Ночь с Каменным Гостем

Закладка:

Антон Валерьевич Леонтьев

Ночь с Каменным Гостем

«Из ада.

Г-н Ласк, сэр. Я посылаю вам половину почки. Этот орган – для Вас, я извлек его из женщины, жарил и ел. Было прелестно. Могу прислать Вам кровавый нож, которым извлек почку. Поймайте меня, если сможете.

1 ноября 1923 года

Туман, клубясь, наползал на город. Первые часы ноября в Экаресте выдались на удивление теплыми, хотя в последнюю неделю октября выпал снег и столбик термометра ушел далеко вниз.

Ночь была беззвездная; столица королевства спала. Но не для всех темное время суток означало покой и забвение. Для обитателей злачных кварталов Экареста, что раскинулись на левой стороне реки, между мостом Святого Мирослава и старым королевским дворцом, кипела жизнь.

Ночь в этом месте вызывала к жизни самые зловещие человеческие пороки; ночь потворствовала греху, она приносила прибыль преступникам и становилась свидетельницей бесчисленных злодеяний. Ночь преображала город, срывая с него золоченую красивую маску, за которой щерился ужасный лик похоти и сребролюбия.

За годы, прошедшие со времени окончания Мировой войны, Экарест преобразился: старые уродливые постройки исчезли, город прорезали широкие, по-парижски элегантные проспекты. Некогда захолустные районы превратились в заводские и фабричные центры, велись разговоры о том, чтобы к началу нового десятилетия пустить

первую ветку экарестского метрополитена, достойного собрата лондонской подземки.

Прогресс шествовал по столице, даруя не только радость и уверенность в завтрашнем дне, но и горе, страдания и отчаяние.

Так было и в квартале красных фонарей, который именовался в газетах и среди столичных жителей не иначе как новомодным, заимствованным из лексикона Британской империи словечкомИст-Энд. Днем он был непригляден – грязные мостовые, кособокие домишки, беспробудные пьяницы, нищие иммигранты, презираемые всеми иудеи, бездомные собаки. Ночь все меняла. Как только солнце закатывалось за далекие горы, улицы Ист-Энда заполнялись странными представителями рода человеческого.

Были там и шлюхи, в основном несчастные крестьянские дочери, привлеченные в столицу фантастическими рассказами о небывалых заработках и мужьях-банкирах. Все они ехали в Экарест с твердым намерением найти место в почтенном доме, а затем отыскать и солидного жениха. Никогда – или почти никогда – эти мечты не воплощались в действительность.

Девушки без особых проблем находили места горничных, посудомоек, экономок или служанок. Но эта работа не приносила им много денег. И ни одна из них так и не вышла замуж за хозяйского сына – преуспевающего адвоката или модного врача.

Когда девушек выбрасывали на улицу, что случалось регулярно (хозяйка могла проснуться в плохом расположении духа, или сама девушка попалась с поличным при попытке украсть драгоценности, или назойливый дворецкий, натиску которого несчастная не желала уступать, наговаривал о ней небылиц господам), ни одна из них не желала возвращаться обратно – в деревню к многочисленным братьям, сестрам и бедным родителям.

Все, кто потерпел в жизни поражение, у кого не было работы, но имелась огромная нужда в деньгах, рано или поздно оказывались в Ист-Энде. Каждый находил там то, что искал. В течение нескольких недель богобоязненные девушки превращались в наглых и разнузданных особ, которые продавали тело за несколько золотых.

В Ист-Энде можно было найти не только проституток. Там скупалось краденое, заключались грязные сделки, нанимались убийцы и головорезы, работали опиумные салоны и тайные притоны, в которых происходили ужасные дела.

После того как тьма заполняла город, зажигались тусклые газовые фонари и на улицах появлялись ряженные в давно не модные, но пестрые одеяния дамы, на сцену выходили они – господа в неприметных, но дорогих костюмах и плащах, с котелками или цилиндрами на головах и зонтиками в руках. Господа по большей части приезжали на извозчиках из «благородной» части Экареста. Наверняка следующим утром, завтракая с супругой и детьми, эти мужчины вяло просматривали газеты, попивали кофе и выражали свое недовольство желанием правительства поднять налог на недвижимость. Они были воплощением благопристойности и приверженности семейным ценностям. По воскресеньям они, как добрые христиане, посещали церковь, с понедельника по пятницу работали в конторах или банках, а по субботам…

По субботам многие из этих столпов общества, счастливых супругов и строгих отцов наведывались в Ист-Энд. Они знали, что за несколько золотых монет они могут здесь получить то, о чем им в присутствии своих жен даже думать запрещалось.

Для этого и существовал Ист-Энд. Тот, кто платил наличными, был вправе рассчитывать на удовлетворение любого желания, каким бы извращенным оно ни было. Ночь в Экаресте позволяла людям становиться самими собой. Иногда получалось, что человеческая личина скрывает дикого и безумного зверя.

Туман заполнял улочки Ист-Энда, как белесое желе. Он глушил гортанный глупый смех, пьяные вопли, сладострастные стоны и отчаянные крики о помощи. В Ист-Энде довольно часто звали на помощь – и очень редко кто-нибудь откликался на этот зов. Все знали, что утром полицейские, которые по ночам без большой охоты совершают рейд по Ист-Энду, найдут пару-тройку трупов, возможно, выловят еще нескольких бедолаг с перерезанным горлом или сломанной шеей из реки.

Большей частью это были жертвы собственной тяги к ночным приключениям: туго набитые кошельки привлекали внимание юрких карманников, глазастых мошенников и беспощадных убийц. С жертвами не церемонились – у них не только отбирали ценности и одежду, но и лишали жизни. Натренированное движение рукой с лезвием – и отец семейства, хрипя и напрасно стараясь заткнуть ладонью фонтанирующую кровью рану на шее или в боку, валился на заплеванный тротуар.

Но зачастую жертвами становились девицы или молодые люди, которые торговали своим телом. Никто не скорбел по поводу их смерти; несчастных, в отличие от ограбленных и прирезанных буржуа, не отпевали в церкви, а в газетах не появлялись насквозь лживые некрологи-панегирики в жирных черных рамках, около их гробов не рыдали безутешные вдовы и пяток-другой детишек.

Их хоронили в общей могиле на задворках столицы, и даже не в гробах, а в холщовых мешках, которые небрежно швыряли на дно неглубокого рва и обильно посыпали негашеной известью. Родители так никогда и не узнавали, что произошло с их дочерью или сыном, напрасно ждали своих детей год за годом, тщетно молились, втайне рассчитывая на то, что чадо преуспело в жизни, гоня от себя горькие мысли о том, что приключилось нечто ужасное, не зная и знать не желая, что кости тех, кого они все еще по инерции продолжали любить, давно рассыпались в прах на одном из бедняцких кладбищ Экареста.

Туман глушил все звуки, и тот, кто выбрал такую ночь для преступления, сделал великолепный выбор.

…Карета медленно катила по улочкам Ист-Энда. Ею управлял одетый во все черное кучер, в руках у него был зажат большой хлыст. Человек, находившийся в салоне, жадно рассматривал женщин и девиц, которые, подобно мотылькам, кучковались около фонарей, посылали господам воздушные поцелуи, громогласно ссорились, кричали или безрадостно молчали, дожидаясь, пока, наконец, кто-нибудь из клиентов поманит их к себе. Окошко было изнутри скрыто муаровой занавеской, и это позволяло пассажиру безбоязненно рассматривать улицу и тварей, ее заполнявших, не опасаясь, что кто-то увидит его самого.

Те особы, что попадались ему на глаза, не подходили для того, что было задумано. Вдруг он вздрогнул. Неужели… Да, да, это то самое, что ему нужно! Он легко ударил по стенке – кучер немедленно натянул поводья. Карета остановилась.

Девушка, которая привлекла его внимание, отличалась от своих товарок: она была красивее, нежнее и… невиннее. На вид ей не дашь больше шестнадцати. Девушка встрепенулась и с тоской посмотрела на черную карету, которая затормозила перед ней.

Она видела, как рука, затянутая черной перчаткой, откинула занавеску. Девушка опустила глаза. Как она хороша, пронеслось в голове у того, кто находился в карете. Чистая белая кожа, темно-рыжие вьющиеся тициановские волосы, и глаза… Глаза цвета фиалок. Фиалки – его любимые цветы…

Он распахнул дверцу кареты и в то же время прикрыл лицо рукой – если задуманное им не получится, девица не должна запомнить его лица. Но он был уверен, что все пройдет как нельзя лучше. О да!

Девушка отметила богатый наряд мужчины – черный плащ, подбитый алым шелком, модный цилиндр и старинный перстень, украшавший безымянный палец руки, которой он прикрывал лицо. Она знала, что многие из господ испытывают неловкость, в особенности те, что посещают Ист-Энд первый раз. И этот, судя по всему, один из таких. Она продавала себя всего около полугода, но тем не менее успела изучить клиентов. Ни этой кареты, ни этого господина она прежде не видела. Впрочем, в Ист-Энде не менее пяти сотен шлюх, на каждую из них приходится по дюжине клиентов. Всех запомнить невозможно!

Закладка:

– Королевская полиция Экареста! – заорал Исихий с порога. Симеон заткнул уши – рык у напарника был почище паровозного гудка.

Исихий потоптался у двери, затем шагнул в серую мглу небольшой комнаты.

– Фи, ну и запах! – скривился Симеон, следуя за товарищем. Тот, чертыхаясь, пытался найти лампу. Наконец оранжевый огонек осветил помещение.

Симеон заметил на кровати женщину. Привалившись к плохо покрашенной стене, она, казалось, спала.

– Ну вот, видишь, все в порядке, – прошептал он, дергая Исихия за рукав. – Пошли, не будем ей мешать, а то она еще заявит, что полиция без спроса в ее дом ввалилась…

Исихий молча указал на стены и на пол. Симеон пригляделся. То, что он принял за неудачную покраску, на самом деле было разводами застывшей крови. Симеон ахнул и перекрестился.

– Боже, да что же с ней произошло? – заплетающимся голосом спросил он. – Здесь прямо как на бойне, все в крови!

Кровать, постельное белье, стены и пол комнаты были забрызганы кровью. Кровь была на всем, даже на куске черствого хлеба, который лежал на грубо сколоченном столе у крошечного очага.

Симеон почувствовал, что его мутит. Исихий тронул за плечо женщину и перевернул тело на спину.

– Матерь Божья! – прошептал он и непроизвольно отступил на шаг назад.

Чудесные золотистые волосы обрамляли овальное лицо жертвы.

– Он вырезал ей сердце! – задыхаясь, произнес Симеон.

– Да вижу я, – буркнул Исихий. – А перед этим горло перерезал, чтобы она не орала. Поэтому так много крови. Этот зверь вырвал у нее из груди сердце! Что за черт!

Симеон на полусогнутых ногах добрел до табуретки и брякнулся на нее. Ему приходилось видеть много трупов, и почти всегда они были окровавленные и обезображенные, но с подобным он сталкивался впервые. Чтобы кто-то вырезал у человека сердце!

Исихий осматривал тело, Симеон, качаясь, приблизился к чайнику, висевшему над очагом. Во рту пересохло, ему ужасно хотелось пить. Он припал к теплому еще чайнику и стал жадно глотать воду.

Вкус у воды была какой-то странный, да и в чайнике что-то колыхалось. Но это Симеон понял, только когда ощутил на губах солоновато-приторный привкус крови. Чайник выпал у него из рук.

Они были в крови.

– В чем дело? – спросил, подбегая к нему, Исихий.

– Там… Там… Там… – трясущимся пальцем Симеон указал на лежавший на полу чайник, из которого вытекала красная жидкость.

– Вытрись, – Исихий швырнул Симеону грязное полотенце со стола. – А то выглядишь, как вулкодлак[1], весь рот в крови. Говорил же я тебе, что на месте преступления ни к чему нельзя прикасаться и тем более в рот совать.

Исихий склонился над закопченным чайником, заглянул в него одним глазом. Судя по тому, как бравый полицейский побледнел, он увидел что-то воистину ужасное. Исихий схватил со стола тарелку, выбросил из нее хлеб и опрокинул туда содержимое чайника.

Вначале полилась багровая жидкость.

– Это что, кровь? – икая, спросил Симеон.

– Судя по всему, да, – ответил Исихий. – Кровь, смешанная с водой.

А затем на тарелку плюхнулось и то, что повергло в ужас Симеона и заставило побледнеть Исихия.

На тарелке лежало сердце.

– Боже, боже, боже… – застонал Симеон. В животе у него заурчало. – Скажи мне, что это свиное… Или телячье…

– Я не доктор, но, скорее всего, оно человеческое, – заявил Исихий и указал на труп девушки. – Некий… субъект, человеком я его назвать не могу, вырезал у нее сердце, а затем… Положил его в чайник, который поставил на огонь! Нам надо немедленно сообщить об этом в управление.

В ушах у Симеона зазвенело. Совсем некстати ему вспомнился наваристый борщ с мозговой косточкой, который ждал его дома, и он опрометью бросился на улицу.

Слыша, как напарника выворачивает в переулке, Исихий обратил внимание на стену над очагом. В глазах у него зарябило.

Кособокие, выведенные кровью буквы складывались в слова:«Это только начало. Первое сердце я дарю полиции, а все остальные съем. Мы еще повеселимся! Ваш до гробовой доски Вулк Сердцеед».

Дана

31 октября

– Значит, уважаемая Серафима Ильинична, вы не боитесь маньяков? – задала я вопрос второй своей знаменитой гостье.

Серафима Ильинична Гиппиус, великая писательница, неподражаемый стилист, автор гениального романа «Глокая куздра» и ведущая культовой телепередачи «Ярмарка тщеславия», поправила цветастую шаль, закрывавшую ее мощный бюст, и ответила:

– Дана, к несчастью, я уже давно вышла из интересного для маньяков возраста. И, честно говоря, не особенно сожалею по этому поводу!

Серафима Ильинична, как это за ней обычно водится, проявила свое незабываемое чувство юмора и едкий сарказм, который для многих гостей ее «Ярмарки тщеславия» становится смертельной стрелой, наконечник коей смазан ядом анчара. Но на меня, Дану Драгомирович-Пуатье, удостоенную специального приза мегашоу «Позолоченный микрофон» в категории «Балаболка года», словесные выпады уважаемой писательницы Гиппиус должного воздействия не возымели.

– Не сожалеете, Серафима Ильинична? – спросила я и добавила: – Как поется в песне: «Усе еще впереди – надейся и жди!» Маньяки так и роятся вокруг вас. По нашим сведениям, почерпнутым из герцословацких газет, некоторое время назад вы были замешаны в весьма пикантной истории с убийствами около портретов. И нити этого зловещего преступления, жертвами которого стали семь достопочтенных представителей экарестского общества, по слухам, ведут на самый верх. А прошедшей весной вы пытались разоблачить ужасного маньяка, который похищал детей в Варжовцах и жертвой его стала малолетняя дочь вашего мужа режиссера Марка Михасевича[2]. Что вы скажете по этому поводу?

– Читать герцословацкие газеты до еды вредно для желудка, впрочем, и после еды тоже, – ничуть не смущаясь, заявила Серафима Ильинична. – И вообще, Марк – мой бывший муж под номером один, ошибка юности, вернее, досадная опечатка, которую не стоит принимать всерьез.

Моя ежедневная программа, выходящая в эфир по «Экарестскому радио», называется «Файф-о-клок у герцогини», это смесь светской хроники, глупых разговоров с умными людьми и обмен хохмами в прямом эфире. Минимум политики, никакого глубокомысленного анализа на уровне междометий «мда», «гм» и фраз типа: «Валовый национальный продукт в предыдущем квартале девальвировал по сравнению с установленными фискальными органами параметрами до уровня, который может негативно сказаться на пролонгации демонетизации льгот для широких слоев населения». Но это не значит, что у меня в программе не бывает политиков, просто задаю я им вопросы наподобие: «Когда вы впервые поцеловались?» или: «Кого бы вы предпочли в качестве личной массажистки – Бритни Спирс или Кристину Агилеру?» В общем, безотказный рецепт, проверенный тысячелетиями: побольше секса, поменьше политики, свежие сплетни, приправленные громкими именами известных и серьезных людей, рассуждающих о всяческих глупостях.

Титул герцогини я ношу с полным правом: я происхожу из семьи герцогов Драгомировичей-Пуатье, которые, в свою очередь, обязаны своим титулом мимолетной интрижке между герцословацким королем Адрианом IV и внучкой придворного садовника. Когда плод общения монарха и простолюдинки появился на свет, добрый король даровал своей незаконнорожденной дочери титул графини Драгомирович. Она вышла замуж за французского герцога и получила двойную фамилию, а также узаконила свое не совсем благородное происхождение.

Времена изменились, и главный у нас в стране теперь – президент (Гремислав Гремиславович Бунич такой душка!), но, не буду скрывать, именно мой титул и фамилия помогли мне начать карьеру на радио и позволили стать одной из самых известных герцословацких радиоведущих и спецом в области всевозможных светских сплетен.

– Ну что же, Серафима Ильинична, коли вы наотрез отказываетесь говорить о вашей роли в поимке обоих маньяков, вернемся к нашей первой гостье, профессору Экарестского государственного университета, доктору психологических наук, заместителю директора Института судебной психиатрии имени Зигмунда Фрейда Кире Артемьевне Компанеец. Наша сегодняшняя программа, повторюсь, выходит в пятницу, тридцать первого октября, в канун Дня Всех Святых, когда души умерших возвращаются из преисподней на землю, дабы причинить зло нам, своим потомкам, – во всяком случае, так утверждают легенды и мифы многих народов мира. Сегодня же все прогрессивное человечество дурачится, празднуя жутковатый Хэллоуин, а мы обращаемся к теме маньяков – что может быть веселее!

Профессорша – невысокая дамочка лет пятидесяти, с умным, ухоженным лицом и модной короткой стрижкой – сидела напротив меня. Писательница Гиппиус с видом гусеницы из «Алисы в Стране чудес» курила, многозначительно пуская в потолок кольца синеватого дыма.

– Госпожа профессор, вы – один из ведущих специалистов по психологии серийных убийц в нашей стране, кроме того, вы – автор книги, которая выйдет в свет на следующей неделе, и книга эта посвящена маньякам. Напомните нашим слушателям, кто же главный герой этого произведения.

Закладка:

– Госпожа профессор, вы – один из ведущих специалистов по психологии серийных убийц в нашей стране, кроме того, вы – автор книги, которая выйдет в свет на следующей неделе, и книга эта посвящена маньякам. Напомните нашим слушателям, кто же главный герой этого произведения.

Кира Компанеец, улыбнувшись, ответила:

– Вы правы, Дана, недавно я закончила работу над документальным исследованием, одной из центральных тем которого является личность легендарного убийцы Вулка Сердцееда, ставшая частью народного эпоса. Как известно, некий серийный убийца, лишивший жизни восьмерых дам легкого поведения в конце 1923 года, так никогда и не был пойман. Относительно его персоны имеется великое множество гипотез, но ни одна из них до сих пор не была доказана. В первой части своей книги, посвященной Сердцееду, которая называется «Меня зовут Вулк», я подробно анализирую все существующие версии и выдвигаю совершенно новую и, поверьте мне, Даночка, сенсационную!

Впрочем, издательство, выпускающее книгу профессорши, нам ничего не платило, а идею пригласить на программу Киру Компанеец подала мне моя верная помощница Веточка, которая откопала в одном из журналов интервью с сей ученой дамой. А раз деньги не плачены, то нечего позволять профессорше заливаться соловьем в прямом эфире и пиарить свою книжку!

– И кто же, по вашему компетентному мнению, является этим воплощением ада, безжалостным маньяком, который лишал жизни столь страшным образом падших женщин? – спросила я, поддерживая беседу.

– О, этого я, Даночка, сказать вам не могу, – не без некоторого кокетства заявила Кира Компанеец. – Повторюсь, что моя книга проливает совершенно новый свет на события более чем восьмидесятилетней давности.

Профессорша, несмотря на все ее потуги, была достаточно нудной собеседницей. Однако это с лихвой компенсировалось присутствием Серафимы Гиппиус.

– Серафима Ильинична, а кто, по вашему мнению, был этим самым Вулком Сердцеедом? – поинтересовалась я, обращаясь к скучающей писательнице.

– Я откуда знаю? – ответила она. – Личность Джека Потрошителя так до сих пор стопроцентно и не установлена, и что, это мешает вам спокойно спать? И вообще, давайте не будем тревожить мертвых! Вулк Сердцеед, как и его жертвы, давно покинул этот свет, так что нет нужды рассуждать о том, кто бы мог им быть!

Профессор энергично замотала головой, выражая свое полное несогласие со словами Серафимы Ильиничны.

– Мне кажется, что вы не правы, – упрямо произнесла она. – Злодеяния Вулка Сердцееда – это одна из уникальных тайн мировой криминологии, она увлекала меня с юности! И вообще, я исхожу из того, что Вулк породил, так сказать, последователей. Ведь и другой кровавый маньяк, который наводил ужас на жителей нашей столицы в середине семидесятых – начале восьмидесятых, по странному стечению обстоятельств носил имя Вулк – ему отведена вторая часть моей книги.

– Хороший подарочек к Новому году и Рождеству, – протянула Серафима Ильинична. – Теперь я знаю,чтоименно подарю своей закадычной подруге Рае Водянской, – ваш бестселлер. Это лучше, чем книга с рецептами ста низкокалорийных и диетических блюд из тыквы, которую я уже, честно говоря, для нее присмотрела в лавке букиниста.

– Вы имеете в виду того Вулка Климовича… – протянула я. – Но какая между ними связь кроме того, что они носили одно и то же имя?

Кира, тряхнув рыжей шевелюрой, воскликнула:

– О, Даночка, именно об этом и идет речь в моей замечательной книге! Наш Вулк Сердцеед, действовавший в 1923 году, так и не был пойман. А вот Вулк Климович, который, как доказал суд, убил тридцать три человека, понес заслуженное наказание.

– Говорят, что Вулк Климович сознался в убийстве чуть ли не полусотни человек, просто у суда не было доказательств, хотя его признания выглядели достоверными, – встряла в разговор Серафима Ильинична. – Я помню ту атмосферу ужаса и беспомощности, которая царила в Экаресте в те годы! Женщин – удушенных, изнасилованных и расчлененных – находили в лесополосе, на обочине шоссе, в стоках канализации. Однако по приказу из Политбюро существование маньяка отрицалось – коммунистические бонзы не желали признавать, что многочисленные жертвы – дело рук одного чрезвычайно умного и беспощадного маньяка, а не разных и не связанных между собой преступников.

– Вы правы! – воодушевилась профессорша. – Вулк Климович зверствовал на протяжении девяти лет, и в течение этого времени никто официально не желал признать, что наша столица находится в руках опаснейшего безумца! На него устраивали облавы, засады, пытались помешать его, так сказать, «работе» при помощи патрулей дружинников, полицейских кордонов и даже комендантского часа…

– Прекрасно помню, – отозвалась Гиппиус. – В 1983 году меня застукали на улице в начале двенадцатого ночи, я возвращалась с именин подруги. Милые полицейские препроводили меня в участок! Я что, похожа на маньяка? А в ту же ночь Климович совершил очередное убийство!

Профессорша Компанеец затараторила, стараясь удивить меня и слушателей своими глубокими познаниями:

– О да, теперь ясно, что все эти мероприятия не только не мешали Вулку убивать, а, наоборот, подстегивали его. Он ведь понимал, что на его поимку брошены лучшие силы страны, и, упиваясь собственным всесилием, придумывал трюк за трюком, чтобы оставить полицию в дураках и найти новую жертву! Поймать Климовича помогла, как известно, случайность – он пнул ногой облаявшую его таксу, принадлежавшую соседке по лестничной клетке, причем так сильно, что сломал бедному животному лапку. Соседка обратилась в полицию, на квартиру к Климовичу пришел участковый. Вулк грубо его обругал из-за закрытой двери и отказался впустить. Пришлось вызывать подмогу. Когда дверь взломали, то обнаружили в квартире, которую Климович снимал втайне от жены для утех с любовницами, которых потом почти всех и убивал, филиал ада – в кладовке было полно одежды, снятой им с жертв, а в холодильнике… – Голос профессорши дрогнул: – В холодильнике нашли пять сердец последних жертв! Сам маньяк удрал через окно, но далеко уйти он не смог, его арестовали через несколько часов на автовокзале.

– Вот вам и соль всей истории: не обижайте братьев наших меньших! – с ехидством заметила Серафима Ильинична.

Кира судорожно сглотнула и, не оценив сарказма писательницы, продолжила:

– Как известно, был грандиозный судебный процесс, Климовича отправили на психиатрическую экспертизу в институт, где я работала над кандидатской. Мне, можно сказать, повезло, я входила в команду психологов и психиатров, которым было поручено установить степень вменяемости Вулка Климовича. Нами руководил всемирно известный профессор Норберт Штайн, директор Института судебной психиатрии имени Фрейда, в котором я сейчас имею счастье работать. Климович был признан полностью вменяемым, суд приговорил его к смертной казни, и на исходе 1985 года приговор был приведен в исполнение. Как сказал тогда профессор Штайн, большой любитель латинских выражений, омнес уна манет нокс – всех нас ожидает одна ночь!

– Конечно, это все жутко занимательно, – заявила я, посматривая на часы. – Вернее, и жутко, и занимательно, однако, уважаемая Кира Артемьевна, какое отношение Вулк Климович имеет к своему зловещему предшественнику – Вулку Сердцееду?

Профессор откашлялась и, пристально взглянув на меня, прошелестела:

– То, что я скажу сейчас, Даночка, широкой публике неизвестно. Мне доводилось несколько раз беседовать с Вулком Климовичем и проводить с ним тесты на предмет выяснения его вменяемости. На суде ему слова не дали, хотя он порывался донести до народа правду.

Кира замолкла. Я радостно потерла руки: похоже, она решила расколоться и выдать в прямой эфир что-то сенсационное! Даже Гиппиус, загасив в пепельнице сигарету, с любопытством уставилась на мадам Компанеец.

– Вулк Климович утверждал, что его отец не кто иной, как Вулк Сердцеед! Видимо, при помощи этой басни маньяк пытался представить себя в глазах экспертов невменяемым, мечтая отправиться до конца дней в сумасшедший дом, а не в камеру смертников. Якобы, когда Вулку было семнадцать лет, а в этом возрасте Климович и совершил первое убийство, ему во сне явился субъект, заявивший, что он – его отец-Сердцеед. Призрак будто бы передал ему свою силу и толкнул Климовича на совершение первого ужасного злодеяния. И вообще, Климович рассматривал себя как реинкарнацию собственного родителя. Он был твердо уверен в том, что дух Сердцееда вселился в него и завладел его душой. Именно поэтому он, как и Вулк Сердцеед, извлекал из грудной клетки жертв сердца, которые… из которых…

Профессор запнулась и наконец выпалила:

– Которые он вместе с молоком и овощами взбивал в шейкере, получая протеиновый «коктейль бессмертия»!

– Фи, какая гадость! – скривила губы Серафима Гиппиус. – Больше никогда не буду пить коктейли!

Закладка:

– Траянчик, для тебя корреспонденция! – томно выдохнула Соня.

Подойдя к его столу, она положила перед ним небольшой бумажный пакет. Журналист, снова разговаривавший по телефону, ущипнул даму за бочок, и та, взвизгнув и притворно негодуя, погрозила ему пальчиком.

– Ага, значит, Дана что-то получила курьерской доставкой? И ты связался с фирмой? Они не знают, что именно и от кого? Плохо работаешь! Предложи больше денег, а также бесплатное упоминание об их фирме в самых лестных тонах в моей статье на грядущей неделе. На такое они клюнут, пиар всем нужен. Выясни, кто и когда отдал пакет для Даны. Чао!

Положив трубку, Траян радостно потер руки. Он походил на толстого паука, сидящего в центре паутины, – ему не требовалось бегать туда-сюда с высунутым языком и судорожно собирать жареные факты: он наладил великолепную сеть информаторов, которые отлично знали свое дело. Его работа заключалась в том, чтобы в редакции или дома принимать звонки, СМС-сообщения или послания по Интернету, суммировать их, отдавать приказания и снова ждать – и вскоре сенсация появлялась на жестком диске одного из трех его компьютеров.

Так было и в этот раз. Дана Драгомирович-Пуатье получила нечто по курьерской службе «Пегас» около семи утра, после чего к ее дому приехал наряд полиции, а вскоре пожаловал и инспектор Кранах собственной персоной. Значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. Это связано с посылкой, журналистский инстинкт Траяна никогда не подводил. И он непременно узнает, что же было в пакете на имя Даночки-герцогини. Если делом занялся Кранах, Траян просто обязан заглянуть ему через плечо. Возможно, именно этот скандал поможет ему одержать победу над наглым полицейским! С каким бы удовольствием Траян написал в рекордно короткий срок передовицу «Крах Кранаха: легендарный инспектор, осрамившись, уходит в отставку». Ух, он бы голову свою отдал за это!..

Траян в нетерпении разорвал желтоватую оберточную бумагу. Его глазам предстала небольшая пластмассовая коробка. К ее крышке был прикреплен конверт. Бурмистров открыл его и извлек лист бумаги, на котором косоватым почерком было нацарапано несколько строк.

«Это мой подарок «Королевскому Сплетнику». Я уже однажды присылал вам подобное, настало время повторить это вновь. Я вернулся! Смерть для меня не помеха! Навечно ваш в ужасных снах Вулк Сердцеед, он же Вулк Климович».

Журналист хмыкнул. Что за проделки сумасшедшего? Сердцеед в самом деле присылал в газету внутренности жертв, этим в «Сплетнике» гордились, в небольшом музее газеты выставлялись даже черно-белые фотографии страшных даров. А «Социалистическая Герцословакия» двадцать лет назад подробно и с пафосом освещала процесс над «выродком и монстром» Вулком Климовичем, приговоренным к смертной казни. Но какое ко всему этому отношение имеет анонимная посылка?

Внезапно Бурмистров вспомнил: у жертвы, той самой проститутки, найденной утром, место убийство которой осматривал сам Кранах, кто-то вырезал сердце и прочие внутренности. Неужели…

Траян вспотел, чувствуя, что его пульс участился. А что, если маньяк вернулся? Конечно, не Сердцеед или Климович, давным-давно превратившиеся в тлен, а их последователь, который решил копировать те убийства? Траян цинично подумал, что это было бы редкостной удачей – на этом «Сплетник» и он сам могут заработать миллионы! В особенности если убийца решит идти по стопам своего предшественника из 1923 года и присылать в редакцию части человеческих тел.

Черная крышка с трудом поддалась, в лицо Бурмистрову ударил едкий запах. Траян, затаив дыхание, уставился на то, что лежало на дне коробочки. Это были две окровавленные почки. Чувствуя дурноту, Траян резво выскочил из кресла и опрометью бросился в туалет. Его душили рвотные спазмы. Он провел около десяти минут над умывальником, растирая лицо холодной водой. Мысли крутились в одном направлении – Вулк вернулся! Но какой из двух? Судя по всему, оба сразу! Завтра же «Королевский Сплетник» оповестит об этом миллионы своих преданных читателей. Желательно на первой полосе дать фотографию жертвы. А также изображение подарка, присланного в редакцию. Инспектор Кранах может возмущаться сколь угодно долго.

Чувствуя, что наткнулся на небывалую сенсацию, которая встречается единожды за всю карьеру, Траян вышел из туалета и направился в свой кабинет. Когда он подошел к двери, то услышал душераздирающий вопль. Он ворвался к себе и увидел пышнотелую Соню, державшую в руках коробку с почками.

– Боже мой! Это… это… Я зашла к тебе, а тут такое…. Это…

– Не беспокойся, это не мой завтрак, – грубо ответил Бурмистров и вырвал из дрожащих рук Сони коробку. – Всего лишь две человеческие почки, которые мне прислал маньяк. Зачем делать из этого трагедию?

Вместо ответа Соня в глубоком обмороке шлепнулась на пол. Ничего, придет в себя! Не хватало ему еще суетиться из-за этой глупой гусыни! Тоже мне, нервная особа, можно подумать, не видела человеческих почек!

Потрепав Соню по щекам, Траян переступил через нее и, усевшись в кресло, набрал номер главного редактора. Тот должен знать о посылке Вулка!

– Это Бурмистров, – сказал он, услышав знакомый голос, – ты не представляешь, что я получил с курьером фирмы «Пегас». Думаю, из этого получится серия великолепных статей, а тираж повысится как минимум на десять процентов!

Соня зашевелилась и попыталась встать. Бурмистров скривил губы и скомандовал:

– Подымайся, красавица, и отправляйся восвояси! – И добавил в трубку: – Да нет, это я не тебе! Угадай, что находилось в посылке? Две человеческие почки и письмо, подписанное типом, которой воображает, что он Вулк Сердцеед и Вулк Климович. Настало время подсластить жизнь нашему славному инспекторишке Дюреру. И вот что я думаю…

Дана

1 – 2 ноября

Страх и шок, вызванные ужасной посылкой, быстро прошли, уступив место жуткому любопытству. Меня посетил инспектор Кранах, личность поистине легендарная. Он считался самым компетентным специалистом по маньякам в столичной полиции, и благодаря его усилиям за решетку попало несколько дюжин разнообразных душегубов. Я много раз пыталась заманить его к себе на «Файф-о-клок» и каждый раз терпела фиаско: инспектор, даже не выслушав моих объяснений, вешал трубку после первых двух фраз.

В том, что Фердинанд Кранах не обладает хорошими манерами, я убедилась, когда он в сопровождении симпатичного белокурого стажера по имени Марек прибыл ко мне на квартиру. Я, укрытая шотландским пледом, лежала на диване в гостиной. Я дрожала, но не от холода. Приехавшие чуть раньше эксперты и двое полицейских, тихо переговариваясь, копошились на кухне около барной стойки, изучая послание убийцы Лаймы и содержимое пластмассовой коробки.

Сей подарок произвел неизгладимое впечатление и на прибывших полицейских. Один из них сообщил мне, что не видел подобного ни разу, хотя проработал в полиции больше тридцати лет. Я охотно ему поверила.

Я позвонила Виолетте Лурье и сказала ей, что наш поход в больницу к профессору Компанеец отменяется.

– Я как раз собираюсь выходить из дома, – недовольно сказала психиатр. – Могу ли я узнать, что произошло? У вас голос такой странный, Дана. Все в порядке?

Полицейские, занявшие кухню, строго-настрого запретили мне сообщать кому бы то ни было о содержимом посылки, но я решила, что поступлю так, как считаю нужным.

– Он принялся за меня! – зашептала я в трубку. – Понимаете, сначала этот звонок с угрозами, а теперь посылка с сердцем…

– Не так быстро! – остановила мое стаккато Виолетта. – Что за звонок и какое… сердце?

– Ваш расстрелянный папенька, он же Вулк Сердцеед! – выпалила я. На обратном конце провода воцарилось молчание. – Он прислал вам открытку, помните? Мне же вчера звонил и угрожал, заявил, что скоро… вырвет мое сердце и съест! А сегодня утром… Он прислал мне по почте сердце, причем я уверена, что это не свиное или говяжье, а человеческое! У меня сейчас работает полиция!

– Я к вам немедленно приеду, – решительно заявила Лурье.

Поставив полицейских в известность, что вскоре меня навестит двоюродная сестрица, я улеглась на диван, накрылась пледом и принялась усердно дрожать. Только находясь в компании двух полицейских, к которым позже присоединились два эксперта, я ощутила себя в полной безопасности, и тут испугалась по-настоящему. Мне было до такой степени жаль себя, что я заревела.

Заплаканной, с растрепанной прической, без макияжа, облаченной в мятую пижаму с дурацкими гномиками, меня и обнаружила Виолетта. Распространяя тонкий запах французских духов, психиатр опустилась рядом со мной на диван и положила на мой лоб прохладную ладонь. Я ощутила себя маленькой девочкой, которую успокаивает добрая няня.

– Не стоит стесняться слез, – сказала она, – это вполне естественная реакция и помогает наилучшим образом справиться со стрессом.

Закладка:

– Вот вам, паршивцы, учите русский! – кричал папенька, отхлестывая нас. – Какой позор, Зинаида, наши дети не могут ни слова произнести на родном языке! А если что-то и мычат, то с таким страшным акцентом, что у меня волосы на голове дыбом встают!

Маменька металась между Николя, повисшим на колене папеньки, и мной, лежавшей на диване и покорно ждавшей очередной порции ремня – убегать было бессмысленно, ибо батюшка, охваченный безумием, становился неуправляемым.

– Костя! – кричала она, заливаясь слезами. – Но дети ни в чем не виноваты! Оставь их!

Папенька, швырнув ремень на пол, выложенный драгоценным паркетом, хмыкнул и вышел прочь – в тот же день и мадемуазель, и мисс в срочном порядке навсегда покинули Валуево. Мы с Николя тихо переговаривались по-английски, когда папенька вернулся. Услышав это, он очень спокойным, но от того еще более ужасным тоном сказал:

– Я не потерплю, чтобы мои отпрыски говорили по-русски с акцентом! Если через месяц не научитесь родному языку в совершенстве, тогда…

Он поднял ремень, и мы с братом, дико вопя, бросились в свои комнаты. В Валуево понаехали русские учителя, которые с горем пополам научили нас родной речи – впрочем, Николя так окончательно и не смог избавиться от смешного английского акцента.

В начале лета мы уезжали в Крым – там в нашем распоряжении было два дворца, выстроенных покойным дедом. Один из них, в мавританском стиле, превосходил по размерам и роскоши внутреннего убранства Ливадийский, а в другом, совсем небольшом, притулившемся на вершине скалы, о подножие которой бились волны Черного моря, обитало привидение – дух нашей дальней родственницы, бросившейся в пучину из-за несчастной любви.

За границу мы выезжали редко, маменька и папенька говорили, что, пока мы не объедем все наши владения в России, нечего соваться за рубеж. Однако в середине жаркого лета 1910 года мы отправились в Париж, откуда двухцветный «L’Express Adriatique» унес нас в Герцословакию, на входивший в моду курорт Варжовцы. Я великолепно помню, как поразили меня длиннющий пляж, буйная растительность и роскошь супердорогого отеля, где наше семейство снимало целый этаж.

…Мы прогуливались по набережной, когда впереди раздались зычные крики: возникли усатые гренадеры в старинных гусарских мундирах и с саблями наголо, отдыхающие расступились, по толпе пролетели волшебные слова: «Krul przhescal!» – «Король приехал!»

Для всех это было волнительное зрелище – несмотря на то, что в Варжовцах принимали воздушные ванны и лечились минеральными водами самые богатые и знатные особы со всей Европы, только очень немногим из них был открыт доступ к венценосным особам. Для меня же это было рутиной – я хорошо знала дочерей императора Николая, которых, пренебрегая этикетом, именовала по имени и на «ты». Мы часто навещали Романовых во время отдыха в Крыму – государя я называла «oncle Nicky»[14], а государыню «tante Alix»[15].

Я зевнула, Николя подмигнул мне, по выложенной мраморными плитами набережной шествовал невысокий щуплый военный в форме песочного цвета и фуражке набекрень. Он смешно подпрыгивал, словно ему терли сапоги, небольшая бородка с проседью топорщилась, а глаза гневно сверкали, как будто он был чем-то расстроен. Этот невзрачный господин, более походивший на проигравшегося в пух и прах поручика, и был королем Герцословакии Павлом IV – несколько лет спустя, незадолго до начала войны, он стал жертвой анархиста, смертельно его ранившего.

Короля сопровождала высокая дама, облаченная во все нежно-розовое. С кислым выражением лица, презрительно оглядывая собравшихся, приседающих в реверансе, сия особа шла чуть впереди мужа-короля. Я лицезрела королеву Милицу, которая, по слухам, колотила супруга и принимала за него все политические решения. За ними покорно следовал мальчик одного со мной возраста в форме адмирала – золотой кортик колотился по бедру, а по личику текли струи пота. То был наследник престола Кароль.

– Боже мой, – проронила матушка, покорно склоняясь перед королевской четой, – Костя, я бы могла быть рядом с ним! Папенька желал, чтобы я стала его женой! Как мне повезло, что я встретила тебя!

Мы с Николя громко расхохотались, чем привлекли внимание не только собравшейся публики, но и королевской четы. Милица, вышагивая, как прилежный солдат на плацу, подошла к нам, с треском сложила огромный розовый зонтик, который до этого гордо реял над ее плоской, как блин, шляпой, и на отвратительном французском с сильным немецким акцентом (она была родом из Германии) сказала, обращаясь к моей матушке:

– Мадам, вы должны лучше воспитывать своих отпрысков!

Я ловила на себе сочувствующие взгляды людей – судя по всему, пока король с королевой пребывали в Варжовцах, все отдыхающие были вынуждены мириться с трудностями.

– Мы и так хорошо воспитаны, – заявил мой братец, который никогда не лез за словом в карман. Подумав, Николя добавил наглым тоном: – Мадам…

Милица, уже поворотившаяся к нам пышным задом, украшенным гигантским бантом, медленно вернулась в исходную позицию. Ее и без того похожее на маску лицо напряглось, глазки превратились в щелочки, на бледных щеках заиграл чахоточный румянец. В молодости Милица считалась одной из самых красивых дам Старого Света, однако в тот момент ей было за сорок, и время не пощадило королеву.

– Что ты сказал? – прошипела она и ткнула Николя в грудь острым концом зонтика. – Наглый мальчишка, как ты смеешь! Павел!

Король, подобно собачонке, прибежал на ее зов. Я рассмотрела герцословацкого властителя вблизи – ему было лет сорок пять или чуть больше, но выглядел он дряхлым стариком: морщинистые мешки под глазами, покрытый красными прожилками нос, трясущиеся синеватые губы. О Павле шептались, что, доведенный до отчаяния несносным характером Милицы, он хорошо закладывает за воротник.

– Дорогая, – произнес скороговоркой король, оттаскивая супругу от Николя, – нам пора. Не надо скандала, прошу тебя! Чего ты привязалась к ребенку, об этом завтра напишут во всех газетах Европы! Милица, – застонал король Павел, – мы же пытаемся превратить Варжовцы в Ривьеру, а после твоей дикой выходки никто больше не захочет сюда приезжать! И тогда у нас не будет денег на твои наряды!

Папенька, набрав в легкие воздуха, открыл рот, чтобы ответить на вопрос королевы, но его опередила maman. С легкой улыбкой она сказала, обращаясь к Павлу:

– Ваше величество, а вы изменились за прошедшие годы.

– Что? – остолбенела Милица. – Павел, это что, твоя пассия? Не потерплю, всех в тюрьму, а завтра на эшафот!

Король, как будто не заметив нелепой реплики супруги, спросил у матушки:

– Мадам, я имею честь знать вас? К сожалению, не припомню, в последнее время память стала подводить меня…

– Ваше величество, я едва не стала вашей женой, – продолжала матушка.

Король повел бровями, задумался, морщины избороздили его лицо, и он воскликнул:

– Эврика! Вы – княгиня Зинаида Валуйская! Как же я рад вас видеть!

Я поверила словам короля и еще раз порадовалась тому, что матушка не подчинилась воле деда и не вышла замуж за властителя Герцословакии.

Инцидент был исчерпан, Павел пригласил нас к себе в летнюю резиденцию, несмотря на отчаянные попытки Милицы не допустить этого. Тем же вечером мы посетили Любомировичей. Милица сказалась больной, и король был вынужден извиняться:

– Моя супруга страдает нервическими припадками…

Из дальних комнат дворца послышались звуки бьющейся посуды и дикий вопль королевы:

– Остолопка, я же велела тебе принести не кофе, а какао! Пошла вон!

В гостях у Павла была его младшая сестра, герцогиня Елена. Она не так давно трагически потеряла супруга, французского аристократа, и вместе с двумя сыновьями вернулась в Герцословакию. Старший из ее сыновей, Венцеслав, нескладный подросток лет тринадцати, угрюмо сидел на стуле, исподлобья рассматривая свои длинные загнутые ногти. Его брат, Кристиан, на год или два старше меня, был полной ему противоположностью – веселый, озорной и смешливый.

Ужин без Милицы прошел на редкость хорошо: король воспрял духом, много шутил, а лакей постоянно подливал ему в бокал отличного красного вина. Павел вспоминал свою молодость, годы обучения в юнкерском училище в Петербурге и, смахивая слезу, несколько раз заметил:

– Ах, княгиня, отчего вы не согласились стать тогда моей женой? Возможно, все было бы сейчас совсем, совсем иначе!

Мне стало жаль короля: его семейная жизнь оставляла желать лучшего. Павел провальсировал с матушкой, и я видела, как papa взирает на них с нескрываемой ревностью. В шутку король заметил, обращаясь к папеньке:

– Граф, я так вам завидую!

Нас, детей, отправили в сад, где мы принялись резвиться. Мы играли в прятки, и Венцеслав, отыскав меня за одной из мраморных статуй, впился мне острыми ногтями в плечо и прошипел в лицо:

– Ты знаешь, что обезглавленное человеческое тело в состоянии сделать несколько шагов?

Закладка:

Мне пришлось столкнуться и с негативными отзывами – в солидных газетах солидные журналисты в своих статьях подвергли мое решение уничтожающей критике. Меня заклеймили «княжной-репортершей», но это только подхлестнуло всеобщий ажиотаж. Чем сильнее меня ругали и чем жестче были нападки на «Королевского Сплетника», тем большее число герцословаков становилось нашими читателями.

Из Парижа пожаловал Клод-Этьен, который умолял меня вернуться, заклиная, что любит меня, и уверяя, что не будет ко мне суров и простит мою детскую выходку с бегством в день свадьбы.

Герцогу де Мартиньяку пришлось вернуться обратно ни с чем: я объяснила Клоду-Этьену, что не люблю его и не смогу никогда полюбить. Меня рассмешил аргумент Клода: «Но, дорогая Зинаида, ведь я – миллионер!» Именно так мы и озаглавили статью, которая украсила первую страницу «Сплетника» днем позже.

Матушка написала мне длинное письмо, в котором умоляла передумать и бросить недостойное занятие. Я ответила ей, что не намерена возвращаться в Париж. И только Николя, получивший британское подданство и выставивший свою кандидатуру в палату общин, прислал мне телеграмму из Лондона: «Одобряю. Восхищаюсь. Целую».

Журналистская профессия оказалась не такой легкой, как это мне представлялось. «Королевский Сплетник» выходил пять раз в неделю, а это значило, что зачастую приходилось трудиться по двадцать часов в сутки. После войны в Экаресте одно за другим возникали новые издания – страна переживала небывалый бум, состоятельным горожанам хотелось тратить деньги на развлечения и приблизиться к аристократии хотя бы тем, чтобы смаковать скандалы из жизни высшего света. Даже зажиточные крестьяне, которые превратились в фермеров и начали использовать новое чудо техники – трактор, становились подписчиками на столичные газеты, желая, чтобы их дочки были в курсе последних экарестских новостей и веяний моды.

Мои статьи, вначале написанные на корявом герцословацком, проходили придирчивую цензуру в каморке главного редактора. Я уже представить себе не могла, как же я раньше обходилась без режущей правду-матку Ганны, весельчака Поликарпа и нежно краснеющего Рудольфа. Мы быстро преодолели начальную скованность, я запретила именовать себя на «вы» и «вашим сиятельством»: если кто-то и называл меня княжной, то в шутку.

К концу 1922 года тираж «Королевского Сплетника» увеличился почти в пять раз, у нас появилось небывалое число подписчиков не только в столице, но и по всей стране.

– Нас признали самым успешным изданием уходящего года! – с гордостью заявил Рудольф. – Долги почти выплачены…

Команда «Королевского Сплетника» приуныла – они знали, что мой годовой контракт истекает. Я приняла решение и оповестила своих друзей:

– Южная Америка может и подождать. Я остаюсь!

Мои слова были встречены бурной овацией, и проницательная Ганна Крот шепнула:

– Просмотри на нашего главного редактора – как ты думаешь, почему он так радуется тому, что ты продолжишь у нас работать?

– Это поможет «Сплетнику» сохранить ведущие позиции, и, кроме того, Рудольфу не надо платить мне пять тысяч золотом, – ответила я.

Ганна отмахнулась:

– Княжна, иногда ты поражаешь меня полным отсутствием чутья! Руди по уши в тебя влюблен!

Слова Ганны заставили меня смутиться. Я и предположить не могла, что рыжеволосый Рудольф испытывает ко мне подобные чувства. Иногда я ловила на себе его пристальный взгляд, но никогда не связывала это с влюбленностью.

1923 год начался с тревожных новостей – состояние здоровья молодого короля Кароля, сына Павла и Милицы, резко ухудшилось. После убийства Павла в 1914 году малолетний Кароль взошел на престол. Я помнила его худосочным печальным подростком, который всегда находился в тени могущественных родителей. Но судьба распорядилась иначе: короля Павла застрелил студент-революционер, истеричную Милицу, которая мечтала из регентши превратиться в единовластную правительницу, в результате дворцового переворота лишили влияния на сына и заточили под домашний арест в одном из дворцов у моря.

Король Кароль был всего на полтора года старше меня, он всегда отличался болезненной конституцией и склонностью к чахотке. В феврале 1923 года он лишился чувств во время церемонии принятия верительных грамот у вновь аккредитованных послов, по столице поползли мрачные слухи о том, что Кароль неизлечимо болен. Я выяснила, что короля тайно навестили несколько медицинских корифеев.

В один из мартовских вечеров, когда мы дружно работали над очередным выпуском «Королевского Сплетника» (на первой полосе должна была появиться статья о вулкодлаке, который наводит ужас на жителей горных селений), в редакцию заявилась странная процессия: двое гвардейцев сопровождали пожилого господина в собольей шубе и с цилиндром на голове. В незваном госте я узнала гофмаршала королевского двора.

Я заметила, как перепугались мои коллеги – всем было известно, что королевский двор очень серьезно относится к публикациям о состоянии здоровья молодого монарха и преследует всех, кто публикует сплетни на этот счет.

– Княжна Зинаида Валуйская? – произнес гофмаршал, посверкивая моноклем в глазу.

Когда я ответила утвердительно, он передал мне большой конверт из желтоватого пергамента с сургучной печатью и королевским вензелем.

– Его величество король Кароль просил меня передать вам это послание и дождаться вашего ответа! – отрапортовал он.

Я разорвала плотный пергамент и извлекла лист с личным гербом короля Кароля. На нем крупным детским почерком было начертано следующее: «Дорогая Зинаида! Прошу Вас оказать мне честь и посетить меня сегодня во дворце – господин гофмаршал любезно согласился сопроводить Вас. Надеюсь, Вы не откажете в подобной безделице мне, поклоннику Вашего несомненного таланта. Кароль Любомирович».

Рудольф из-за моего плеча заглянул в письмо, я посмотрела на гофмаршала.

– Мне потребуется некоторое время, чтобы привести себя в порядок, я не могу предстать перед глазами его величества в таком виде, – ответила я.

Гофмаршал снисходительно ответил:

– Княжна, его величество велели мне не терять времени и доставить вас прямиком из редакции во дворец. Это – сугубо частный визит, поэтому вопросы придворного этикета не играют большой роли.

Мы спустились на улицу, где нас ожидал огромный черный «Даймлер» с плотными занавесками на окошках и королевским штандартом на дверцах. Гофмаршал любезно пропустил меня первой в салон. Мы отправились в путешествие по ночному Экаресту.

Я решила не задавать вопросов. Вскоре мы въехали на дворцовую площадь, на которой возвышалась колонна, увенчанная крестом, и разноцветными огнями сиял Новый дворец. Мы свернули и подъехали к одной из боковых лестниц. Едва автомобиль затормозил, дверца распахнулась – предупредительный лакей в ливрее, низко склоняясь, приветствовал меня.

Мы поднялись по казавшейся нескончаемой мраморной лестнице, миновали решетчатые двери, около которых несли караул гвардейцы, и попали в залитый электрическим светом холл-колоннаду. Гофмаршал, избавившись от шубы и цилиндра и оставшись во фраке, который пересекала красная лента с орденами, обратился ко мне:

– Несмотря на поздний час, княжна, его величество готов дать аудиенцию. Я провожу вас в его апартаменты.

Резиденция герцословацких королей была выстроена по образу и подобию Зимнего дворца – та же роскошь, великое множество парадных залов, украшенных шедеврами изобразительного искусства и мраморными статуями, и строгие военные, которые охраняли покой короля.

Мы прошествовали по нескончаемой анфиладе апартаментов и наконец оказались на обитаемой половине – именно там располагались покои Кароля. Двойные зеркальные двери, подле коих дежурили гвардейцы, раскрылись, в приемной нас встретил пожилой секретарь в мундире.

– Княжна Валуйская прибыла, – произнес гофмаршал.

Секретарь приветствовал меня поклоном, затем поднял трубку золоченого телефона и почтительно произнес:

– Ваше величество, княжна на месте. Всенепременно, ваше величество!

Повесив трубку, он сказал:

– Его величество ожидает вас, княжна!

Я мельком взглянула на себя в зеркало и нашла, что выгляжу сносно – я уже много лет не бывала на аудиенциях у монархов, и предстоящее немного пугало меня. Зачем я понадобилось Каролю?

Двери распахнулись, я проследовала в полутемную комнату. Двери немедленно за мной закрылись, я почувствовала, как жара обволакивает меня – на улице было прохладно, однако не до такой степени, чтобы топить. В апартаментах короля пылало сразу несколько каминов.

Я замерла на пороге, из кресла с высокой спинкой, которое стояло около одного из каминов, с трудом поднялась фигура и подошла ко мне.

– Добрый вечер, княжна, – услышала я тихий голос. Передо мной стоял король Герцословакии Кароль Седьмой.

Закладка:

– Господин старший инспектор, я думал…

Лемм больно ударил молодого человека по плечу и заметил:

– Ты что, молокосос, не понял: думать – это моя прерогатива. Ты – стажер, то есть ноль, полное ничтожество, зубочистка, коврик для ног, рулон туалетной бумаги. Будешь делать то, что скажу, или я дам тебе такую характеристику, что о работе в полиции можешь навсегда забыть. Ишь, распустил тебя Кранах. Вулка я как-нибудь и без твоей помощи поймаю, желторотый птенец!

Марек понял, что новый шеф разительно отличается от старого.

– Ну, живо, придурок, за сигаретами! Вернешься и поедешь в прачечную. А потом моя жена хотела закупиться.

Лемм сунул Мареку мелкую купюру и величаво удалился. Стажер, постояв и подумав, отправился в кабинет инспектора Кранаха. Тот выгребал из ящика стола личные вещи и складывал их в большой картонный ящик.

– Ну что, тебя тоже пропесочили? – спросил Кранах. – Эй, смотри не зареви, стажер! Теперь твоим шефом станет этот надутый индюк Лемм. Он, как и все позеры, умеет подать себя, а работу за него выполняют другие. С удовольствием посмотрю, как он сядет в лужу. Он уже определил тебе сферу деятельности?

– Табачный киоск, а потом прачечная и супермаркет с его женой, – уныло ответил Марек. – Господин инспектор, может, вы сумеете сделать так, чтобы…

– Не сумею, – швыряя в ящик бумаги, зло ответил Кранах. – Меня как пить дать уволят. И если этот напыщенный генерал думает, что сумел нейтрализовать меня, отобрав табельное оружие и удостоверение, то он ошибается. Я продолжу расследование!

– Но если об этом станет известно… – протянул Марек с испугом.

– Об этом не станет известно! – сказал зловеще Кранах. – Ведь так, мой юный друг? Лемм страдает двумя неизлечимыми пороками – раздутым самомнением и непроходимой глупостью. А это смертельная комбинация. Ты будешь работать у него мальчиком на побегушках, Марек, а заодно поставлять мне информацию о том, что предпринимает этот осел.

Марек кивнул. Инспектор подхватил ящик с бумагами и весело сказал:

– Когда я презентую начальству Вулка на серебряном подносе, им не останется ничего иного, как восстановить меня в прежней должности, – победителей не судят. И ты мне в этом поможешь, Марек! А пока отправляйся в прачечную, я позвоню тебе сегодня вечером, чтобы узнать о последних событиях!

И, оставив озадаченного стажера в пустом кабинете, Фердинанд Кранах отправился в свой первый за последние десять лет отпуск.

Дана

23 – 25 ноября

Автомобильчик подпрыгнул на колдобине, я, ударившись о потолок головой, вскрикнула, а Кира, сидевшая справа от меня, произнесла заговорщическим тоном:

– Вот она, тюрьма особого назначения № 183!

Мы вывернули из-за скалы, и я увидела вдалеке огромное бетонное здание, чем-то напоминающее замок или крепость. Профессор была права – мы подъезжали к тюрьме. Именно в ней в коммунистические времена приводили в исполнение смертные приговоры – в Герцословакии имелось всего два подобных заведения: одно – недалеко от Экареста, второе – в труднодоступной горной местности. Климовича расстреляли в ночь с 24 на 25 декабря 1985 года в заведении, к которому нас нес автомобиль.

Профессорша задействовала все свои связи, чтобы договориться о встрече с начальником тюрьмы.

Виолетта, несмотря на мою усиленную агитацию, сопровождать нас отказалась, сославшись на занятость на работе и простуду. Она и в самом деле кашляла, хотя я понимала: будь я на месте Виолетты, то не захотела бы отправиться на экскурсию в тюрьму, где был расстрелян мой отец-маньяк. Или он все еще жив?

Мы добирались до крошечного провинциального городка по железной дороге, на вокзале нас встретил небольшой автомобильчик грязно-зеленого цвета, за рулем которого сидел пожилой военный. Тюрьма располагалась в горах, и попасть туда можно было только по закрытой трассе.

Пока мы пыхтели по горам, я наслаждалась потрясающим видом. Что ни говори, а Герцословакия – красивейшая страна! Кира, следуя своей привычке, без умолку болтала.

– А вы знаете, что в этой местности до сих пор верят в вулкодлака? – спросила она меня внезапно.

Каждому в нашей стране известны эти сказки, ставшие частью народного эпоса. Так же, как Румыния стала заложницей графа Дракулы, так и мы страдаем от легенд про князя-вулкодлака, который на протяжении многих столетий пьет кровь и поглощает плоть невинных поселянок. Это позволяет поселянам неплохо зарабатывать на продаже китча: пластиковых фигурок монстра, портретов князя, коктейлей с дурацким названием «Эликсир оборотня». Здешние жители сами раздувают страхи и распространяют бредни. Пиар, он и в Африка пиар!

Шофер многозначительно заметил:

– А что в него верить? Он ведь на самом деле существует!

Я фыркнула, профессор прошептала мне на ухо:

– Лучше с ним не спорить! Вулкодлак – гордость этих краев. Как на Диком Западе развит культ ковбоя, так здесь все верят в вулкодлака.

– Он едва не разорвал меня самого в клочья, – продолжал шофер.

Он снял фуражку, и я увидела странный зигзагообразный шрам, который пересекал его лысую голову.

– Это след от его когтя. Мне в ту пору было двенадцать. Голодные времена были, вот и пришлось питаться за счет браконьерства. Все у нас знают, что в горы ходить нельзя, но когда жрать нечего, о страхе забываешь. Как-то отправился я со своим другом под вечер проверить силки, которые мы днем раньше на глухарей поставили. Осень была, уже темнеть начинало. Жутко нам, а делать нечего – дома сестренки и братишки плачут, есть хотят. Вот идем мы по лесу…

Я уставилась в окно, испытывая неведомый страх. Густые леса, покрывающие черные горы, которыми я только что восхищалась, навевали на меня беспокойство.

– …и слышу вдруг треск, как будто кто-то тяжелый ветки ломает. Ну, думаю, напоролись мы на медведя или, что хуже, на волчицу. Разорвут нас дикие звери. Кличу я своего друга. Если б я знал, что нас ожидает…

Шофер, с непонятным удовольствием пересказывавший свою историю, наверное, в тысячный раз, не обращал внимания на то, хочется ли пассажирам внимать его словам или нет. Профессорша задремала, и я порадовалась ее способности уходить от реальности столь тривиальным способом. Голос шофера журчал.

– …Боже, и тогда эта тварь ко мне обернулась! Я думал, что это волк – но то был монстр исполинского роста, метра два с половиной, покрытый шерстью и на двух ногах, а морда у него была волчья! И вся в крови! Красные глаза мерцали, как рубины во тьме, он протянул ко мне когтистую лапу, которой только что оторвал голову моему другу. Я понял, что он растерзает и меня! Но жить-то хочется, вот я и бросился бежать по бурелому, а позади меня хруст и вой – волкодлак меня преследует!

Автомобиль тряхнуло, Кира проснулась и, сладко потянувшись, спросила:

– Что, мы уже подъезжаем? Кажется, осталось совсем немного?

– …лапой сшиб с меня картуз, я упал, а чудище надо мной склонилось. Из пасти у него мне на лицо слюна, смешанная с кровью, капает, глаза уже не красные, они, как стеклышки в калейдоскопе, цвет меняют. И смрадом от него несет, как из разрытой могилы. Монстр завыл на луну, лапами схватил меня за шею, зубы у него щелкают, вот-вот оторвет мне голову. И я крестик, который в руке зажат был, сую ему в пасть. Видимо, молитвы мои были услышаны, и Господь надоумил меня верно поступить. Вулкодлак отшатнулся, из пасти у него дым повалил, сначала белый, а потом черный. Чудище на месте закрутилось, как юла, и воет так жалобно и страшно. Тут же вой этот волки подхватили, что в лесу были, я побежал прочь, сам не знаю, как в темноте дорогу в деревню нашел. Меня родные не узнали – я весь поседел! А мать когда меня осмотрела, то на голове рану глубокую нашла, от когтя вулкодлака. Меченный я им, значит. А волосы у меня начали выпадать, когда мне шестнадцать стукнуло, священник сказал, что это Бог так хочет, дабы все видели – я победил вулкодлака!

Профессорша, зевнув, заметила:

– Милейший, благодарим вас за увесистую порцию тошнотворного местного фольклора, но эту историю я в разнообразных вариациях слышала уже, как минимум, две дюжины раз, когда посещала ваши края. И каждый утверждал, что одолел вулкодлака. Так сколько же у вас вампиров – я думала, что всего один, а если всем верить, тут прямо фабрика по их конвейерному производству. Кстати, можете прикрыть свою лысину, сдается мне, что это не след от когтя вулкодлака, а шрам от бутылки, которой вас угостили в пьяной драке.

Шофер пробормотал что-то, я уловила:

– Трандычиха чертова, сразу видно, из столицы приперлась.

Автомобиль приблизился к зданию тюрьмы. Меня поразили ее размеры – я и представить не могла, что в нашей стране требуется большое количество пенитенциарных заведений. Скверная привычка сажать за любой проступок, которую привили нам короли и диктатор Хомучек, была неискоренима и, кажется, в эпоху «повальной демократии» переживала ренессанс.

Закладка:

Окружающие с сочувствием посмотрели на меня. Внезапно ожил телефон.

Все разом смолкли и уставились на меня. Чего они хотят?

– Дана, – кашлянул один из полицейских, – возьмите трубку.

– Не хочу! – упрямо ответила я. – Сейчас половина первого, кто мне может звонить так поздно…

Я осеклась, понимая: звонить может только Вулк. Бледнея от ужаса, я ледяными пальцами схватила телефонную трубку и просипела:

– Слушаю вас!

– Дана, как дела, тебе и твоим гостьям понравился мой шоколадный кексик? – донеслись до меня трели Веточки. – Сколько ты сегодня выкурила? Ты обещала, что будешь сокращать в день на одну сигарету!

Впервые в жизни я подпрыгнула от радости, услышав голос своей помощницы. Полицейские делали мне страшные глаза, приказывая завершить разговор. Наспех распрощавшись с Веточкой, я повесила трубку.

Он тотчас зазвонил вновь. Недалекая малышка все еще хотела узнать, пришлись ли нам по вкусу ее заварные пирожные. Я подняла трубку и сказала:

– Дорогая, пирожные тоже замечательные, просто пальчики оближешь. Но тебе пора баиньки, так что…

–Я только начинаю свой трудовой день, Дана!– прошелестело в трубке, и я со всего размаху брякнулась в кресло. Полицейские показали мне большой палец – мол, это Вулк, и один из них прошептал:

– Держите его на связи как можно дольше!

От меня требовалось ни много ни мало: всего лишь беседовать с маньяком, который грозился вынуть мне сердце!

– Кто это, ты, мамочка? – выпалила я первое, что пришло в голову.

В трубке что-то пискнуло, шепелявый голос произнес:

–Не прикидывайся дурой, Дана. Ты знаешь, кто я. Меня зовут Вулк!

Я закрыла глаза. И почему я обладаю странной способностью притягивать к себе умалишенных? Сначала неврастеничные друзья, затем ипохондрик муж, и вот – Вулк!

– Я вас слушаю, – пролепетала я и схватила со столика долото. – Чего вам надо?

Не знаю, как следует разговаривать с убийцами, но, вероятнее всего, не так, как делала это я, потому что Кира схватилась за голову и осела на ковер, а полицейские вытаращились на меня.

–Мне нужно твое сердце, Дана, и я получу его, – прохрипел Вулк. –Я убью тебя, потому что я всемогущ! Знаешь, где я нахожусь сейчас?

– Не знаю и знать не хочу, – вырвалось у меня.

–Я нахожусь в квартире новой жертвы!– проквакал Вулк. –Желаешь услышать ее? Насладись ее последними словами!

В трубке раздались шорохи, и я услышала тонкий женский голос:

– Боже, помогите мне, умоляю! Он хочет убить меня! Прошу…

Голос смолк, и я снова услышала шепот Вулка:

–Убедилась в том, что мои намерения серьезны? Как же приятно водить за нос полицию, Дана! Стоило мне позвонить и намекнуть, что я хочу прикончить великую радиоведущую, как все стадо баранов устремилось к тебе! Наверняка в твоей квартире толпится все полицейское управление Экареста. Я однажды проделал такое с тупицей Леммом. Теперь я могу, ничего не опасаясь, приняться за самое ужасное убийство!

Полицейские колдовали над аппаратами, я чувствовала, что пот льет с меня градом. Так страшно мне не было даже в школе, на выпускном экзамене по алгебре, когда я на три минуты вышла в туалет и, сидя на крышке унитазе, судорожно просматривала конспекты, предварительно спрятанные в сливном бачке.

–Рассказать тебе, что я сделаю с ней? Я взрежу ей живот и…

– Заткнитесь, извращенец! – закричала я, готовая швырнуть трубку.

–Тебе не нравится мой рассказ?– прошелестел Вулк. –Ну что же, тогда я поведаю тебе о том, что я сделаю с тобой, Дана! Я не только вырву у тебя сердце, но, как и предателю Траяну, отрежу голову, вырежу глаза и пошлю их твоим родителям.

– Он на юго-западе Экареста, – прочитала я по губам реплику одного из полицейских. – Еще сорок-пятьдесят секунд, и мы узнаем номер. Задержите его!

–Мне пора приниматься за работу, – заявил маньяк. –До скорой встречи, Дана!

Я поняла, что он вот-вот положит трубку. По нахмуренным лицам полицейских было видно, что номер они еще не определили. Внезапно в трубке что-то заскрежетало, я услышала дикий вопль и хрипы. Вулк совершил очередное убийство, и я стала его свидетелем по телефону! Слезы полились у меня из глаз. Несчастная женщина, над которой он сейчас измывается, как же мне жаль ее!

– Прошу вас, я ударила его отверткой, – раздался в трубке слабый женский голос. – Спасите меня! Он еще жив, он пытается подняться, я не могу…

– Адрес! – закричала я, воспрянув духом. Жертва оказала Вулку сопротивление! – Назовите адрес!

Ответа не последовало, в трубке послышались далекие стоны и утробные завывания.

– Номер определен, – воскликнул кто-то из полицейских. – Зарегистрирован на некую Виолу Бранднер. Вот и ее адрес: улица Рембрандта, дом 39, квартира 166. Это в Юго-Западном округе столицы!

Трубка запела короткими гудками. Я завопила:

– Ей нужна помощь! Она его ранила, но Вулк все еще жив!

Полицейские засуетились, загремели команды по рациям, которые обязывали все патрульные машины нестись на улицу Рембрандта. Интерес ко мне мгновенно пропал. Я схватила за руку профессоршу и Виолетту и сказала:

– Живо за мной, дамы! Моя машина ждет в гараже! Мы отправляемся на встречу с Вулком!

Спустившись в подземный гараж, мы уселись в мой автомобиль и понеслись по улицам ночного Экареста. Мы следовали за одной из полицейских машин, которая, оглашая окрестности воем сирен, летела в направлении юго-запада. Игнорируя правила дорожного движения, мы сопровождали ее.

– Вам туда нельзя! – ринулся нам навстречу полицейский, когда мы, бросив машину на улице, заспешили в подъезд высотного дома. Но разве он мог устоять перед тремя разъяренными женщинами? Я заметила небритую физиономию инспектора Кранаха. Наступив ему на ногу, я завопила:

– И где вы шлялись, инспектор? Вместо того чтобы ловить Вулка, вы пропадаете неизвестно где!

Кранах сверкнул глазами и, вытащив из кобуры пистолет, процедил:

– Я что, должен испрашивать у вас разрешение, госпожа радиобалаболка? Я встречался с информатором. Вам нечего здесь делать. Я всем займусь.

– Какое редкостное хамство! – закричала я и еще раз со всей силы наступила Кранаху на ногу. Он болезненно поморщился. – Вы прибываете к самому финалу, чтобы пожинать лавры победителя, инспектор. А это я беседовала с Вулком, отвлекала его внимание, и именно благодаря этому женщине удалось ударить его в спину отверткой!

– Вас наградят почетной грамотой за добровольную помощь столичной полиции, – нагло ответил он и побежал вверх по лестнице. Мы последовали за ним. На седьмом этаже, около двери, обитой рыжей клеенкой, с белыми цифрами «166» толпились полицейские. Кранах, держа пистолет наготове, ногой выбил дверь. Полицейские ввалились в квартиру, мы последовали за ними.

Миновав небольшой коридор, мы попали в зал. Я заметила в мягком кресле сгорбленную женскую фигуру в потрепанном махровом халате – несчастная прижимала к окровавленной груди ладони и хрипела.

А на выцветшем ковре, лицом вниз, лежал Вулк – субъект в черном плаще с алой прокладкой, широкополая шляпа валялась рядом, видимо, сбитая во время борьбы. Лицо Вулка было затянуто черной шерстяной маской, а в правой руке в перчатке он сжимал окровавленный скальпель. Из-под левой лопатки Вулка торчала желтая рукоятка отвертки.

– Женщина еще жива, но она потеряла очень много крови, – сказал один из полицейских. – Срочно прислать сюда врачей, ее нужно немедленно доставить в реанимацию. Он нанес ей серию ударов скальпелем в живот и в область груди. Судя по всему, задеты печень и легкие.

Профессорша схватила меня за руку и прошептала:

– Боже, вот он, Вулк! Но кто же он на самом деле?

Виолетта прислонилась к косяку и неотрывно смотрела на распластавшееся тело маньяка.

– Что делают посторонние на месте преступления? – спросил кто-то, но Кранах резко ответил:

– Оставьте их в покое, они со мной!

Он склонился над Вулком и сказал:

– Он мертв. Последняя жертва засадила ему в сердце отвертку. О, Вулк! Вот ты и мертв – на этот раз наверняка!

– Инспектор, – воскликнула я, – создается впечатление, что вы необычайно трепетно относитесь к Вулку. Вы должны вообще-то быть ему признательны, ведь благодаря Вулку ваши противники мрут, как мухи. Еще бы, ведь он оказал вам огромную услугу, избавив от двух лютых врагов – тщеславного старшего инспектора Патрика Лемма и беспардонного журналиста Траяна Бурмистрова.

Кранах, только хмыкнув, ногой перевернул тело Вулка, а затем резким движением сорвал с его лица шерстяную маску.

Ахнув и переглянувшись с профессоршей, я уставилась в лицо Вулка. Я никак не могла поверить своим глазам, ведь кровавым убийцей Климовичем оказался…

Княжна Зинаида Валуйская

Шумиха, которая поднялась после получения мною сердца от Вулка, увеличила тираж «Королевского Сплетника», и Рудольф был очень этому рад. Я же не могла думать ни о чем другом, как об убийце, который бродит по Ист-Энду и лишает жизни несчастных девиц, вынужденных продавать свое тело за гроши.

Закладка:

Двумя днями ранее были арестованы инспектор Фердинанд Кранах и доктор Виолетта Лурье. Они оказались братом и сестрой – у них был один и тот же отец, Вулк Климович. Фердинанд был сыном одной из многочисленных любовниц маньяка, дамы по имени Эльзбешка, с которой тот предавался греху в промежутках между убийствами – мерзкий Вулк, как мне было давно известно, притягивал к себе женщин, словно банка с повидлом – мух. Кости в багажнике стопроцентно идентифицировали как останки Климовича, которые, как призналась Виолетта на допросе, покоились в течение последних двадцати лет на ее даче под Экарестом.

Инспектор упорно отказывался от сотрудничества со следствием, но картина складывалась следующая: в начале января 1986 года, через несколько дней после побега из тюрьмы, Климович добрался наконец до столицы, где обратился к двум женщинам, которых когда-то любил и которые любили его – Мартине, матери Виолетты, и Эльзбешке, матери Фердинанда. Если верить Виолетте, ее мать и матушка Фердинанда познакомились во время процесса над Вулком. Климович угрожал им, заявляя, что если они не укроют его от полиции, то он убьет их. Маньяк просчитался – привезя Вулка на дачу матери Виолетты, женщины приняли решение избавиться от него. Они напали на Вулка и совместно убили его при помощи молотка и садовой тяпки. Сообщать в полицию об этом они не стали, ибо их официально известили о том, что Климович был расстрелян. Женщина закопали мертвеца в подвале дачи и поклялись, что никто и никогда не узнает об этом. Виолетта и Кранах страдали из-за того, что их отцом был Вулк Климович, они ненавидели его и одновременно обожали. Наверняка именно это в итоге и привело к тому, что они решили объединиться и повторить убийства, приписав их Сердцееду и Климовичу.

Около дома инспектора был обнаружен гараж, в котором находился старый «Паккард»: салон автомобиля, кстати, принадлежавшего Фердинанду и, по его уверению, проданного им несколько лет назад, был забрызган кровью – в нем Кранах совершил одно из убийств. Там же нашелся плащ, шляпа и саквояж с хирургическими инструментами. Инспектор упорно молчал, отрицая более чем очевидную вину, и пока еще не была ясна роль Виолетты во всей истории – только ли знала докторша о деяниях сводного брата или принимала в убийствах деятельное участие?

…Я внимала божественной музыке Пуччини и, улыбаясь, думала о том, что без моего деятельного участия Кранаха и Виолетту не задержали бы. Как ловко они всех обманывали – она играла роль несчастной дочери маньяка, боящейся собственной тени, а он изображал преследующего убийцу полицейского!

Кранах, не в состоянии устоять перед своими садистскими наклонностями, заодно избавился и от Траяна Бурмистрова, и от старшего инспектора Лемма – и того и другого он ненавидел всеми фибрами души. А потом, наверняка не без помощи Виолетты, они презентовали публике фальшивого Вулка – беднягу профессора Штайна, ставшего козлом отпущения. Вулк, то есть Кранах, который в тот день «встречался с информатором», все организовал, а потом позвонил мне и намеренно долго говорил различные гадости, прекрасно зная, что полиция засечет номер и установит адрес и, соответственно, обнаружит «маньяка» – профессора, загодя убитого инспектором. Кранах рассчитывал, что снова станет героем и сможет снискать лавры полицейского, положившего конец бесчинствам Вулка, а Виолетта займет место директора института!

Не исключаю, что и Кира была чем-то полезна следствию, хотя она больше путалась под ногами, чем помогала полиции. Она вознамерилась писать новую книгу, теперь уже о Кранахе и Виолетте.

Зазвонил телефон, я поднесла трубку к мокрому уху.

– Даночка, – завибрировало в трубке контральто Киры. – Я на пути к вам с подробностями о допросе наших голубков. Виолетта только что созналась в том, что помогала Кранаху – адвокат уговорил ее пойти на сделку с правосудием. За чистосердечное признание и обличающие Кранаха показания обвинение будет настаивать на тридцати годах, а не на пожизненном заключении без права помилования.

– Бедняжка Виолетта, – процедила я. – Как мне ее жаль, слов нет! Она это заслужила, дочь маньяка! А ее братец получит на полную катушку и никогда не покинет стен тюрьмы?

– Похоже, что так, – заметила профессорша. – Он отказался от услуг адвокатов и намерен защищать себя самостоятельно. Кранах – крепкий орешек, он не желает признавать своей вины. Так вы не возражаете, Даночка, если я навещу вас?

Менее всего мне хотелось встречаться с говорливой профессоршей, но я любезно ответила:

– Приезжайте, Кира Артемьевна, нас ждет отменный ужин!

Я завершила разговор и погрузилась в теплую воду. Еще пять или десять минут… Телефон снова зазвонил, я, проклиная Киру, которая обладала ужасной привычкой звонить несколько раз подряд, сообщая то одно, то другое, сняла трубку и сказала:

– Кира Артемьевна, все остальное вы можете поведать мне, когда приедете. Уверена, что все ваши сногсшибательные новости могут подождать!

–Неужели? – проквакал в трубке знакомый голос.

Я дернулась и выронила бокал с вином, который погрузился на дно ванны и разбился. Но мне было не до таких мелочей.

–Добрый вечер, Дана!– прошелестел звонивший. –Я знаю, что ты узнала меня. Меня зовут Вулк!

– Кранах, это вы? Или это вы, Виолетта? – спросила я, цепляясь рукой за мокрую стенку ванной и напрасно силясь подняться. Черт, в пятку впился осколок бокала!

–Это Вулк!– взвыл мой собеседник. –Я же обещал, что навещу тебя и выну твое сердце, Дана.

Он мерзко захохотал, и я ощутила могильный холод. Что это значит? Кранах и Виолетта никак не могут звонить мне и говорить от имени Вулка, они же находятся в камерах предварительного заключения!

–И вот я пришел, Дана!– выдохнул мне в ухо голос. –Я уже у тебя в квартире, дорогая моя! И только что отрезал голову твоей идиотке-помощнице!

– Вы врете! – дрожащим голосом сказала я. – Вы пугаете меня, но я вас не боюсь…

Горячие слезы текли по моим щекам, меня била нервная дрожь.

–Я всего в пяти шагах от ванной… В четырех, трех, двух…

Я с ужасом увидела, как дверная ручка начала медленно поворачиваться.

– Дана, я пришел! Пришел, чтобы вынуть у тебя сердце! Ибо я – победивший смерть Вулк!

Я пронзительно завопила, телефон вылетел из рук и погрузился в воду. Дверь начала отворяться. Свет в ванной внезапно погас, и меня обступила непроглядная тьма. Дверь распахнулась, и в прямоугольнике нестерпимо яркого света я увидела темную фигуру.

–Я здесь, Дана!– загремел голос с порога ванной комнаты. –Я – Вулк!

Княжна Зинаида Валуйская

Погребение Кароля состоялось неделей позже – проститься с молодым королем пришли тысячи герцословаков. Гроб с его телом был выставлен в кафедральном соборе Экареста, и поток людей не иссякал в течение трех дней.

Венцеслава перевезли в психиатрическую клинику, где заключили в одноместный бокс: он находился под неусыпным надзором врачей. Герцогиня Елена просила Кристиана позволить ей выехать из страны, и он немедленно предоставил матери эту возможность.

Наше венчание прошло в начале февраля в домовой капелле дворца. На нем присутствовали только самые близкие и верные люди: министры нового правительства, друзья Кристиана, а также моя матушка, прибывшая из Парижа, и братец Николя – депутат английского парламента.

Священник соединил нас узами брака, и мы стали мужем и женой. Матушка, не в состоянии сдержаться, плакала, а братец после венчания заметил:

– Кто бы мог подумать, дорогая сестричка, что ты станешь королевой! Ведь когда-то maman едва не стала властительницей Герцословакии, но зато ты вышла замуж за представителя династии Любомировичей. Так что же у вас случилось, говорят, будто в ночь смерти Кароля произошло много занимательных событий?

Я поклялась, что никогда и никому не открою правду, и обманула не в меру любопытного Николя, выдумав безобидную историю. Траур длился полгода, и пятого июля состоялась коронация. В отличие от венчания это была помпезная церемония. Мое платье, изготовленное лучшими парижскими модельерами, было украшено тысячью тремястами двадцатью семью бриллиантами и двумя тысячами шестьюстами одиннадцатью жемчужинами. Я сопровождала Кристиана, облаченного в парадный мундир с золотой, усыпанной самоцветами, саблей. И ему, и мне водрузили на голову древние короны Любомировичей, после чего все присутствовавшие по старинному обычаю склонились до земли.

По красному ковру мы вышли из собора, где нас приветствовали тысячекратными криками «ура» простые герцословаки, собравшиеся для того, чтобы выразить свою преданность и любовь новому королю и новой королеве – Кристиану и мне!

Я смутно помню все события того жаркого и солнечного дня. Тяжелая золотая корона неимоверно давила на виски, в карете было чрезвычайно душно, но придворный этикет требовал мило улыбаться и неустанно махать руками подданным.