Ночной забег

Глава 1

Катюша была немолода, ей шёл уже двадцать второй год. Целых четыре месяца она вела размеренную семейную жизнь с битьём посуды в стиле фламенко и солёными, как воды Красного моря, слезами из-за немытой кружки, которую Вадик заботливо оставлял на столе.

– Ну а чё такова? Кружка-то почти чистая. Пошто её мыть, воду ишо лить, коли утром снова чай швыщкать, – искренне недоумевал молодой муж и, с философской ленностью пережидая воспитательную минутку, охотился за мухой. Его рука осторожно и неотвратимо нависала над деятельным насекомым.

Но Катюша, воспитанная тёщенькой в интеллигентной семье (не то, что вадиковы деревенские лапотники), требовала чистоты и порядка.

– Сколько можно?! Не швыщкать, а пить, – раздражённо воскликнула Катюша. – Я устала терпеть твоё нежелание интеллектуально развиваться. Я ухожу к маме! – раздалось всхлипывание уже из коридора. Следом громко хлопнула дверь, да так, что звякнули бокалы в серванте.

Такого финта Вадик не ожидал, рука его замерла на полпути.

***

Выбежав из подъезда, Катюша огляделась: на часах половина первого ночи, вокруг ни души, а фонари спят и видят сны.

«Может вернуться? Страшно-то как…» В памяти услужливо всплыл разговор соседок о маньяке, который выпрыгивает из кустов, просит закурить, а потом хватает женщин и начинает глумиться.

«Нет, пусть Вадик поволнуется и прощения попросит». Катюша смахнула слезу и решительно зашагала через двор к центральной улице, так хоть и длиннее, зато кое-где горят фонари.

Тёплая летняя ночь разбрызгала звёзды по небу. Полная луна надменно взирала на одинокую тоненькую фигурку. Тишина. Только цокот каблучков эхом отскакивал от домов.

Вдруг заросли придорожного кустарника громко затрещали, и из них, как чёрт из табакерки, матерясь и отплёвываясь, выскочил мужик с лицом, достойным кисти Босха. Катюша вскрикнула, ноги её подкосились.

Мужик сверкнул глазами, поправил кепку и нетрезвым голосом тоскливо спросил:

– Есть закурить?

«Ма-моч-ки…Маньяк…» – догадалась Катюша, трепеща всем существом. Но вслух ледяным голосом произнесла:

– Не курю и вам не советую.

Высоко задрав нос, она обошла мужика и продолжила путь, надеясь, что зубная чечётка слышна только ей. Вслед донеслось:

– Блин, курить хочется больше, чем…

Дальше Катюша ничего не слышала. Свернув с дороги, она рванула со скоростью света по тёмному переулку (чёрт с ними, с фонарями, так короче). Сердце громыхало так, что закладывало уши, лицо перекосилось от страха, ноги сами неслись по тротуару, заряженные адреналином.

***

В это же самое время пекарь 2 разряда Семёнов неспешно шёл по дорожке, перекинув через плечо свою сумку с застарелыми дрожжевыми пятнами, и тихо, до зубного скрежета, ненавидел весь белый свет. Вечерняя смена на хлебозаводе выдалась та ещё: тесто убегало, и бригадир в очередной раз заявил, что «Семёнов – не пекарь, а ошибка природы, и руки у него растут из того самого места». Сейчас, в половине второго ночи, он мечтал только об одном: доползти до дивана, выкушать рюмочку «чаю» с селёдочкой и провалиться в блаженный сон.

Семёнов двигался в темноте на ощупь, мысленно переругиваясь с женой, которая вчера укатила на юга. «И ладно, – думал он, – зато никто не пилит: где твоя спецовка, почему от тебя дрожжами воняет…»

И тут за спиной раздалось ТОП-ТОП-ТОП с такой скоростью, будто за кем-то гнался табун взбешённых пони.

Семёнов обернулся. Из темноты, выпучив глаза и судорожно хрипя, на него летела растрёпанная девица в лёгком платьице.

«Маньяк…чка…, – вспыхнула в усталом мозгу догадка. Пекарь тоже слышал байки про нехристя. – Всё, Семёнов, приехали. Сейчас тебя зарежут, ограбят и будут глумиться».

Забыв про усталость, про радикулит, он, петляя, словно заяц под прицелом, помчался прочь с такой прытью, что сумка взлетала на поворотах и хлестала его по спине. Пекарь бежал, тяжело топая, и орал во весь голос:

– Помогите! Люди добрые! Убива-а-а-ют!

Катюша, услышав вопли, здраво рассудила: «Раз мужик убегает, значит, за мной бежит кто-то третий». Она оглянулась, и точно – мужская фигура, размахивая руками, как мельничными крыльями, стремительно догоняла её.

Катюша вдохнула побольше воздуха и дала такого стрекача за Семёновым, что чемпионы позавидовали бы:

– Па-ма-ги-те!

Впереди замаячил фонарь и детская площадка. Семёнов, увидев качели, резко вильнул, надеясь, что девица споткнётся. Но Катя, подгоняемая адреналином, вильнула следом.

– Отстань, дура ненормальная! – взревел Семёнов, не оборачиваясь.

– Сам ты дурак! – гаркнула Катюша, задыхаясь, но не сбавляя оборотов. – Сам отстань!

– Катюша! Ну куда ты топишь, оглашенная? – раздался знакомый голос. – Никак не подчепить тебя.

– Вад…дик? – заикаясь, выдохнула девушка и резко остановилась. Взгляд задержался на его красном, вспотевшем от бега лице, плавно перетёк на Сидорова.

– Чего ты бегаешь тут? – набросилась Катюша на пекаря.

– Я не бегаю! Я с хлебозавода иду! – рявкнул Семёнов и, чтобы доказать свою мирную профессию, выхватил из сумки батон и погрозил им, как дубиной.

Катюша вдруг нервно хихикнула. А потом разревелась – от облегчения, от дурацкой ночи, от того, что Вадик не остался дома с немытой кружкой, а всё-таки пошёл за ней, от того, что сейчас он был для неё самым родным человеком на свете.

– Ну, хватит уросить, – Вадик прижал её к себе и поцеловал в макушку. – Я кружку-то давеча помыл.

– А стол протёр? – сквозь слёзы пропищала Катюша.

Семёнов молча вытаращился на этих двоих. Потом вздохнул, разломил пополам батон, протянул Катюше половинку и буркнул:

– На, жуй. И шли бы вы… домой. А то ишь, развелось маньяков, сердце-то не казённое.

Катя взяла хлеб, улыбнулась сквозь слёзы и подхватила под ручку Вадика. Вспомнив, что в её годы неприлично сутулиться, выпрямила спинку и подумала: «Надо завязывать с драмой».

***

А мужик в кепке, не дождавшись прохожего с сигареткой, сплюнул с досады на асфальт, махнул рукой и со страдальческим видом отправился спать – ибо ночь окончательно сошла с ума, и нормальному человеку делать в ней нечего.