза, я увидел перед собой слепящее сияние галогеновых фар и лишь в последний миг крутанул руль. Успел! «Белаз», гудя, проскочил мимо.

Ну, это совсем никуда, сказал я сам себе, пытаясь унять дрожь. Правая рука заныла от ощущения холода: это у меня нервное. Надо встать. Где-то здесь было кафе…

Я снизил скорость и, как только показались огни большой заправки с бетонным кубом кафе поблизости, отвернул вправо и съехал с трассы.

Поставив машину рядом с двумя фурами, обросшими белым лишаем снега, я направился к стеклянным дверям. Они автоматически разъехались передо мной. Ветер швырнул вслед горсть ледяной белой крупы. Я вошел, отряхиваясь.

Девица на кассе с красными от недосыпа глазами нацедила кофе из аппарата, я поблагодарил ее, взял две сосиски в тесте, заплатил и приткнулся за столиком в глубине кафе, подальше от входа. Спиной ко мне неподалеку горбились над тарелками два бугая с помороженными лицами.

- Ночью не поеду, - сказал один из них, курчавый верзила. Второй, кряжистый толстяк, что-то возмущенное прогудел в ответ. Верзиле это не понравилось.

- Вот ты, умник, хрен знает сколько по этой трассе ездишь, да? – сказал он. – А ты когда-нибудь такие названия встречал тут: Смертино, Кресты, Погребеньево? Адские Грязи? Ручей Гробовой?

Собеседник раскрыл рот, но верзила не дал ему заговорить.

- Опять скажешь - карта?! Да никакие карты тебе здесь не помогут. Не знаю, каким чудом я выбрался… Ты салага еще, потому не вдупляешь. И Мирошников твой, жирная задница, тоже! Так ему и передай, гниде.

Он понизил голос, но в занесенном снегом кафе лишь потрескивание люминесцентной лампы слегка нарушало тишину, так что я все равно слышал каждое слово из их беседы.

- Ночью все другое, - сказал верзила. – Деревни, поселки, земля… Ты можешь всю жизнь мимо них ездить и ничего не знать, и даже не чухаться со своей картой, со своими навигаторами. Потому что днем они прячутся, а ночью подбираются ближе, расставляют сети. И если кто, бывает, попадется – тому трындец. Потому что это другие, ИХНИЕ дороги. Ночные дороги, понял?!

Потом они вдруг заговорили о трансмиссии, о каком-то крутящем моменте. Вяло переругиваясь, снова помянули жирную задницу Мирошникова и направились к кассе. Купили у красноглазой продавщицы дешевых сигарет и, все так же препираясь, ушли.

А я сидел, не в силах пошевелиться.

Говорят, такое случается с людьми, пережившими шок. Когда ты долго и спокойно существуешь, отгородившись от воспоминаний прочной, непреодолимой стеной настоящего, текущих событий, неотложных дел, повседневных мыслей, – но однажды стена внезапно рушится от какого-то пустяка: знакомого запаха, похожего лица, случайно совпавшего в кроссворде слова.

В моем случае этим пустяком стала фраза о «ночных дорогах». Много лет назад, когда я был еще мальчишкой, довелось мне услышать подобное от человека в бреду. И то, что случилось потом… я все время пытался это забыть.

***

17 лет назад

- Только не останавливайся, - предупредила мама при виде очередного «голосующего» на обочине.

С наступлением сумерек мы уже проехали мимо двух девиц, стоявших с растерянным видом возле «Фольксвагена» со спущенным колесом; мимо парня с рюкзаком, типичным автостопщиком; мимо старухи с внучком, закончивших торговлю огурцами и ранней картошкой и жаждавших добраться до родного села с опустевшими мешками и ведрами.

А этот «голосующий» показался маме особенно подозрительным. Молодой парень в спортивном костюме. Один.

Мама вообще была против нашей поездки. Начиталась криминальных историй о том, как на глухих провинциальных трассах грабят и убивают водителей, безжалостно вырезают целые семьи, особенно на хороших автомобилях. (Наш минивэн Рено «Эспейс», хоть не первой свежести, но просторный, удобный и европейский - по мнению мамы как раз подходил для налета и грабежа).

Стоит проявить милосердие - остановиться, и тут же вместо растяпистых девиц, несчастненьких бабушек, безобидных внучков и юных автостопщиков налетят из леса бандюганы с битами, рецидивисты, синие от наколок, с ножами и крадеными автоматами… Ограбят, убьют, зарежут или еще чего похуже.

Вот почему, завидев очередного просителя на дороге, мама заранее говорила отцу: «Только не останавливайся!» и голос ее гудел от напряжения, словно электрощит под током, на крышке которого желтой краской изображен череп с костями и написано: «Не влезай, убьет!»

Чувак на дороге отчаянно замахал.

- Только не останавливайся! - завопила мама, почуяв, что минивэн теряет ход, и бодрое киношное мелькание пейзажа за окном замедляется.

Лицо голосующего парня проплыло мимо нас. В сумерках оно показалось мне бескровно-серым, изможденным, как у тяжело больного.

- Писить хочу! – подал голос Павлушка.

До сих пор братан мой мирно сопел, пристегнутый к креслу в третьем ряду, там, где не было дверей. (Еще одна мамина фобия: Павлушка откроет дверь и вывалится из машины на ходу. В принципе он это мог. Однако дурачком он не был, и вообще таил в себе много сюрпризов для тех, кто считает пятилетних малышами-глупышами).

Когда что-то случалось – Павлушка, как кот или собака, первым чувствовал приближающуюся заваруху. Но реагировал по-своему, не всегда предсказуемо и понятно. В тот раз он просто соскучился от долгой, монотонной езды без приключений. И решил вмешаться.

- Я писить хочу! - заныл он самым противным голосом, какой имелся в его репертуаре. – Пап, я хочу… Ну, пап!

Отец взглянул на мать, пожал плечами. Мама не успела и словечка вставить – машина свернула на обочину. Мягко зашуршали по пыльному гравию шины, словно громадного мохнатого зверя погладили против шерстки, и минивэн встал как вкопанный.

Хитрый папа! Он поставил машину так, чтобы дать шанс чуваку, который голосовал на трассе, подойти к нам и высказать свою просьбу.

С другой стороны, мама не могла ворчать, что отец ее не послушался, потому что машина остановилась довольно далеко от голосующего.

- Давайте быстро! Ну-ка, Юрец… - отец включил аварийку, вышел из машины и открыл правую дверь - я подвинулся, Павлушка перелез через меня наружу, ухватившись за огромную лапищу отца.

- От машины не отходите! – скомандовала мама, вертя головой во все стороны в ожидании, когда покажутся притаившиеся где-то бандиты.

Отец прикрыл дверь, и они встали рядом с Павлушкой - к лесу передом, к машине задом, чтобы вместе оросить чахлую растительность у обочины.

Я поправил наушники, и, развернувшись, посмотрел в заднее стекло. Под тихое завывание Cranberries про «зомби, иэ, иэ, о, зомби», доносящееся из плеера, я разглядывал чувака, который напугал маму. Догадается он подойти или нет?

Чувак повернулся в нашу сторону. Поколебавшись с минуту, направился к нам. Медленно и неуверенно, странно подволакивая правую ногу. «Зомби, иаэ, иаэ, зомбиии!» – вопил плеер. С такой озвучкой картинка в заднем стекле смотрелась особенно зловеще.

Мама тоже оглянулась и забеспокоилась. Опустив стекло, она натянутым голосом попросила наших поторопиться.

- Мам, ну я что, кран тебе?! – возмутился Павлушка. Он недавно здорово научился говорить басом, и это получалось прикольно.

- Не груби матери, - заметил отец, поглядывая в сторону спешащего к нам парня. – Марина, подними стекло. Мошкара налетит.

Я смотрел назад, на дорогу, озаряемую красными всполохами нашей аварийки и думал, что на самом деле у бедолаги просто не будет другого шанса. Если тут и ходят автобусы, то в 12 часу ночи они все давно ушли. Дорога вообще пустынна – воскресенье; даже междугородные фуры не показываются.

В машину просочились комары и назойливо пищали над ухом. Один из них меня укусил.

Отец, закончив свои дела, ждал. Павлушка возился со штанами. Начал застегиваться, зачем-то выпустил наружу рубашку, с любопытством поглядывая на ковыляющий в нашу сторону темный силуэт.

И вот из мрака показалось лицо в кровавых отсветах мигающей аварийки. Словно аквариумная рыбка, парень несколько раз открыл и закрыл рот. Я его слов не услышал, но вид у доходяги был исключительно жалкий.

А потом он рухнул в ноги моему отцу.

Вернее – рухнул бы… Папа успел его подхватить.

***

- Марина, говори, что хочешь, но я не могу отказать человеку, который буквально падает мне в ноги. Пойми, наконец – не могу!

Голос отца дрожал от злости. Ему осточертели бессмысленные мамины проповеди и нытье.

- Сказал, что его зовут Анджей…

- Так он еще иностранец ко всему!

- Не знаю, по-русски вроде нормально говорит… У них где-то в заповеднике машина сломалась. Какая-то научная экспедиция или что, не знаю. Этот пошел искать помощи и заблудился. Несколько дней ничего не ел. Просил подбросить до… Лесопомоста? Или Лёшиного моста? Не разобрал я, что он бормочет!

- Лешева погоста, - подсказал Павлушка, с интересом разглядывая иностранца.

Чужак спал. Напившись воды и лихорадочно прикончив несколько бубликов из маминых съестных припасов, заснул внезапно, повиснув на ремнях безопасности в третьем ряду и теперь его лохматая голова с белесыми прядями моталась из стороны в сторону; руки безвольно лежали на колени.

- Посмотри по карте, Марина. Где это… Лешевпост?

- Лешев погост, пап!

- Господи, Олег, какая карта?! Как ты мог взять в машину неизвестно кого… С нами дети! – Шипя как потревоженная гадюка, мать перетряхивала бардачок в поисках карты. – Да нету здесь ничего! Ты, как всегда, самое главное забыл…

- Ладно, угомонись, – сказал отец.

- Что значит – «угомонись»?!

– Как-нибудь подбросим его до ближайшего поселка, а там посмотрим. Ты ж видишь – человек обессилел.

- А если он болен?! Чем-то заразным?! Вечно ты…

- Ша, Марина!

- О, господи! – вздохнула мама. И тут же вытянулась в струнку, впилась глазами в дорогу, потому что пятно света от дальних фар, разгребающее темноту впереди нас, дернулось и судорожно заскакало по неровностям ландшафта. «Рено» закачало из стороны в сторону.

- Дорога мокрая. Наверное, тут дождь прошел, - сказал отец, сжимая руль. Он сбавил скорость, и машина пошла ровнее.

- Ну вот, не хватало еще…

Мама не договорила. Взявшись рукой за горло, она как будто задавила рвавшиеся оттуда слова.

Теперь оба предка смотрели на дорогу, на пятно света от фар - огромного белого кролика, за которым наша машина падала в темноту. Шурша колесами, минивэн поглощал асфальт – километр за километром.

- Смотри, - шепнул Павлушка, толкнув меня в бок.

Оказывается, пока родители выясняли отношения, он перегнулся вперед и, порывшись в карманах незнакомца, вытащил оттуда блестящий металлический цилиндрик.

- Что это, а, Юрка?

- Ты что, вор?! – разозлился я на Павлушку. – По чужим карманам шаришь!

- Ну ты, Юрка, болван! Думай головой! – разозлился мой пятилетний вундеркинд-брат. – Мы же об этом типе ничего не знаем. Должен я был проверить?! А вдруг у него взрывчатка под курткой?

- Идиот, - сказал я. – А если бы он проснулся?

- Не проснулся же! Дело житейское, – Павлушка беззаботно махнул рукой (не все детские мультики одинаково полезны, подумал я). – Посмотри, что это?

Я отобрал у него блестящий цилиндрик. Он был холодный на ощупь, явно металлический. Ни одного зазора нигде, но по бокам несколько крохотных выступов. Присмотревшись, я понял, что это, должно быть, кнопки: символы, начертанные под ними, очень походили на те, что были выдавлены на кнопках моего кассетного плеера. Должно быть, цифровой диктофон. Западного производства. У нас такие редкость и стоят дорого. Все это я шепотом объяснил Павлушке, и сунул ему обратно в руки, велев вернуть заграничную диковинку на место. Немедленно! Только где это видано, чтоб вундеркинды своих братьев слушались?

Павлушка деловито осмотрел диктофон, быстро разобрался с управлением и, потыкавшись туда-сюда, взял провод от моих наушников и воткнул в диктофон чужака. Включил и начал рыться в нем, прослушивая записи.

Между тем незнакомец, словно почуяв неладное, завозился во сне и простонал, не открывая глаз – по-русски, но с легким акцентом:

- Ночные дороги… Он предупреждал… Никто не найдет. Потому что днем… На карте нет их. Выходят и ждут. Ловушка… Западня…

- Бредит, - сказал я.

Кроме меня, никто его не слышал.

Мама с отцом опять что-то обсуждали. Брат слушал записи в диктофоне. Выражение Павлушкиного лица из спокойного и внимательного сделалось недоуменным, а потом я заметил, что он встревожился. И, наконец, решил посвятить в свои изыскания и меня.

Он придвинулся ближе и сунул к моему уху один из динамиков, оставив себе другой. Перемотав запись, ткнул кнопку «play»:

- Послушай! Вот с этого места…

Я услышал голос парня по имени Анджей, который лежал теперь в бреду. Его голова беспомощно моталась из стороны в сторону и тыкалась мне в плечо при каждом толчке, когда машина наскакивала колесом на камень или проваливалась в яму. Анджей лежал без сознания и одновременно рассказывал свою историю прямо мне в ухо. Это было странно.

***

«…15 августа 95 года. Если кто-то найдет эту запись… Мы… Я… не знаю, где мы. Где-то посередине между Лешевым погостом и заповедником Шульган-Таш… Лешев Погост – это такая деревня. Хотя я не уверен. Ее названия нет на карте. Так этот проклятый мутант сказал… Маска… Может, наврал… Не знаю. И еще не знаю, сможем ли мы выбраться отсюда живыми?»

Изумленный, я взглянул на Павлушку: он таращился на нашего пассажира, который все так же пребывал в отключке, напоминая марионетку с обрезанными нитками.

Почуяв мой взгляд, Павлушка хмыкнул, пожал плечами, и мы принялись слушать дальше. Теперь я тоже думал, что это необходимо. И плевать на приличия.

***

«Если б я мог предположить, чем закончится эта поездка… Чертовы русские экстремалы, чертова Россия. Лучше б я никогда сюда не приезжал! Бесплатное образование? Родственники? К дьяволу! Пас бы гусей у бабки Малгожаты под Варшавой – и чихать на все!

Мать настояла. Новосибирск – ее родной город, очень ей хотелось, чтоб я, как она выразилась, корней не забывал. К такой-то матери такие корни! Курва.

Это я не про мать. В конце концов никто не заставлял меня набиваться в компанию к этим сумасшедшим. Сам захотел. Дикая природа России! Заповедные места. Поиски эндемиков, первая научная работа. Ну, и Полина, конечно, чего уж там скрывать.

Я, в основном, из-за нее и хотел поехать. А она-то и не пришла! Прислала вместо себя этого рыжего Костю. Дескать, вам фотограф в группе нужен, так он лучше меня справится.

Отлично! Не знаю, какой он фотограф, ни одной его фотографии не видел, но благодаря своей рыжей шевелюре он бы мог хоть сигнальным маяком служить. Таких рыжих – ну просто как огонь, и лицо все в веснушках, и даже шея и уши – редко встретишь!

Я как его увидел – аж в глазах у меня зарябило, до тошноты. Я жутко расстроился, что Полина не пришла. Но ведь не отказываться было от поездки?! Что остальные подумают?

Если б знал, к чему все это приведет – не то что отказался бы. А прямо там, с места в карьер когти рванул. От самой Эдиковой машины – на вокзал. И к себе в Варшаву. Черт!..

***

Человек в маске отобрал у нас рюкзаки. Почти всё в машине осталось, а рюкзаки он просто отобрал. И карманы заставил вывернуть, пригрозив ружьем со взведенными курками. А у меня диктофон в дыру под подкладку провалился – я и сам не знал, что он там, думал – потерял его. Хорошо, «Маска» нас обыскивать не стал…

Может, кто-то найдет потом эту запись. Если мы сможем выбраться отсюда живыми…

Мы сбились с дороги. Все, как в дурацких ужастиках. Эдик вел машину. Рыжий Костя расположился в багажнике, прямо на рюкзаках и ящиках с оборудованием и спокойно дрых себе.

Монотонный пейзаж за окном убаюкал бы и меня – сто километров подряд бесконечный лес, бесконечные дикие скалы - но машину то и дело подкидывало на ямах; гравий, галька, а то и крупные камни стучали по днищу – хрен тут расслабишься. Не знаю, как рыжему удавалось спать, но он даже похрапывал за нашими спинами. Анка следила за маршрутом, держа на коленях карту, чтоб не прозевать важные повороты. Хотя какие тут повороты? Дорога-то всего одна в этом медвежьем углу.

И все же мы заблудись. Такова Россия.

Помню, Эдик спросил, когда там это Куркино, где нужно свернуть? Анка глянула на карту и сказала, что еще километров десять ехать, что Куркино следующее за Мякишиным…

Примерно тогда все и началось. После заката дорога погрузилась во мрак, похолодало. Вместе с теменью на дорогу пополз туман.

Эдик включил дальние фары. Мы неслись, клочья тумана летели на нас из тьмы, словно призраки. Мне все мерещилось, что кто-то бежит по обочине рядом с машиной – я всматривался в темноту до боли в глазах, и меня даже замутило от напряжения. Проехали еще километров двадцать.

Но до Мякишино так и не добрались.

Примерно в том месте, где оно должно было быть, мы наткнулись на указатель «Злыднево». Эдик распсиховался: решил, что мы уже проскочили нужный поворот и стал шипеть на Анку, что надо быть внимательней. Он устал и злился. Анка клялась, что ничего мы не проезжали – не было никаких поворотов нигде, мы не могли ничего пропустить. И на карте никакого Злыднева нет.

- Может, переименовали? – предположил я. От этого Эдик еще больше взбесился - надавил на газ, и мы понеслись дальше. Следующим за Злыднево оказался поселок «Лихоглазово». Его Анка тоже на карте не нашла и ужасно растерялась. Эдик рассердился: если через очки не видишь – лупу возьми, слеподыра! Анка зарыдала.

От шума проснулся рыжий Костик. И подлил масла в огонь, предположив, что Анка перепутала, взяла старую карту. Эдик запаниковал. Он решил, что мы отклонились от маршрута уже давно и даже, наверно, заехали в другой район.

Я предложил спросить дорогу у местных, но меня подняли на смех. В этой глухомани и прежде-то людей было негусто, а ночью дорога выглядит и вовсе как мертвый час на кладбище.

В общем, пока Эдик орал на Анку, а Костик орал на Эдика, мы проперли еще километров сорок. Проехали «Замороки», «Темнилово», «Собачью сыть», «Гнилые болота»… Ни один из этих населенных пунктов на карте не значился.

Как будто мы не с маршрута сбились, а попали в другое измерение.

Чувак этот, «Маска», потом сказал, что, мол, Лешев погост на дневной карте не сыщешь. Сказал – дураки, надо было остановиться засветло. Нельзя переть на рожон ночными дорогами.

«Маска»… Более странного чувака мне в жизни встречать не приходилось. Пахнет от него не пойми чем - травой болотной, мокрыми мхами, прелым деревом. Как от дикого зверя или болотного упыря, не знаю… Кто он на самом деле? Может, и правда не человек? И не случайно мы на него наткнулись? Может, он нарочно нас искал?…»

В этой части записи оказался какой-то сбой: сначала мы услыхали, как кто-то хрипит: «Они там… Они ходят…». А затем неясное бормотание потонуло в скрежете и странном скрипе: казалось, то ли всхлипывает кто-то, то ли со вкусом жует. А еще это походило на звуки, которые издает магнитная пленка, проскальзывая между головками магнитофона при быстрой перемотке. Но ведь магнитной пленки в цифровом диктофоне нет. Мы так и не поняли, что это было, так что просто пропустили кусок и стали слушать дальше.

***

«Костик заболел. Эти зеленые пятна… Мы их не сразу заметили. Поначалу думали, что он где-то испачкался. Но когда Анка попробовала оттереть одно пятно на его руке – Костик заорал как резаный, чтоб мы его не трогали. Мы не стали. И вот он лежит, тяжело дышит. И бредит. Я, конечно, не специалист, мне не часто приходилось слышать, как люди бредят. Но все же, мне кажется, это очень странный бред. Я даже не знаю, как это объяснить…

Честно говоря, я бы рад, когда он заткнулся, наконец. Наверно, потерял сознание. Перед этим мы дали ему воды – больше у нас ничего нет – и он отключился. Анка сидит над ним и тихонько плачет. Думаю, она не Костика жалеет. Ей просто страшно.

Мне тоже. Но я стараюсь держаться. Записываю здесь все наши злоключения. Может, когда-нибудь пригодится. А пока хотя бы отвлечься помогает.

Так вот. Как мы сюда попали… «Маска», конечно, прав. Надо было нам еще засветло найти ночлег. Но мы же не знали, что заблудимся. Эдик до последнего надеялся, что мы слегка отклонились от маршрута и вот-вот вернемся к нему.

Но мы не вернулись. Мы потеряли машину.

Все случилось очень быстро. Наверное, на дороге что-то было, или Эдик не заметил яму. Машину резко подбросило, раздался металлический скрежет. Мы все подскочили: Костик долбанулся головой о крышу кабины, Анка закричала. Эдик тоже завопил и вцепился в руль: машину потащило в кювет, но все же ее удалось удержать на дороге. Она зависла на самом краю.

В салоне страшно завоняло жженой резиной. Костик с выпученными, как у совы, глазами все повторял: «Да че за фигня?! Че за фигня?!» Ему, конечно, никто не отвечал.

Придя в себя, Эдик сказал:

- Слава яйцам, хоть не с обрыва…

Забрал у Анки фонарик и полез из машины осматривать повреждения. Пока мы – я, Анка и Костя - сидели в прострации совершенно офигевшие, он лазил где-то снаружи, по темноте, подсвечивая себе фонариком.

Потом открыл заднюю дверь, глянул на нас и говорит (всегда меня раздражала эта его манера стебаться):

- Дорогие пассажиры. Спасибо, что воспользовались нашей транспортной компанией. А теперь вытряхивайтесь – дальше пешком.

- Как - пешком?! – испугалась Анка. – Куда?!

- «Пешком» значит - на своих двоих, - злым голосом откликнулся Эдик. – Лопнули оба левых колеса, а запаска только одна. И после таких скачек, что-то мне подсказывает, мог еще и кардан накрыться. Так что машина – ёк!

- И какой план? – спросил Костик.

- Какой-какой?! – огрызнулся Эдик. – Топать отсюда.

- Погоди. Не пори горячку. Может, нам переночевать в машине? - предложил я.

Но Эдик не согласился. Он сказал, что не останется здесь рядом с кюветом на обочине; что спать в машине с заведенным двигателем опасно, и нас тут слишком много, чтобы нормально устроиться. Разумнее поставить палатку где-нибудь на полянке неподалеку и выспаться по-человечески. А утром идти в ближайшее село или ловить попутку и просить помощи.

Если здесь вообще живут люди.

«В чем я лично сомневаюсь!» - добавил Эдик. Может, по сути, он и был прав, но его пессимизм наводил уныние.

Идти пешком не улыбалось: даже для экстрима есть пределы, а пеший поход по русской глухомани, когда и дороги-то не знаем, и карта все врет… Нет, это уж слишком.

Анка захныкала, а непреклонный Эдик выдернул из багажника свой рюкзак и скомандовал:

– Вытряхивайтесь. Надо еще найти место для палатки. И что-то мне подсказывает...

- Заткнись, - сказал Костя. – Иначе я твоему «что-то» кое-что оторву!

Искать в кромешной темноте место для палатки - задача и без того нелегкая, а когда двое при этом еще и грызутся, словно голодные псы из-за кости – и того пуще. А потом этот проклятый туман… У Анки от волнения тряслись руки, и свет фонарика, который она держала, скакал и метался, освещая стену молочной мглы, не столько помогая, сколько мешая рассмотреть местность.

Мы спустились к лесу, едва не переломав ноги на склоне, скользком из-за мокрой травы, и нашли внизу более-менее ровную площадку между деревьями. Поставили палатку, сожрали последние бутерброды, которые были в сумке у Анки... И стали укладываться. Пока распределяли места, Костик с Эдиком еще раз успели поругаться.

А наутро Эдик исчез. И машина тоже пропала. Честно говоря, я не знаю…

…

Анка меня пытает – говорит, а что, если «Маска» маньяк? Она эту тему мусолит с того самого момента, как мы попали сюда: сама себя накручивает. А какой смысл?

Он, конечно, может быть кем угодно – маньяком, уродом-мутантом, инопланетянином, нечистью, оборотнем… Маску он при нас ни разу не снял, но вроде на человека похож – две руки, две ноги. Говорит по-русски. А в остальном… Я уже давно все происходящее ощущаю как дурной, липкий, беспрестанный кошмар и просто стараюсь не думать. Ведь выбраться отсюда невозможно.

Я тут нашел себе наблюдательный пункт – кучу соломы возле двери у косяка. Там есть узкая щель в стене. Сквозь нее, теоретически, можно разглядеть, что происходит снаружи.

Только там ничего не происходит. Адский туман, в котором собственную ладонь не видно, и никак не рассеивается. Туман висит над этой местностью постоянно. И в нем даже звуки глохнут.

Наверно, из-за тумана никто и не услышал, как увезли машину. Она ж не могла уехать сама. Если только Эдик…

Да нет! Он тоже не мог! Как бы это?! Вынуть два запасных колеса из рюкзака, словно Мэри Поппинс из волшебного саквояжа, поменять их и укатить, бросив нас на дороге? Я думаю, Эдик проснулся раньше всех, вылез из палатки отлить и потом… не знаю… заблудился в чертовом тумане?

Когда мы проснулись – его не было. А рюкзак лежал на месте - с деньгами и документами. Значит, Эдик рассчитывал вернуться в палатку.

Но не вернулся. Что-то ему помешало. Или кто-то… Может, этот кто-то и угнал машину – утянул вместе с ее размочаленными сдутыми колесами. Какой-нибудь трактор? Вот только мы ни черта не слышали. Совсем ничего. И машина, и Эдик исчезли беззвучно и бесследно.

Мы тогда битых два часа бегали вдоль шоссе, звали Эдика, искали его и машину. Безуспешно. Жрать и пить хотелось отчаянно. Мы ведь выезжали, рассчитывая еще засветло добраться до базы экспедиции, потому и не брали с собой ничего, кроме пары бутербродов, да термоса с чаем.

У нас и палатка случайно оказалась, Эдик ее не выгрузил из машины с прошлой своей рыбалки.

Короче, набегавшись попусту, мы решили идти вдоль дороги наугад. Может, встретим попутку или жилье какое-то найдем? Но эта чертова дорога все время оставалась пустой и безлюдной. Просто дичь какая-то! Идешь, идешь – и ничего. И никого.

И вдруг Анка заметила с правой стороны указатель: «Опытная станция, 0,7». За указателем мы увидели грунтовый отвороток.

Я не знал, что такое опытная станция. Костик тоже. Анка сказала, что это, наверно, лаборатория. Агротехническая.

«Новые сорта свеклы или картошки выращивают», - сказала она. Я удивился:

- В лесу, что ли?

Костик оживился.

- Почему нет? Там должны быть люди. И, может, даже телефон. 0,7 это расстояние. Значит, семьсот метров - всего-ничего! Пойдем и проверим! Что нам терять?!

Мы вымокли, выбились из сил и не видели других вариантов.

Поэтому сделали, как сказал Костик - сошли с трассы и потопали по грунтовому отворотку.

Мне сразу показалось, что это ошибка. Когда увидел, какие глубокие лужи стоят в колеях этой новой дороги, какая высокая осока растет в их черной воде! Нет, только с большого отчаяния можно ожидать здесь встретить людей. Нормальный водитель этим путем не поедет, а пешком ходить здесь некому, ведь жилья рядом нет.

Мне не хотелось выглядеть паникером, но все же я спросил: не кажется ли вам, что это заброшенная дорога? «Заткнись. Здесь все заброшенное. Вся страна», - буркнул Костя. Анка промолчала.

Ну, я и заткнулся. А что мне было делать? После того, как пропал Эдик, я думал, что надо, как минимум, держаться вместе. Хотя теперь я не уверен, что это поможет...

Мы шли недолго. Примерно через полчаса уткнулись в глухой деревянный забор и запертые ворота.

На воротах висела деревянная табличка: «Опытная станция. Посевной полигон. Вход только для сотрудников». Краска на табличке была довольно свежая – не выцвела, не осыпалась.

Костик предложил лезть через забор. Я его подсадил, он взобрался наверх и, сидя наверху, сказал, что видит крыши каких-то строений.

- Кажется, там фонарь горит. Значит, есть люди, - обрадовался он. – Я сейчас…

Я не успел ничего сказать, как он сиганул вниз. Мы только услышали глухой удар и а вслед за ним стон.

Анка дико перепугалась. Мы звали Костю, но он не откликался. Очень долго, как нам от страха показалось. Потом он откликнулся. Сказал, что неудачно спрыгнул – поскользнулся на траве, отшиб ноги и колени.

- Ворота открыть можешь?!

Костя простонал, что попытается встать. Но когда он доковылял до ворот, выяснилось, что они закрыты не на засов, а на замок, и чтобы их открыть, нужен ключ. Которого у нас, разумеется, не было.

Анка заныла, запричитала: бедные мы, несчастные, что за напасть, почему ей так не везет, надо было оставаться дома, с бабушкой! Мне было некогда ее успокаивать - Костик закричал мне, чтобы я лез к нему.

Но я боялся покалечиться, как и он. Тем более, что Анка вряд ли сумела бы меня подсадить. Я пошел вдоль забора, пробуя рукой доски – может, где-то попадется гнилая, которую удастся выломать? Анка поплелась за мной.

Костик с той стороны забора - тоже. Боялся остаться один и ковылял через силу, несмотря на боль в ногах.

На удивление крепкие заборы в России. Особенно этот, на какой-то глухой и непонятной сельскохозяйственной станции.

Но все-таки я отыскал в нем слабое звено: одна доска прогнулась, я придавил ее плечом, и стал ломать, налегая всем весом. Наконец, доска треснула, и мы с Анкой протиснулись сквозь дыру.

Первым делом бросились искать Костика. Но нашли его не сразу. Он оказался шагах в двадцати от нашего лаза. Лежал на спине, а над ним качались какие-то тонкие темные фигуры с большими приплющенными сверху головами. И тихо перешептывались.

Анка от ужаса онемела. Схватила меня за руку, и я почувствовал, как ее колотит. Мне показалось, что я где-то видел похожую картину. В фильмах про похищения инопланетянами…

Но это было просто наваждение – все из-за проклятого тумана. Полигон опытной станции расположен в низине, здесь, наверное, всегда туман. Сыро и холодно. Не знаю, что за растения здесь можно выращивать. Какие-то странные, экспериментальные...

То, что мы с Анкой приняли за фигуры пришельцев, как раз и были растения. Целое поле. Высокие ряды каких-то кустов. Шелест их листьев мы приняли за шепот и переговоры живых существ.

А потом, когда мы почти успокоились – к нам вышел этот тип. Анка чуть в обморок не грохнулась, когда увидала безносое белое лицо безо рта, с узкими, как лезвия бритвы, щелями на месте глаз. Анка заорала и бросилась в сторону, но я держал ее за руку и не отпустил.

У меня не такая скорая реакция, как у Анки. Я обычно от страха замираю. И это дает мне возможность лучше разобраться в ситуации.

Я пригляделся и понял: плоское белое лицо – не лицо на самом деле, а маска.

Я так и нарек этого чувака: «Маска».

Он спросил, кто мы и откуда взялись. Голос у него хриплый и скрипучий. Хотя в таком сыром климате не удивительно.

Мы объяснили, как могли, что нам нужна помощь. Костик все это время лежал без сознания. Анка сказала, что мы заблудились, потеряли своего друга и машину, что нам нужен телефон - позвонить в город, предупредить…

«Маска» слушал молча. Пялился на нас сквозь прорези своей тряпицы - как сквозь прицел. Изучал… Я кожей чувствовал, как его взгляд ползает по мне - будто ощупывает. Его бесстрастие пугало Анку. Она говорила все быстрей, все путаней и, наконец, заплакала.

Тогда «Маска» поднял руку и сказал:

«Скоро начнется цветение. Здесь оставаться нельзя». И ушел. Через пару минут он вернулся с садовой тачкой, помог погрузить на нее Костика и отвел нас в этот самый сарай. И здесь запер, отобрав зачем-то наши рюкзаки. Мы думали, что он обшарит их, убедится, что мы не врем и вернет их нам. Но он ничего не вернул.

Сказал, что телефона на станции нет. И предупредил, чтобы мы наружу не пытались вылезти; здесь, мол, опасно. На полигоне цветут экспериментальные гибриды, ядовитые, и если мы вылезем – то умрем. «Сидите здесь, переждите… Может, обойдется», - как-то невнятно объяснил он. Вот мы и сидим. Уже вторые сутки.

Еду и воду он все же дал нам. Хлеб, вареную картошку. Сказал, что поделился собственными припасами. И на том спасибо. Спать нам предлагалось на соломе. Но это еще что! В качестве туалета здесь только жестяное ведро за низкой деревянной перегородкой (должно быть, бывший лошадиный денник). Анка в ужасе от всего этого, да и я тоже… Но опять-таки – какой у нас выбор?

Костик в себя так и не пришел…

…

В сарае нет окон, здесь царит полутьма, ночь наступает быстрее, чем снаружи. И длится дольше. На меня от волнения обычно нападает сонливость, но я пообещал Анке, что покараулю, пока она спит. Она такая бледная и все время дрожит. Пусть хоть выспится.

Она легла на кучу соломы и заснула. А я сел рядом с Костиком и честно боролся со сном.

И вдруг увидел, что Костик улыбается. В темноте заблестели его зубы и белки глаз. Он сказал: «Я видел Эдика. Он цветет и пахнет. Только мясом воняет. Так сильно…» Когда он это сказал, я тоже почувствовал запах мяса и крови.

А потом меня разбудил крик. Кричала Анка. Глаза как плошки. Сказала, что Костик пропал. Говорит - пыталась меня разбудить, но я не просыпался, и она подумала, что я умер. Я не умер. Пока.

Мне кажется, мы уже потеряли счет времени…

…

Фотографии. Анка их нашла. В дальнем углу, они были зарыты в сене.

Два маленьких полароидных снимка. Цветная эмаль на них поплыла, вероятно, от сырости. По-моему, теперь можно только гадать, что же на них изображено. Меня они не особенно заинтересовали, но Анка вцепилась в них и все сидела и разглядывала, вертела и так, и эдак.

А потом вдруг говорит: «Тебе не кажется, что у этих растений вот тут… руки? Что они делают, как ты думаешь?»

И голос такой жалкий, дрожащий. Я чуть вслух не рассмеялся. Это ж надо! Рассмотрела. В темноте. Да на таких снимках!

Говорю: да что ты себе напридумала?! Это же известный феномен: в любых случайных линиях человеческий глаз пытается усмотреть знакомые черты. Типа силуэт женщины в кубике льда или лица в трещинах на потолке.

Но Анка так тряслась, что я решил – чтоб ее успокоить, нельзя просто отмахиваться. Сделал вид, что воспринял ее слова серьезно: взял фотки и стал рассматривать.

На снимках, безусловно, были растения. Но Анка права – какие-то странные. Будь я проклят, если их круглые приплюснутые… навершия или бутоны?.. не напоминают человеческие головы. И лица людей словно бы спящих… У меня мороз по коже пошел от этих проклятых фотографий. Особенно, когда я понял, что сделали их, по-видимому, где-то рядом с нашим сараем: в правом углу одного из снимков совершенно явно видна створка распахнутой двери сарая.

Кто это фотографировал? Вряд ли «Маска». На кой ему фотографировать тут что-то и потом прятать?

А если снимал не он… Тогда, получается, здесь были другие люди. Куда же они пропали?

Нет сил думать об этом.

***

Черт. Ночью кто-то был здесь. Я проснулся от скрипа дверной створки – ее потянули снаружи, но в сарай никто не вошел. Во дворе вспыхнул свет - его яркие полосы замелькали между досками, а потом появился этот странный шум – то ли шелест листьев, то ли шепот… Довольно громкий. И вонь. Страшная мясная вонь, как на бойне. Она меня больше всего напугала. Я застыл и несколько минут прислушивался. Казалось - я вот-вот разберу слова… Но раздались чьи-то шаги – и свет внезапно пропал. Все снова стихло. А потом и запах исчез, развеялся.

Я сидел в темноте, обливаясь холодным потом, и просидел так до утра. Меня трясло.

…Почему здешний туман никогда не рассеивается? Он такой густой и такой холодный. Все здесь похоже на кошмар.

…

Кажется, Анка не в себе. Она отказалась пить. Губы у нее пересохли, потрескались…

…Мне страшно. Снаружи кто-то стоит…»

Мы с Павлушкой переглянулись. В записи повисла пауза. Слышно было только чье-то тяжелое дыхание – наверно, Анджея.

И вдруг – крик! Громкое, на высокой ноте, визгливое верещание заставило меня выронить наушник, из-за чего один из проводков обломился при рывке. У нас остался только один работающий динамик, да и тот постоянно выдавал помехи.

Слушать стало затруднительно. Но все же мы уловили: на записи зазвучали два разных голоса. Причем ни один из них не принадлежал Анджею!

Кто-то сказал (проскрипел):

- Покончим с ними?

Что-то щелкнуло.

- Нет! - ответил другой, холодный и невыразительный голос, - До созревания меньше суток. Понадобится свежее мясо - кормить молодую поросль. Подержим их еще.

- Ладно. А что с тем делать?

- То же, что и с предыдущими. В компост неси. Только кроши помельче, особенно крупные кости.

- Сам бы топором помахал, зараза…»

Звуки удаляющихся шагов. Пауза. Мы уже думали, что запись кончилась. Но вдруг услышали стон – легкий, на грани слышимости. И шепот:

- Бегите… Бегите…

- Костик?! – голос Анджея. По голосу слышно, что он потрясен. – Нет! Ты?.. Как?!..

- Бегите скорее… Они сейчас вернутся. Эти плантации… Генетические опыты… Баранец. Агнец Тартарии… Скорее!

- Но? Твои руки… Кос…»

На этом месте диктофон выключился. Снова его включить нам не удалось.

- Батарейка села, - разочарованно сказал Павлушка. Потрясенные, мы смотрели на спящего Анджея и не знали, что и думать. У меня было такое чувство, будто я заглянул в чужой кошмар и заразился им.

Павлушка первым пришел в себя. Он сунул бесполезный уже диктофон обратно в карман Анджея и, тронув папу за плечо, громко спросил:

– Пап, что такое «агнец Тартарии»?

- А? – отец кинул быстрый взгляд назад, убедился, что у нас все в порядке и снова уставившись на дорогу, переспросил:

- Агнец Тартарии?

- Ага. Что это? - настырничал Павлушка.

- Да чепуха! - отец усмехнулся. Я видел его лицо в зеркале заднего вида. - Глупая выдумка. Результат ошибки. Понимаешь, Павло, в Средние века европейцы не знали, как растет хлопок, и когда увидели это растение в наших азиатских степях, страшно удивились. Они не понимали, как можно собирать шерсть с растения. И решили, что это живые ягнята, то есть агнцы, только растут они якобы на стеблях с листьями, а поливают их не водой, а кровью. Вот это выдуманное растение они и назвали - агнец Тартарии или баранец, адский барашек. Такая вот древняя легенда.

- А это не может быть по правде? – пробормотал Павлушка.

- Что по правде? Баранец? Я же говорю – выдумки! – раздраженно ответил отец. Раздражался он потому, что мама в этот момент тоже начала что-то говорить ему, указывая на дорогу впереди. – Что, что ты хочешь от меня?!

- Олег! – вскрикнула мама, схватив отца за руку. Что-то большое и темное мелькнуло перед лобовым стеклом нашей машины – один раз, другой.

- Что за?!.. – не закончив фразы, отец вцепился в руль и с остервенением выкрутил его влево, объезжая препятствие. Истерично взвизгнули тормоза. Нас всех бросило вперед, словно какой-то невидимый чудовищный великан схватил и попытался вырвать нас из кресел. Какое-то время машина шла юзом по асфальту, и было ощущение, что еще чуть-чуть - она перевернется на крышу и улетит в кювет, но отец все же остановил ее. Нас всех рвануло по инерции вперед. Анджей при этом даже не проснулся. Он все так же сопел, повиснув на ремне безопасности. По-моему, он не спал, а был без сознания.

Павлушка схватил мою руку:

- Смотри, Юрка, что там?

На дороге посреди ночной тьмы сияло скопление разноцветных огней.

- Кажется, это скорые. Много, - пробормотал отец. – Дорогу перегородили.

- Авария? – предположила мама.

- Нет, тут что-то другое...

Из ночной тьмы вынырнул белый силуэт. Человек в белом халате и с марлевой повязкой на лице. Он подошел к нашей машине слева и сделал знак, чтобы отец опустил боковое стекло. Папа повиновался.

- Приготовьте документы, - сказал человек. У него был очень усталый голос.

– Марина, достань в бардачке, - попросил папа. Мама послушно протянула документы, папа передал их человеку в маске. Тот взял их и сразу же вернул:

- Не эти. Документы на всех. Паспорта. Приготовьтесь к проверке. Возле шлагбаума поставьте машину и все выходите, машину будут обрабатывать. Это медицинский контроль! В регионе сибирская язва.

- Что?! – ахнула мама. Но человек в маске уже отошел от нас – пошел вперед, останавливать кого-то еще.

Папа отъехал на несколько метров вперед, огляделся по сторонам. И вдруг сказал нам с братом:

- Вот что, Юрка, Павло! Вылезайте-как здесь! – мама вскинулась, чтобы возразить, но отец не дал ей и слова сказать:

- Ша! Без разговоров! Слушай меня, Юрка. Видишь овражек рядом с дорогой?

- Ну!

- Его дно не на свету, вас с Павлушкой там никто не увидит. Давайте, спуститесь вниз и идите вдоль дороги вперед. Вон до той опушечки, видишь? – он показал рукой. – Шуруйте туда и смотрите. Если все в порядке – вернитесь к дороге, мы пост проедем и вас подберем. А если нет…

- Что – нет?! – испугался я.

- Олег! – вскрикнула мама, схватившись рукой за горло. Глаза у нее стали вдруг огромными, как у совы.

- Юра, сын. Ты меня понял? Если что… не так… Хоть что-то… Тогда бегите вдоль дороги, идите вперед. Там впереди город – туда идите. Бабушке позвони с ближайшего телефона. Все понял?

- Да, - прошептал я, чувствуя, как холодеют руки от дурного предчувствия.

- Главное, за Павлушкой следи. Ты за брата отвечаешь. Ты меня понял?!

- Олег, да в чем дело?! – прорвалась, наконец, мама. Но отец ничего ей не ответил: кивнул мне, Павлушке подмигнул и открыл дверцу машины, прикрывая наш отход.

Мы быстро прыгнули в овражек и двинулись по его дну к указанной опушке. Краем глаза я заметил, что к нашей машине бегут какие-то люди - крупные, мускулистые бугаи. Они тоже были в белых халатах, но в руках держали оружие, автоматы. Нас они не заметили.

Павлушка вцепился в мою руку.

- Юр, а что это? Они доктора?

- Доктора, доктора. Шевели копытами!

Павлушка старался не отставать, но ему все время надо было смотреть назад. Он оглядывался и спотыкался. Я злился и дергал его за руку.

- Быстрей давай!

Мы добежали до опушки. Она была недалеко от дороги и с нее было прекрасно видно все, что делалось возле шлагбаума. Мы остановились у старой ели, укрывшись в ее тени и принялись наблюдать.

Мама и отец вылезли из машины. Человек в маске, остановивший нас, махнул родителям, чтобы они отошли от машины. Когда они отошли, он заглянул в салон.

- Кто это? – спросил он, указывая на Анджея.

- Попутчик, - ответил отец. – Мы его на территории заповедника подобрали. Сказал, что ему нужно в Лешев Погост.

- Такого населенного пункта здесь нет. И никогда не было, - уверенно заявил человек в маске. – А ну-ка, ребята! – он позвал своих. Бугаи в белых халатах подскочили, открыли машину, выволокли Анджея наружу и швырнули его зачем-то на асфальт. Он застонал.

- Это не доктора! – сказал Павлушка звенящим голосом и схватил мою руку. Пальцы у него были горячие и сухие, они жгли мне ладонь.

- Молчи! – сказал я. – Тихо давай!

Я ужасно испугался. А человек в маске между тем продолжал допрос.

- Сколько времени вы провели вместе? – спросил он.

- Не знаю… Сколько, Марин? Час или два, наверное, - ответил отец. - А в чем дело?

- Садитесь в машину, уезжайте, - сказал странный, ничуть не похожий на доктора человек в белом халате.

- Позвольте! А с парнем-то что?

- Он заражен.

- Как вы это определили?! Вы ведь даже не осмотрели его! Никаких анализов не сделали! Я не понимаю, что происходит…

Мама схватила отца за руку и потянула к машине, но он отмахнулся.

– Послушайте! – сказал он. - Парнишка говорил нам про Лешев Погост. Значит, у него кто-то из близких там. Давайте мы хотя бы записку передадим…

- Повторяю: здесь нет никакого Лешева Погоста! – сказал человек. И махнул своим бугаям:

- Ну, тащите, чего встали?!

Бугаи спохватились – резко подняли Анджея за руки, за ноги – от резкого рывка голова его мотнулась так, словно была на ниточке – и поволокли на обочину.

- А вы… Садитесь в машину и убирайтесь! Быстро, - сказал человек.

- Да вы кто такие вообще?! - разозлился отец. – Предъявите свои документы!

Он двинулся за теми, кто уносил Анджея. – Ну-ка, подождите! Постойте-ка!

- Папа, это не доктор! – пискнул Павлушка. Его пальцы раскалились в моей руке – мне казалось, я держу раскаленный утюг.

Человек в маске сделал движение – раздался короткий неприятный треск и папа упал. Мама кинулась к нему.

- Что вы делаете?!

Снова треск – сухой, страшный, от которого у меня заныло в затылке. Мама ахнула и упала.

- Не доктор! - крикнул Павлушка, бросил мою руку и побежал на дорогу, к родителям. Хотя теперь мы не могли их видеть – они были где-то внизу. Они лежали где-то там. Я почувствовал облегчение: брат отцепил, наконец, свои жгучие, горячие пальцы от моей руки…

Я не думал, что он сможет добежать и не упасть, не запнуться где-то по пути. Но он добежал. Упал только после.

И, наверно, остался лежать там, вместе с мамой и папой. Больше я никогда никого из них не видел.

Потому что я не пошел к дороге - я повернул в другую сторону и двинулся через лес. Потом через овраг, через поле.

Я шел и шел. И меня, в общем, ничего не беспокоило. Только холод в своей руке – в той, которую оставил мой брат, которую он больше не сжимал своими горячими пальцами. Никогда.

Я шел так всю ночь. Утром упал на пороге какого-то дома, где меня подобрали какие-то люди.

Два месяца я провел в больнице. И ни разу ни с кем не говорил о том, что со мной было. Я даже не назвал никому своего имени.

И все, все забыл. Вот только теперь вспомнил.

Ночные дороги – они живут по своим, ночным законам.

Овечка. 1991 год, июль

В пятницу на холме возле старой плотины появилась овечка.

Захар Климентьевич не поверил своим глазам. Вытащил из засмоленного временем буфета армейский бинокль и, отдернув пестренькую занавеску в галерейке, внимательно рассмотрел через окуляры холм, опушку у смешанного бора, за которым пряталась полуразрушенная деревянная плотина и животное возле ограды.

Овечка стояла на зеленом холме белая, пухленькая, словно горка сахара или снежный стожок не ко времени – ведь до зимы-то еще куда как далеко.

Утопая по колено в зарослях лебеды, полыни и пижмы, скотинка беззаботно покачивала головенкой и ощипывала сочные зеленые травинки. Толстый куцый хвостик подрагивал, омахивая гузку овечки от налетевшей мошкары.

Было всего десять часов утра, а знойное марево уже заливало холм. Березы и осины в бору поникли листвой, изнемогая от духоты, тени уползли и попрятались за стволами, опасаясь окончательно раствориться в молочном кипении дня.

Только крохотные мотыльки неутомимо носились в воздухе голубыми лентами, да овечка, разморенная солнцем, меланхолично жевала на лугу, не имея сил и ногами переступить по такой жаре.

- Экая беляночка! – сказал Захар Климентьевич, кряхтя и потирая старческую голую руку с голубоватыми прожилками. Рука затекла, устав удерживать на весу тяжелый бинокль.

– И какой же это она, интересно, породы? Видать по всему - дорогушшая. Каракуль. Или как там ее, цигейская? Надо бы спросить у соседа. Вот ведь молодчик. Шустряк! Хоть сам-то из города, а скотину завёл, не поленился.

Одобрительно бормоча и вздыхая, Захар Климентьевич свалил свою оптику обратно в ящик буфета, вышел в сени, стащил со стены тяжеленный змеистый шланг и поволок его в сторону огорода: день обещал быть жарким, и все требовало полива – и картошка, и рассада капусты, и помидоры с огурцами, хилые, затравленные бурьяном, выглядывающие со своих грядок как матросы затонувшего корабля.

- Поить скотину пойдет – спрошу про породу, - решил старик и занялся хозяйством. Дел было много.

Поливать, полоть, прореживать, подкормить кусты смородины, сгоношить пожрать на скорую руку, смазать поцарапанный каким-то гвоздем локоть, запарить и швырнуть курам горсть-другую зерна из мешка в кладовке, подпереть заваленную набок полуживую кадушку в курятнике, выкинуть дохлых мышей и снарядить заново, достать с чердака дратву на подвязку помидорных кустов, заготовить колышки, подтянуть прохудившийся кран на кухне, вырезать стельку для калоши – прежняя вся истерлась…

Опомнился только к вечеру, когда сел повечерять за колченогим столом, накрытым жесткой, вздыбленной и режущей на сгибах клеенкой, с которой рисунок и цвет слизало время.

«А ведь Сергуня овцу-то свою так и не напоил!» – стукнуло вдруг в голову старику.

Начал перебирать день, словно четки по памяти отстукивая. Ведь он все время, лазая по двору и огороду, слышал тихое блеяние, которое ветер доносил с холма, и нет-нет, а кидал взгляд на одинокий белый стожок у бора, поджидая соседа. И между делом все радовался, что теперь-то он точно не один в этой позабытой всеми, позаброшенной глуши. Вот и овечка – живая душа… Молодчага сосед, что завел ее. У самого старика Захара даже собаки не было – не держал, потому что на его пенсию накладно. Оттого и царила тут вечно мертвая тишь, надоевшая старику до умопомрачения.

А кому они теперь нужны, эти шестисоточные огородики, фанерные дачки? Сто лет в обед как закрылся тот всенародный институт, что раздавал угодья своим сотрудникам на заросшем молодой сосной испытательном полигоне - под смородину да помидоры.

Когда оказалось, что перевести на личную собственность здешние нарезы никак нельзя, люди побросали мизерные огороды, подавшись на переселение и заработки в другие места.

И только Захар Климентьич не сдался. Уезжать ему было некуда и незачем, и он, как и в прежние годы, все возделывал свой садик на планете Земля – добро, что никто не гнал его.

А весной появился у него сосед: некий молодой ученый-экспериментатор из города.

Поселился он с куда большим комфортом, чем старик Захар – в бывшем административном корпусе, на высоком холме, ближе к трассе. Представился Сергеем. Фамилию сам не назвал, а Захар Климентьич и не спрашивал: на что ему соседа фамилия? Почту тут никому не носят.

- Не знаю. Может, только лето поживу. А, может, и на зиму останусь. Как пойдет! – объявил Серега. Приятный улыбчивый парень. Зубы только мелкие, необычно острые и с большими щелями-зазорами – будто проредил их кто, сажая в красную десну через один. Чудно!

Но нечаянному соседу в рот зачем глядеть?

Захар Климентьич и не глядел. Радовался, что не один теперь на своей дачке кукует – все-таки есть кому, в случае чего, подмогнуть. А то, может, и скорую вызвать. Да и глаза вовремя закрыть, если уж на то пошло.

Захар Климентьич считал своим долгом любопытствовать, приглядывая за молодым соседом, как за дитем в песочнице, которое нерадивая мамаша бросила одного. Все-таки хозяйство на земле – оно умения требует, и тут стариковские замшелые знания и приметы как раз ко двору.

Только Серега, похоже, хозяйством заниматься и не думал. Огород у него остался не пахан, смородина и яблони не окопаны по весне. Разве что крышу он подлатал, чтоб не текло на голову из проломленного шифера.

Да вот теперь овечка появилась. И к тому же явно породистая – таких где попало на завод не купишь. Но только какой же из Сереги овцевод?! Не напоить скотину за весь жаркий день – это ж душегубство прямое. Эх, дурни-то городские – вот оно и сказалось. Как бы не сдохла его овца. Завалится набок, и душа из нее вон.

Что ж не идет этот Серега-то? И куда делся, балбес?

Старик Захар беспокойно мусолил деснами недоваренную картофелину, поглядывая все в окно. Овечка торчала из травы на прежнем месте, устойчиво уперевшись в землю четырьмя ногами, белея в синеве сумерек возле леса.

Захар Клементьич не утерпел – бросил жевать картофель, вытянул опять бинокль из буфета и глянул: как там? Овечка клевала носом, помахивая длинными ушами, потряхивала хвостом. И, надо признать, не проявляла никакого беспокойства. Судя по всему, чувствовала себя скотина в плане здоровья изумительно – куда лучше самого Захара Климентьевича.

- Надо же, - пробормотал старик. – Ну, может, трава… Из травы сок берет – вот и пить ей не хотится? А, может, и порода такая особенная… Как верблюд.

Получается, к соседу для разговора идти не надо. Раз овца жива и хвостом машет, как вполне себе здоровая – нечего и навязываться. Повода нету. Молодые вообще не любят, когда старики с замечаниями лезут.

«Сосед у меня один. Отпугну его – другого откуда возьму? Нет, тут надо осторожно. С подуманьем. Завтра с ним поговорю. Уж завтра он непременно явится овцу поить. Вот, а там уж как к слову придется – пообщаемся», - решил старик, откладывая бинокль. За холмом помаргивали желтым окошки в доме соседа Сереги, и пушистым светляком белела на холме овечка.

***

Однако сосед не пришел поить овцу ни завтра, ни послезавтра, ни через еще два дня.

Ожидание давалось старику крайне тяжело: роясь по двору, занятый хозяйственными делами, чувствовал старик Захар, что едва ли в полсилы удается ему погрузиться в домашние хлопоты. Одним глазом, одним ухом, одной ногой и половиной души был он, разумеется, не дома, а на холме – с несчастной, измученной, видимо, до предела скотиной.

Какой бы она ни была невероятной породы, скрещенье верблюда и сухой колючки, но даже и они нуждаются же в том, чтоб хорошенько напиться иной раз свежей хрустальной влаги.

Жара стояла необыкновенно злая в эти дни.

Песок на дорожках хрустел, земля спеклась и растрескалась, словно глина на горячей печи, зеленые головы деревьев пронизало желтыми сухими прядями скукоженных от зноя листьев.

Старик злился, поглядывая на овцу, на дом Серегин, словно вымерший вдруг.

- Завел скотину – так и ухаживай как положено, - ворчал Захар Климентьич, пиная ногой сохлый бурьян в междурядьях на огороде. Пыль вставала столбом, а к вечеру, в пору полива, вода с шипением уходила в почву. Земля жадно глотала влагу и обессилевши, оседала в истоме.

Старик исходил потом и злобой, но лезть не в свое дело не решался.

В тихом блеянье на холме ему то и дело чудились жалобные призывы на помощь, но, несмотря ни на что, удивительно терпеливое животное паслось все так же, на том же месте и, мерещилось старику, ни шагу не сдвинулось в сторону.

Хотя трава вокруг овцы сильно поредела. Теперь овечьи коленки не утопали в полыни и лебеде, как поначалу, но торчали поверх, что было отлично видно Захару Климентьевичу в его бинокль. Серые, голенастые, почти безволосые, как у девушки, коленки танцевали среди усохшей травы, то ли изрядно общипанной овцой, то ли поваленной зноем.

- Что ж он так ее привязал, изверг, что животина с места ступить не может? – задавался вопросом старик и со свистом цедил сквозь зубы:

- И где ж этот живодер?

За все дни сосед не показался ни разу. Ни возле заведенной им овцы, ни даже возле дома или на дороге. В бинокль ни разу не мелькнули ни рука, ни голова, ни плечи беспечного до жестокости хозяина.

Самое удивительное, что овечка, судя по всему, чувствовала себя все-таки не так уж плохо. По крайней мере, громче орать, требуя хозяйского внимания, рваться с привязи или заваливаться на бок она ни разу не пыталась.

По всему выходило, что существо это необыкновенно живучее. Тем не менее, Захар Климентьич, разглядывая овцу в бинокль, не был убежден, что животное не находится теперь на последнем издыхании.

В последний день – пятый из тех, что овечка провела без воды, - заметил он, что поблизости от нее в траве возникли какие-то серые бугорочки. Похожие на грибы-дождевики, они окружили овцу, и слегка подрагивали, раскачиваясь, будто от ветра.

Старик переживал и беспокоился.

В конце концов он перестал доверять биноклю. И решил на свой страх и риск проведать все-таки овцу. Напоить ее. А чтоб сосед не предъявил претензий, буде попадется он ему навстречу и застукает с ведром воды… Воду просто вылить в траву, и сказать, что ходил за чем-нибудь в бор. За чем бы таким?

А, да хвороста набрать. Трухи для самовара.

Довольный собой, старик не стал медлить и быстренько собрался в путь. Напялил растоптанные галоши на пораженные подагрой ноги, на голову водрузил соломенную панаму колесом, чтоб макушку не напекло; в оцинкованное ведро накачал из колонки свежей воды. И потрюхал на холм, радуясь своей изворотливости.

Внизу солнце еще щедро золотило и бурьян у дороги, и водяную колонку, и разбросанные по огороду заржавленные дедовы корыта, бидоны, старую тачку – всякую позабытую хозяйственную утварь и мелочь теплые лучи ускользающего заката облагораживали, придавая мягкости виду, погружая все вокруг в цвет расплавленного драгоценного металла.

Но чем выше поднимался старик, тем сильнее сгущалась чернильная синева в траве: бор загораживал холм от солнца, и холодные тени, опасавшиеся зноя, повылезли теперь наружу, словно разбойники, почуявшие, что пришла их пора потрудиться.

Сверчки и цикады безумствовали, стрекоча свои песни так громко, что целый стадион скрипачей, принявшись выстукивать смычками ту же мелодию, не смог бы заглушить их.

Взбираясь на холм, Захар Климентьевич основательно запыхался, но был рад, завидев белоснежную мягкую холку в траве на вершине.

- Бяяя-ша, бяяя-ша! – немного смущаясь, тихо позвал старик. Овечка помахала ушками и нежно отозвалась, повернувшись на звук человеческого голоса.

Захар Климентьевич сделал последние пару шагов и вплотную подошел к животному. Теперь он мог хорошо разглядеть овечку.

Поразительно, но глаза у нее были зелеными. Изумрудными, какой никогда не бывает трава, сколько бы поэты не утверждали обратное, с черными маслинами зрачков.

И эти изумительной красоты глаза были полны сердечности и разума.

- Бяяяя-ааа, - проблеяла овца, и восхищенный необыкновенным животным старик протянул руку, чтобы погладить белую пушистую голову.

Неожиданно внизу что-то зашипело. Захар Климентьевич вздрогнул, опустил взгляд вниз… и вылил себе на ноги всю воду, которую принес. Ведро выпало из рук и покатилось, громыхая.

Вся трава под ногами овцы была срезана, съедена, вырвана с корнем, выкорчевана под ноль – и даже земля, казалось, была изжевана в радиусе метра, куда, очевидно, дотягивались острые зубки овцы.

Теперь вместо лебеды, тимофеевки, мятлика на лысом черноземе выперлись из почвы и стояли, окружая овцу пугающе правильным ведьминым кругом, какие-то сероватые пузыри, облитые полупрозрачной слизью, на гибких толстых стебельках. И они шипели.

С опаской наклонившись, старик разглядел, что пузыри эти были не пузыри, а крошечные новорожденные овечки. Они раскачивались на своих стебельках, размахивали тонкими ножками, пытаясь встать, шипели и блеяли, но голос их был не сильнее гудения мухи.

Взрослая же овца, видимо, мать их, торчала посреди круга ягнят на таком же точно стебле, только толще и покрытом коричневатой корою внизу. Копытца ее, так же, как и у маленьких слизистых ягнят, не доставали до земли, за счет чего и достигался такой широкий радиус ее пастбища, хоть она и не сходила с места.

Стебель, на котором овца росла, был достаточно высоким и гибким – она пружинила, подгибая ножки, и раскачивалась на нем, как на гибком шесте. Стебель же прочно держал ее массивное тельце; он входил, углубляясь в мохнатое брюшко в районе пуповины.

- Матушки, - пробормотал, еле сознавая себя, несчастный Захар Климентьевич. Тошнота подступила к горлу, голова закружилась, и он поднес руку ко рту…

Сглотнул - дурнота прошла, но чувствовал он себя все равно не хорошо: ему стало казаться, что он или сошел с ума в своем одиночестве или отравился каким-то ужасным зельем, от которого с ним приключились галлюцинации.

Овца заблеяла, глядя на Захара Климентьевича прекрасными разумными глазами. Как будто хотела чего-то выпросить или добиться от него.

Покрутив головой, старик задумался, почесывая затылок и медленно соображая.

- Чем же вы тут теперь питаться будете? Лужок подсожрали. Землю ж, как червяки, жрать не станете? Тем более эти вон, сопливые твои…

Он кивнул в сторону крохотных серых ягнят, стараясь не задевать это зрелище взглядом – уж больно омерзительно новорожденные, едва проросшие зверьки свисали со своих стебельков.

Овца заблеяла снова, явно подавая старику какой-то сигнал.

Захар Климентьич посмотрел еще раз на землю под ногами, и ему показалось, что он понял. Он наклонился снова, кряхтя, припал коленями к перерытой почве – на корточках артритные суставы не позволяли ему сидеть, - и скрюченным коричневым пальцем поковырял землю под одним из ягнячьих стебельков.

Среди комьев чернозема показался белесый мочковатый корень.

- Пересадить, вас, должно быть, надо. От матки подальше. Жрать-то здесь уже нечего, - проворчал старик. Овца зашипела, замахала копытцами, словно бы в нетерпении.

Растениям теснота так же невыносима, как и людям, если поместить их в душную темную коробку, заставить плотно соприкасаться боками и дышать миазмами собственных и чужих испарений. Это Захар Клементьевич знал, понимал, и в этом смысле овце, безусловно, сочувствовал.

Поэтому он огляделся, отыскал брошенную кем-то щепку, и с ее помощью начал ковырять землю, стараясь поглубже подкопать корешок ближайшего к овце ягнячьего стебелька, чтобы вынуть зверя-растеньице не поврежденным.

Но как ни старался дед, а острая щепка все же рвала и резала тонкие слабые корешки. Ягненок разевал крохотный ротик, и пищал, захлебываясь и фыркая слизью на старика. Ему было больно. Овца злобно зыркала на деда и, проявляя нетерпение, била копытами воздух.

Захар Клементьевич чувствовал, что задыхается: стоя в неудобной позе, он уже выбился из сил. Трудно работать, имея в руках столь несовершенный инструмент, как подгнившая щепка.

- Вечер добрый. И что ты тут делаешь, сосед? – послышалось за спиной.

Захар Клементьевич обернулся. Слева от тропинки стоял, пряча руки, молодой ученый сосед Серега и как-то глумливо ухмыляясь, смотрел на старика. Острые редкие зубы Сереги в сумерках выглядели особенно неприятно.

- Да вот… Думал твоей животинке воды принести. Жарко. А тут такое дело - разрослись. Рассаживать надоть, – залепетал старик. И, рассердившись на свою неуместную робость, рявкнул:

- Сам видишь, небось, не слепой. Что делаю?! Это ты что делаешь? Животину мучаешь. У нее вон детки наросли, чего ж им всем жрать тут? Все вокруг съели подчистую. Не друг другом же им теперь питаться?!

- Да? – Серега сделал удивленное лицо, как будто истина только что открылась ему. – Действительно. И как я сам-то не догадался. Со своим высшим образованием.

Говоря, он медленно подступал к старику, не вынимая рук из-за спины.

Захар Клементьевич, подозрительно наблюдая за соседом, попытался подняться с колен, но вышло это у него неловко: кто-то сзади придержал его за рубаху, отчего он завалился на бок. И тут же почувствовал, как чьи-то острые зубы вонзились в его предплечье. Старик охнул, обернулся.

Сияя разумными изумрудными глазами, белая овечка жевнула дедову руку, меланхолично хрустнув косточкой. Кровь, брызнув, оросила белую курчавую морду - заляпанная кровавыми ошметками, она выражала совершенно искреннее сочувствие… и блаженство.

Захар Клементьевич завизжал, отбиваясь. К его брыкающимся вздернутым вверх старческим бледным ногам, с которых свалились калоши, потянулись зубками малыши-ягнята. Прыгая как на пружинках, на своих стебельках, они клевали старика, стараясь уцепиться и поглубже взгрызться в теплую, все еще напитанную жизненными соками, суховатую плоть.

- Глупый, безумный старик, - без выражения сказал Серега.

Вздохнул, вынул из-за спины топор, и от души хекнув, рассек голову Захара Клементьевича одним могучим ударом на две половины.

Деловито покрошил свежий труп на части помельче и, распределив куски как можно равномернее, разбросал их у подножья стеблей.

Овца и ягнята с жадностью принялись слизывать, всасывать, хлюпать и раздирать зубами, поедая останки.

- Не надо было тебе, старик, соваться. А так что ж… Сам виноват. Вишь они, какие, тварюги. Прожорливые.

Морщась, Серега понаблюдал с минуту за тем, как питаются его странные овцерастения, потом отвернулся, подхватил топор и пошел спускаться с холма, напевая вполголоса незатейливую песенку, которая помнилась ему с детства:

«Овечка, овечка,

Снежное руно,

Зачем ты украла

Сердечко мое?

Тири-дири-дам-там,

Тири-дири-дам!»

Агнец Тартарии. 1990 год

- Что ты дергаешься? – спросил кандидат наук Широков, когда его молодой коллега Андрюша Селиванов, вскочил и подбежал к окну университетской лаборатории в третий раз за полчаса.

- Посыльного жду. Вы не представляете, Сергей Иванович, какая невероятная штука… Нечто ну совершенно потрясающее! Я уверен, что такого вы никогда в жизни не видели. Кстати, именно вам я бы очень хотел ее показать, потому что…

Сергей Иванович улыбнулся.

- Ну, ты навел интригу. Я заинтересовался. Не тяни, рассказывай.

В четыре часа Широкова ожидала группа студентов – он читал им курс лекций по биохимии ядовитых растений, а назначенную перед тем встречу с инвесторами внезапно отменили, и теперь у кандидата неожиданно образовались почти два часа свободного времени, которые он не знал, чем занять.

Поглядывая одобрительно на молодого коллегу, Широков вынул электронную сигарету, заглянул в мундштук, сменил кассету, щелкнул кнопкой розжига и уселся на подоконник перед открытой форточкой, уютно попыхивая синим огоньком.

Слабый табачный дух, сдобренный запахами тимьяна и чая, распространился по комнате.

- Рассказывай, - махнул Сергей Иванович коллеге.

Сияя глазами, Андрюша Селиванов сел за свой стол и сложив руки, как школьник на уроке, принялся рассказывать, заглядывая то и дело в свои бумаги, разбросанные на столе.

- Вы, Сергей Иванович, конечно, знаете, что не все растения, которые Карл Линней когда-то включил во всеобщую классификацию растений, существовали на самом деле. Некоторые из них современная наука причислила к биологическим легендам – так же, как в зоологии легендой считаются теперь единорог и дракон.

- Считаются? – Широков расхохотался. – Ох, Андрей… Не понимаю, к чему ты ведешь, но… Ладно. Ошибки в словесных описаниях, народная мифология – когда-то это сбивало с толку науку. Но время все расставляет по своим местам… Азы мне известны. Ну и что ты хотел? Продолжай. – Широков махнул сигаретой в сторону и снова запыхтел, раздувая синий огонек.

- Продолжаю. В раздел тайнобрачных папоротников Линней поместил так называемый «баранец», или «Скифский Агнец», по известным ему сведениям, произрастающий в России, - с непроницаемым видом продолжил Селиванов.

- Насколько я помню эту часть занимательной биологии, Андрей, Линней в России не был никогда, - с усмешкой прервал Селиванова кандидат наук.

- Да, верно. Он положился на мнение Эдуарда Кемпфера, а тот – на аббата Этерроше, который в 1768 году самолично приезжал в Татарию, чтобы разыскать таинственного зоофита или, по-латыни, plantanimal, о котором сам узнал впервые из книги Сигизмунда Герберштейна, написавшего внушительный и весьма серьезный по тем временам труд – «Записки о московитских делах».

В отличие от остальных искателей «агнца» или «адского барашка» - а их было немало – Герберштейн не один год прожил в России. При чем сведения о псевдозвере-псевдорастении он сообщил как бы между прочим, они не были для него самоцелью – так, всего лишь одна из тысяч азиатских диковинок, повстречавшихся ему в загадочной для европейца Руси.

Вот что он сообщил об «агнце». Цитирую:

«Между реками Волгой и Яиком… есть некое семя, если его зарыть в землю, то из него вырастает нечто, очень похожее на ягненка, в пять пядей вышиной, оно называется на их языке «баранец», что значит «ягненочек», ибо оно имеет голову, глаза, уши и все прочее в виде недавно родившегося ягненка и, кроме того, снабжено тончайшей шкуркой… Сверх того… это растение, если только позволительно назвать его растением, имеет и кровь, но мяса у него нет, а вместо мяса есть какое-то вещество, очень похожее на мясо раков. Корень у него находится у пупка или посредине живота. Живет оно до тех пор, пока сам корень, истребив вокруг себя травы, не засохнет от недостатка корма.»* [[ * Примечание: цитата подлинная. Сигизмунд Герберштейн, Записки о Московии ]]

Кроме того, немец предупреждал, что плоды «агнца» опасны тем, что невероятно привлекательны для волков. Неизвестно почему, но хищники без ума от вкуса и запаха странных растений.

Сергей Иванович снисходительно поглядывал на Андрея Селиванова. Заговорил же с ленцой в голосе, как будто ему страшно не хотелось расхолаживать чужой энтузиазм:

- Андрей, голубчик. Это все весьма любопытное, но, однако, давным-давно разоблаченное заблуждение. Таким красивым, но абсолютно ошибочным способом европейские исследователи передавали свое впечатление от произрастающего в засушливых степях Азии хлопка. Хлопок был неизвестен в Европе, вот они и посчитали, что его «шерсть» - животного происхождения.

Андрюша Селиванов, услыхав эти слова, покраснел и переменился в лице. Он вдруг резко наклонился, опустив голову в ладони, почти лег на стол.

- Андрей, что ты? – спросил Сергей Иванович. – Что с тобой?

- Ничего, - глухо сказал Андрей, и плечи его затряслись. Кажется, он смеялся. А может быть, плакал? Сергей Иванович встал.

В этот момент в дверь постучали.

- Открыто! – крикнул Широков. Скрипучая дверь приоткрылась, и в лабораторию протиснулся плотный парнишка с мокрыми кругами пота под мышками. На его майке читалась надпись: «Живодер».

- Из адвокатской конторы, от Белова Геннадия Францевича. К Селивестрову Александру! – отрапортовал парень, вопросительно глядя на Сергея Ивановича.

Кандидат наук оглянулся в растерянности.

- Да, да, да! Это ко мне, это я. Только не Селивестров, а Селиванов. Проверьте по накладной! – закричал Андрей, нервно вскакивая. Он был весь красный по шею, он размахивал руками и гримасничал.

Потный «Живодер» поставил на ближайший лабораторный стол коробочку средних размеров, обернутую коричневой крафт-бумагой, вынул из кармана брюк мятую накладную, воткнулся в нее глазами и начал изучать так, как будто впервые увидел буквы.

- А, да, - признал, наконец, он, - Селиванов. Это я перепутал. Забегался. Распишитесь.

Возбужденный Андрей подбежал, выхватил накладную, отодвинул плечом посыльного и росчерком удостоверил, что посылку получил. При этом он умудрился дважды уронить ручку.

- Все, все. Иди! Спасибо. Спасибо! – Сунув нерасторопному «Живодеру» купюру на чай, Андрей мягко вытолкал его за дверь, повернув для верности ключ в замке.

- Итак! – воскликнул он, встав посреди лаборатории с присланной коробочкой в руках. – Вот то, что вы точно еще не знаете, Сергей Иванович.

Лицо Андрея сияло.

- В сентябре прошлого года я с группой студентов побывал на Алтае. Высоко, в районе Горного Чарыша. Там было несколько заброшенных сел и один хутор, дальше всех от населенных местностей. Нам говорили, что там жила когда-то травница-знахарка. Местные считали ее умершей. На самом деле она просто прервала всякие контакты с людьми, потому что ноги у нее больные: не могла она, как прежде спускаться со своей горы вниз. Состарилась, одряхлела.

Когда мы появились возле ее дома, она ужасно нам обрадовалась. Мне удалось с ней подружиться, и как-то ночью, когда все спали, а я сидел и тупо пялился на звезды, потому что не мог уснуть… Бабка пришла, села со мной рядом на завалинку и стала рассказывать все, что знает о редких растениях и травах. Ей хотелось, как я понимаю, что-то из своего знания передать людям.

Андрей помолчал. Набрал воздуху в грудь и продолжил.

- Однако некоторые вещи слишком опасны, если у человека бессердечный ум и глупое сердце, сказала знахарка. И очень опасен «агнец Тартарии» - она называла его именно так, и еще – «адский барашек». На самом деле это хищное растение, оно не зря привлекает именно волков…

- Постой! – возмутился Сергей Иванович. – Ты сейчас передаешь мне бредни какой-то безграмотной старухи? Друг мой! Я все же призываю оставаться в границах рационального. В рамках традиционной науки.

- Плевать мне на традиционную науку, – сказал Андрей. – И что это вообще такое?.. Косность – вот что такое традиции! Да если б мы в науке соблюдали традиции – мы б до сих пор опасались пересечь Атлантику, потому что там вода сливается вниз с края земли – к черепахам, слонам, китам, к черту лысому… к Мировому океану! – Андрей снова принялся размахивать руками, но Сергей Иванович остановил его.

- Ладно, не ори. Что ты хотел мне показать? Что здесь?

Селиванов усмехнулся. С таинственным видом взял в руки присланную коробочку, и, не сводя глаз со своего старшего коллеги, сорвал с посылки обертку из крафт-бумаги. Внутри посылки оказалась темная, засмоленная временем шкатулка из простого дерева. Подобные плоские шкатулки когда-то таскали в карманах рыбаки – они им были необходимы, чтобы носить наживку – мух, червяков. На крышке темными точками выделялись сквозные отверстия – для вентиляции воздуха.

- Смотрите, - прошептал Андрей Селиванов, усаживаясь за стол и, вытянув руки перед собой, открыл коробочку.

Сергей Иванович наклонился и взглянул.

На дне плохо оструганной коробки лежали пять крупных, почти круглых семян необычного вида. Черные, с зеленым глазком посередине, по краю они имели что-то вроде опушки из волоса, более всего походившей на реснички, или, может быть, псевдоподии-ложноножки, какие отращивают бактерии для передвижения. Некоторые из волосков были завиты колечками, подобно кудряшкам на каракуле.

- Что это? – проговорил Сергей Иванович, осторожно выдыхая. Слабое дуновение воздуха пошевелило реснички-псевдоподии, и от этого странные семена показались обоим исследователям совершенно живыми.

- Таких я, кажется, еще нигде ни разу не…

- Их никто не видел! – торжествующим шепотом объявил Андрей Селиванов. По ресничкам прокатилась волна дрожи, отчего одно семечко даже сдвинулось с места.

- Ничего себе! – Сергей Иванович подпрыгнул от неожиданности, увидав, как движется семя.

- Не бойтесь, они спят, – сказал Андрей Селиванов. Он закрыл коробочку и положил руки на ее крышку. – Чтобы их пробудить… знахарка говорила – нужна человеческая кровь. Много крови. Надо как следует вымочить их в крови – тогда только они прорастут. Это семена баранца, настоящего Агнца Тартарии. Бабка хранила их чуть ли не сто лет. Ей они достались от прадеда. Когда-то люди истребили все зоофиты, эти самые plantanimal – адских барашков. Они воевали с ними, потому что эти чертовы овцы вели себя хуже самых агрессивных сорняков – пожирали урожай, разрастались чрезвычайно быстро. И при том еще и приманивали к себе разных хищных зверей. Зачем прадед моей знахарки сохранил у себя эти семена? Бабка и сама удивлялась. Но я думаю: он просто любил природу. Доверял ей. И не хотел безвозвратно уничтожить то, чему, возможно, еще просто не пришло время. Что уникально и может уже никогда не повториться на Земле – хоть проживи мы здесь еще сотни миллионов лет.

У Сергея Ивановича ни с того ни с сего вдруг пересохло в горле. Заперхавшись, он спросил сквозь кашель:

- Ну, допустим. А тебе-то на что? Ты-то что собираешься с этим делать?

Андрей Селиванов очнулся от меланхолии.

- Как – что? – закричал он. – Это же невероятная находка! Такая тема! Если вы меня поддержите на ученом совете – соберу группу, я уверен, нам дадут денег. Будем исследовать, изучать. Это ж потрясающий опыт: новый генетический материал, неизвестный науке. Такой шанс!

- Наука знает много гитик, - пробормотал Сергей Иванович. – Генетический материал…

Ему вдруг сделалось трудно дышать. Воздух в лаборатории показался каким-то спертым. И как назло, как обычно случалось с ним в моменты волнения, внезапно обострилось обоняние: он сейчас чувствовал кислый запах сношенных ботинок Селиванова, доносящийся из-под стола и резкий запах гуталина, которым молодой ученый для чего-то это старье смазывал. Отвратительное, бессмысленное сочетание.

- Пардон муа, мой мальчик, а как же вы будете поступать с кровью? Где станете человечину заказывать? – ядовито поинтересовался кандидат наук.

Селиванов рассмеялся:

- Ну, я думаю, вот это-то как раз легенда. Попробуем обойтись стимуляторами роста. А кроме того, есть еще мыши. В крайнем случае – обезьяны.

- И для чего же это ты смазываешь старые ботинки гуталином? – прошептал Сергей Иванович, глядя куда-то между бровей аспиранта. Он уже ничего не видел: перед глазами плыло красное злое марево.

- Чего? – растерялся Селиванов.

Сергей Иванович вцепился ему в горло. Хватка оказалась недюжинной: он едва не сломал кадык молодому ученому; тот, опешив, не сумел достойно сопротивляться. Оба упали, перевернув стол. Коробка с семенами отлетела в угол.

Сергей Иванович навалился на грудь молодому коллеге, встал на нее коленями и продолжал давить и душить, когда тот уже потерял сознание и белки глаз у него закатились под лоб. Тогда Сергей Иванович слез с тела поверженного противника.

- Я же говорил вам… молодой человек… я… традиционалист, - с трудом восстанавливая сбитое дыхание, проговорил он.

– Сказано: человеческая кровь для замачивания – следует выполнять в точности по рецепту. А то далеко мы зайдем, меняя условия контрактов…

Он поправил задравшийся пиджак, вернул на место галстук. На рукавах рубахи отлетели пуговицы, пришлось закатать их по локоть.

Сделав это, кандидат наук отыскал и аккуратно, с помощью мягкого пинцета сложил все найденные семена баранца обратно в коробочку.

Попробовал замок на двери – дверь оставалась по-прежнему запертой. Никто не рвал ее снаружи, из коридора: стрелки электронных часов недавно щелкнули, добравшись до шести вечера, а значит, большинство студентов и преподавателей покинули здание.

Кандидат Широков улыбнулся, отыскал в техническом шкафу лаборатории бечевку, крепко перевязал руки и ноги лежащему без сознания коллеге Селиванову, заткнул ему кляп в рот. Потом не спеша переоделся в непромокаемый халат для работы со спецреактивами, выдвинул на середину комнаты препараторский стол.

Пыхтя и отдуваясь, затащил на него грузное тело коллеги и, по привычке насвистывая, принялся за работу.

Сцеживая кровь Селиванова в стеклянную емкость, он уносился мечтами так далеко и дерзко, как никогда еще до сих пор не позволяла ему фантазия.

И это новое чувство необыкновенной свободы ума рождало в нем отчаянное, фантастическое наслаждение.

- Генетика – царица наук, - произнес Сергей Иванович вслух. – Действительно, уникальный шанс.

На стене возле двери покачивался плакатик, распечатанный на принтере и вывешенный кем-то из лаборантов:

«Рабочий день сокращает жизнь на 8 часов».

Изображенный ниже череп со скрещенными костями слегка заляпало кровью, и промокший кусок бумаги вскоре отвалился.

Сеять разумное. 1992 год

В старинном изразцовом камине со львиными мордами по обеим сторонам портала сухо потрескивали дрова. Теплые оранжевые сполохи огня рассыпали медные пятаки бликов на белом кафеле пола, бежевом бархате кресел орехового дерева, на хрустале бокалов и заставляли краснеть лица собеседников, сидящих возле низкого столика, накрытого с большим вкусом для кофе-брейка.

Но мужчины пили не кофе – они смаковали шотландский скотч. Темно-зеленая бутылка с белым парусником на этикетке стояла тут же наполовину початая.

- Вы удачно расположились в этом особнячке, директор, - сказал один из собеседников, крупный мужчина с мясистой квадратной челюстью. Дорогой итальянский костюм из шерсти сидел на нем удачно, но без малейшей тени щегольства или аристократического благородства. В резких, неуловимых движениях чувствовалась настороженность хищника и одновременно четкость военной выправки.

- Институт новой биологии заслуживает всего наилучшего, Энтони, - усмехнулся второй, загорелый, с умными цепкими глазами. Улыбка его отдавала голливудской фальшью и огромными счетами от стоматолога.

- Я понимаю ваш намек, господин директор, - усмехнулся первый. – Но моя организация не занимается ни благотворительностью, ни долгосрочным инвестированием. Мы любим быстрые результаты…

- Полковник! – усмехнулся загорелый директор, блеснув глазами. – Если б вам не были знакомы наши перспективы… Вряд ли б вы почтили меня своим вниманием.

И взяв в руки зеленую бутылку, директор сделал приглашающий жест.

- Еще?

Полковник кивнул.

- Давайте не будем препираться, - сказал он, протягивая бокал. - Генная инженерия – одна из немногих наук, которые все еще продолжают изо всех сил тащить человечество вперед, к прогрессу. Тогда как большинство наук уже мало способны к серьезным фундаментальным подвижкам. Во всяком случае, на данном этапе развития технологий. Но ведь лабораторий много. Почему же именно вы? – спросил он, покачивая в руке бокал с йодисто-желтым скотчем и любуясь тем, как тягучая жидкость оставляет маслянистые пятна на хрустальных стенках.

- Почему вы? – повторил он.

- Полковник, наш институт – явление уникальное, - сказал директор. - В прежние времена он, несомненно, был бы засекречен…

- Да, кстати, а почему вы не убежали с вашими материалами на Запад? – небрежно спросил полковник, переложив левую ногу на правую.

Директор поднял глаза на собеседника, но тот смотрел в огонь. Скрипнув голливудской челюстью, директор ответил:

- Вы прекрасно знаете, Энтони, что по-настоящему большие деньги сейчас не на Западе. По-настоящему большие деньги сейчас здесь. А во-вторых… Здесь мне гораздо удобнее с вами торговаться. С вами и с другими… организациями. Безопаснее.

Полковник рассмеялся.

- Что ж… Это справедливо! Ну, хорошо. А что вы все-таки можете? Расскажите поподробнее.

- С нашим генным материалом мы можем практически все. Как вы помните, пресловутые овечки Долли – и в этом была их главная беда - оказались крайне недолговечны. Но после того, как мне удалось раздобыть некий весьма редкий ингредиент… Теперь мы можем производить необходимый продукт очень быстро, и что особенно важно - массово.

Теперь мы можем в буквальном смысле этого слова сеять разумное: хотите, вырастим армию совершенных солдат с заданными параметрами? А хотите - летающих фей для вашего любимого кабаре.

Полковник вздрогнул и взглянул на директора с удивлением.

- Да, да! – кивнул тот. - Мы добились невероятной скорости роста. Жизненный цикл у наших созданий не велик, он, в общем и целом, равен периоду вегетации и повсюду зависит от погодных условий и почвы…

- Солдаты! – воскликнул полковник и фыркнул, опустив пустой бокал на стекло стола. – А на что ж нужны солдаты, ограниченные в передвижении? Ведь они – я видел на картинках – не могут оторваться от пуповины?

- Это проблема решаема. Передвижные вазоны. Колесные оранжереи. Простая прикладная задача для ваших инженеров. Согласитесь – это не наша забота. Зато я берусь сделать их ровно такими, какими вы их задумаете. Оцените мое предложение, полковник! Только вдумайтесь: заданные физические и психические параметры личности…

- Не личности. Толпы, - уточнил полковник.

Директор усмехнулся.

- Конечно. Но вы же знаете, что именно в этом и заключается преимущество. Кому надобны личности в наше время? С ними слишком много хлопот, это ни к чему. Знаете, если я включу в наш генный набор вытяжку из мицелия… груздей, к примеру. Или, скажем, чаги. Мы с вами будем выращивать толпу - где угодно и когда угодно. По желанию. Не хотите солдат?

Директор подался вперед и произнес вкрадчивым голосом искусителя:

- Будем выращивать повстанцев. Митингующих. Оппозиционеров. Хотите?

Блондинок с ногами от ушей. Разгневанных домохозяек с кастрюлями в руках. Шахтеров, стучащих касками. Пенсионеров с грозными плакатами. Детей. Мальвин с голубыми волосами или, наоборот, хоббитов с волосатыми ногами - кого пожелаете? Я могу все. Мои генно-модифицированные plantanimal, посеянные на воздух спорами, в три дня взрастут ведьминым кольцом и захватят любое здание, город, страну!

- Покажите, - сказал полковник сдавленным голосом и, схватив пустую рюмку, бестолково покрутил ее в руке.

Директор усмехнулся, вынул из рук своего гостя бокал, вернул его на стол и встал.

- Пойдемте, - сказал он и пошел вперед сам, показывая дорогу.

Преодолев лестницу и длинный коридор с огромными окнами, выходящими в глухой двор, они спустились на одном из лифтов в нижний этаж, а там, пройдя через стальную дверь с гидравлическим замком, вышли в дополнительный подземный уровень, о существовании которого не догадывалась ни одна из градостроительных организаций, выдавших разрешение на обустройство института в историческом особняке 19 века.

Чтобы попасть в лабораторию, обоим пришлось пройти специальную камеру санобработки и переодеться в асептическую спецодежду.

- Моя рассада ничего не боится, но генетики настаивают на чистоте – ради внятности результатов. Эксперимент… - директор прервал пояснения и, выдержав короткую паузу, театрально распахнул последнюю дверь перед гостем с возгласом:

- Прошу! Перед вами - будущее.

Лаборатория напоминала оранжерею. Высокие алюминиевые стеллажи с обилием подсвеченных полок с поддонами и желобами для стока воды тянулись к дальней стене и утопали в полумраке. Специфический запах гидропоники, торфяных субстратов, различных удобрений и вытяжек и слабый пар от воздухоувлажнителей создавали внутри помещения таинственную атмосферу джунглей.

- Смотрите, Энтони. Вот тут двухдневная рассада. Полноценные плоды вчера были сняты, они хранятся в холодильнике. Решаем вопрос с их использованием в медицине, фармацевтике, гастрономии. И, кстати, при возможности глубокой заморозки…

Болтая без умолку, директор выдвинул один из ближайших поддонов и включил боковую подсветку на стенке стеллажа.

Полковник приблизился, чтобы взглянуть и замер, потрясенный. Никакие картинки и фотографии не могли передать дикого впечатления, какое рождал у непосвященных новичков вид крошечных человеческих эмбрионов, обвитых в позе спящего младенца вокруг тонких бледно-серых стебельков, растущих в заполненной прозрачным желатиновым гелем емкости.

- Они… спят? – полковник дышал тяжело. Он никак не мог вернуть на место желудок, будто только что проглотил живую мышь.

- Да. А вы знаете, полковник, удивительная вещь! Только что пришла мне в голову… Я ведь так и не подобрал для них приличного названия. С хорошим эмоциональным посылом и рекламным эффектом.

Директор покачал головой. Хмыкнул.

– Мы тоже, как и вы, все время пользовались какими-то эвфемизмами. В древних трактатах простое латинское plantanimal переводили как «зоофит». На мой взгляд, это неудачно – слишком научно звучит. Кто-то у нас пробовал называть их «зверастами». Хотя, согласитесь, это уже практически разумные существа, во многом подобные нам, людям. Обратите внимание: сходство с человеческими эмбрионами у них заключается, собственно говоря, только в пропорциях: голова превышает размеры остального тела. Но это у них быстро проходит. Так вот, исходя из этого свойства… Пока они не обрели настоящего названия, я стал называть их живорастиками. Есть в них что-то от головастиков и молодых лягушат, не правда ли? Ну, посмотрите, какое чудо!

Один из странных существ, названных директором живорастиком, проснулся, зевнул – сквозь прозрачную слизь, которою весь он был словно залакирован, видны были даже крохотные зубки, чрезвычайно редкие, будто посаженные через один, но сильно заостренные. Полковник глядел завороженно. Тошнота его прошла, подавленная чрезвычайным любопытством. Не отдавая отчета в своих действиях, заинтригованный полковник протянул руку и толстым коротким пальцем потрогал голову живорастика.

Тот, сонно зачмокав, обхватил протянутый палец и впился в него зубами. Полковник вскрикнул, ощутив укол, инстинктивно отдернул руку. Верхняя фаланга его пальца оросилась кровью.

- Как вы неосторожны!

Полковник с ужасом на лице изучал свою царапину. Директор подошел ближе и всмотрелся, покачивая головой, в лоток с рассадой.

- Простите, Энтони, я должен был вас предупредить. Хотя… Разве вас не учили, что в лаборатории не следует трогать что попало без разрешения? - проворчал директор. – Гляньте! Вы ему руку оторвали.

И в самом деле: полковник так неосторожно и резко вырвал свой палец из рук маленького противника, что тот, схвативши его обеими ручками, не сумел их вовремя отдернуть. Из крохотного плечика торчала круглая синеватая кость, вывернутая под углом, а крохотная ручка, истекающая кровью, валялась внизу, у желатиновой ямки с корнями. Она уже привлекла внимание маленьких соседей: живорастики проснулись и принялись сучить ручками и ножками, пытаясь подтянуть к себе кусок чужой плоти, валяющийся внизу без дела.

- Вы еще одну вещь про них не знаете: эти существа исключительно злопамятны. С ними нельзя проявлять неосторожность. Этот вот уже никуда не годен. Его придется утилизировать, - поморщившись, сказал директор. Он протянул руку и осторожно, двумя пальцами выщипнул росток с покалеченным человечком, укусившем полковника.

- Вы только посмотрите! Как их привлекает запах, - усмехнулся директор. И добавил:

- От запаха и вкуса крови они буквально сходят с ума. Смотрите!

Он оторвал стебель от изуродованного безрукого человечка – тот пискнул и сдох – ногтем раскрошил его на части его вместе с мертвым тельцем и разбросал по поддону, в корм остальным живорастикам.

Те радостно заверещали и принялись подбирать лакомые куски, то и дело вступая в ожесточенную драку друг с другом. Весь лоток задрожал от поднявшейся между ними возни и криков.

- Теперь вы видите, господин полковник? Энтони, мне нужны только средства. Дайте мне надежный источник финансирования – и я обеспечу вам оглушающий успех.

Сказал, улыбаясь, директор, и вытер влажной салфеткой испачканные кровью живорастика ладони.

Полковник перевел дыхание, снова, в который раз, справился с проглоченной мышью в желудке, и сказал:

- Что ж, господин директор… Сергей Иванович. Вы меня впечатлили и убедили. Я, разумеется, представлю рапорт руководству, но полагаю, грант практически у вас в кармане. Я так же уверен, что руководство фонда с радостью предоставит вам все нужное для дальнейшей работы.

Они еще постояли возле поддона с рассадой, наблюдая, как разгоряченные кровью живорастики питаются останками своего собрата.

Голые, блестящие от слизи существа с полупрозрачными пуповинами, привязанными к серым стебелькам, сражались за куски пищи в свете люминесцентных ламп, яростно поблескивая друг на друга злобными крысиными глазками. Они не поднимали головы, и, конечно, не видели ни полковника, ни директора института новой биологии, которые смотрели на них, возвышаясь величественно, словно боги, созерцающие свои творения.