Никто

Глава 1

Я вышел из дома.

Снова приходится это делать, снова меня вынуждают.

Поплотнее закутавшись в пальто, я побрёл в сторону суда — большого здания, на крыше которого стоял десятиметровый топор — символ правосудия.

«Всё в мире решается силой» — было написано на каждом правительственном здании, так говорили всегда, от начала жизни и до её кончины. Да, мы жили с этими словами, они были нашей частью.

Но большей частью было то, что всех, кто был не способен на убийство даже во благо государства, карали топором суда.

И я был одним из них.

Человек, которому была противна сама мысль убийства. Человек, который не может избежать своей казни. Человек, мешающий обществу.

Опасный...

Безумный...

Другой...

Я такой и никакой другой. Я никто: ни семьянин, ни государственный деятель, ни воин, ни протестующий. Я просто никто.

Ненужное и лишнее пятно на картине.

Может, я даже не создание божье?

Всё может быть, всё.

Прохожие на меня не обращали внимания, я для них не существовал. Они просто проходили мимо, часто толкая меня и наступая на ноги, но они не оборачивались, просто шли дальше. В такие моменты мне приходила в голову одна мысль: «Как меня нашли? Как узнали, что я не такой как все, если меня никто не замечает?»

По обеим сторонам дороги высятся, уходя высоко за облака, дома — стеклянные, бетонные, усыпанные зеленью — в общем, всевозможные. В этих муравейниках поколениями живут семьи, некоторые члены которых ни разу не выходили на улицу, ведь надобности нет, пока время мирное, пока власти не захотят устроить ещё одну войну.

Бессмысленную войну.

Бессмысленную мясорубку.

Сотни рекламных телевизоров, висевших на домах, стоящих на столбах — да вообще где попало, лишь бы их увидели все, — снова начали транслировать призывы к оружию, мир снова готовится к войне, и, как говорит реклама, самой важной.

«Хорошо, что к этому времени я умру».

Люди всех возрастов смотрели рекламу, как заворожённые. Новорождённые перестали плакать, дети постарше — играть, взрослые — разговаривать, старики — кряхтеть.

Я шёл дальше.

Единственный, кто шёл.

Мне не было дела до будущего, у меня его не будет.

Пропаганда.

Да, пропаганда — лучшее средство для внушения, лучшее средство для войны.

Даже слова «всё в мире решается силой» — пропаганда, заложенная в людей сотни поколений назад, во времена, где война не идеализировалась, где был мир, хоть и недолгий.

Я шёл, люди смотрели. Когда я оказался напротив здания суда, реклама закончилась, и люди вернулись к своим делам, хотя все их мысли были забиты только одним — войной.

Огромный топор нависал надо мной, готовый отрубить мне голову в любую секунду, но я скрылся от него, зайдя в здание.

Внутри было тихо и воняло кровью. Я поморщился и, дыша сквозь стиснутые зубы, прошёл дальше, пока не остановился напротив стола, за которым сидел толстяк с наголо выбритой головой. Он был одет в синий пиджак, на котором в районе сердца красовался золотой знак с двумя перекрещёнными топорами.

— Как вас зовут?

— Никак, — ответил я. — У меня нет имени.

— Значит, будете Никто. Идите до конца коридора и встаньте в очередь.

Толстяк во время разговора даже не оторвал взгляд от компьютера, где играл в какие-то стрелялки.

Я пошёл в конец коридора, где собралась цепочка приговорённых к смерти по разным причинам, но чаще всего по причине отказа убивать. Всего нас, смертников, стояло штук двадцать.

Напротив нас, облокотившись о стену, стояло примерно столько же военных с автоматами наперевес, они были готовы убить нас за любую попытку к бегству и подобное.

Все знали, что из здания «суда» не выйти живым.

Двери в конце коридора приоткрылись, и смертник зашёл в комнату казни, мы продвинулись на шаг.

Некоторые смертники, не боясь получить свинец в голову, общались, им нечего терять. При этом, как я понял из их разговора, солдаты не могут нас пристрелить из-за обычного общения, ведь нужен «суд» и только потом приговор. Так сказать, подобие старого правосудия.

Передо мной стоял старик лет семидесяти и тихо разговаривал сам с собой.

— Раньше воевали за что-то: за правду, за землю, за богатство, за своё мнение, за мир, который никогда не наступал. А сейчас? Война ни за что. Даже не за деньги. Она стала смыслом жизни. Но так не должно быть! Я читал! Раньше было лучше, намного раньше, во времена первых компьютеров, во времена развития интернета, но не сейчас! Не сейчас...

Я настолько погрузился в монолог старика, что не заметил, как передо мной осталось лишь десять человек. «Раньше было лучше... Это правда? Если да, то раньше никогда не наступит».

— Мир катится к чёрту. Люди сумасшедши, люди испорчены, люди порочны и плохи. Но... Но есть и хорошие, есть и те, кто пытается всё исправить, но почти всегда они проигрывают. Безумная толпа никогда не видит свет, для них другой — значит неправильный и ненужный, даже больше — опасный.

Осталось ещё пятеро. Так мало, чтобы услышать всю речь этого старика!

— Если я так жалуюсь на нынешнюю жизнь, то почему не изменю его? Я просто не могу, никто не может. Для изменений нужны десятилетия, а в нашем случае — столетия, сотни людей, изменяющих мир, а не один сумасшедший старик. А если изменить всё в моменте? Тогда от нас ничего не останется. Миллиарды людей потеряют смысл жизни, и мы все умрём. Если выбирать между всеобщей смертью и смертью других, я выберу других.

Перед стариком остался один человек. Он не успеет всё сказать! Я не успею услышать всё, что он думает! Нет! И как назло, старик замолчал.

Через две минуты старик стоял напротив двери. Следующий он, а за ним я. Двери приоткрылись. Старик выдохнул и, прежде чем зайти в комнату, сказал, словно обращаясь ко мне:

— Но, в конце концов, это даже не важно.

Он зашёл. Я остался один.

Один со своими мыслями. Что он хотел сказать? Я знаю, что это важно, но почему? Почему?

Двери приоткрылись.

Похоже, этого я не узнаю.

Я вошёл.

Внутри ещё сильнее воняло кровью.

Посреди комнаты стояли открытые и окровавленные колодки для головы, а рядом с ними — большая корзина с головами казнённых. Сзади ко мне подошёл палач в маске и с топором на плече и, толкая, повёл меня к колодкам, в которые он меня быстро заковал. Только сейчас я заметил, что передо мной сидят два человека — оба в красивых костюмах, что надевают на официальные встречи.

— Вы приговариваетесь к казни за нарушение общественного порядка. Решение обжалованию не подлежит, — сказал один из них.

— Можете сказать ваше последнее слово, — сказал, словно на автомате, второй, но после поспешно добавил. — Но учтите, всё записывается.

— Обычный народ не виноват в том, что он убивает себе подобных, виноваты люди у власти, которые не хотят изменять устоявшийся порядок вещей. Я... я не виню никого, ведь, в конце концов, это даже не важно.

— Приступить к казни.

Топор рассёк воздух, и за секунду до смерти я услышал вой сирен.

«Мир обречён...»