Никому не отдавай

Глава 1

Дождь начался внезапно, мелкий, как пыль с неба, с той едва слышимой злобой, с какой плачет затянутое осеннее небо над российским лесом. Горохов только спину выпрямил — грибов насобирал, как на свадьбу, и уж было собрался домой, но не судьба: из-за опушки — хлопок, будто воздух вспучился, а следом — треск, скрежет, будто кто-то гусеницей танка прошёлся по небу.

Он не побежал — пошёл. Так, как идут русские мужики, когда слышат нечто странное, но не настолько странное, чтобы вот прям бояться. Шёл, шёл — и застыл.

В ельнике, прямо среди болотистого распадка, лежало нечто — чёрное, обгоревшее, дымящееся, как дохлый дракон, которого закопали в землю, а он всё ещё пытается дышать. Обломки искрились. В воздухе стояла вонь — не просто жжёной палёной проводки, а чего-то… чужого. Пластик и мясо, озон и пепел.

И был звук. Ни стон, ни писк. Словно по стеклу кто-то царапал. Но не туда-сюда, а так с нажимом, протяжно, словно это стекло было бесконечной протяжённости — и мерзкий скрежет продолжался и продолжался, и лез в голову, не в уши. Для ушей слишком высокочастотно, сам себе похвалился нахватанной эрудированностью Горохов, а для резонанса с центральным ухом — в самый раз. Он, Горохов, потом долго не мог объяснить, как понял, что надо туда залезть. Просто знал: раз есть, куда лезть, почему бы не залезть? Где наша не пропадала.

Он выломал кусок обшивки — как двери в раздолбаной «Ниве» отрываются, — и влез внутрь. Там, в полутёмной гущи кабины, было существо.

Не страшное. Уставшее. Глаз — один, но в нём была целая Вселенная. Оно не говорило, но как-то донесло до Горохова:

— «Не кричи. Не бойся. Я уже не жилец.»

А потом — протянуло ему нечто, завернутое в странную ткань, похожую на чешую и фольгу одновременно. Маленький узел. Он шевелился.

— «Это... моё дитя. Никому... не отдавай. Ни при каких обстоятельствах. Ни учёным. Ни военным. Ни даже тем, кто будет выглядеть, как я.»

Мужик взял. Потому что… а что ещё делать?

Инопланетянин умер. Глаз закрылся — и всё.

А снаружи уже слышались лопасти. Кто-то поднимался с трассы. Может, полиция. Может, армия. А может, вообще не люди, подумал вдруг Горохов.

— Куда ж я влез? Зачем я сюда полез?! — как обычно запричитал мужик, когда странное уже было сделано.

Он шагнул назад, прижал свёрток к груди — и ушёл в лес. Не бегом, но быстро. Он знал тропы. Он знал, как скрываться. Зачем только? Например, скрываться с места ДТП было чревато оказаться виновным. А свалившееся посреди леса нечто очень напоминало результат какого-то ДТП, только где-то там, на небесных просторах. Но шум винтокрылых машин где-то над лесом не давал задуматься, а просто подгонял.

— Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, — с одышкой напевал себе под нос Горохов. — Я от энэло ушёл… И от органов ушёл...

***

Свёрток был тёплый. Не обжигающе, а по-детски — как печка, на которой в деревнях обычно спали. Горохов хватко удержал свою ношу, перелезая через внезапный поваленный когда-то сосновый ствол, но сам всё же не удержался и приоткрыл свёрток всего на миг — и тут же пожалел. Нет, не от страха — просто...не на чем было глазу зацепиться.

— Среди зелёных ёлочек сосне не устоя-ать, — пропел уже порядком запыхавшийся Горохов в честь оставленного за спиной поваленного дерева.

…Глаз у ЭТОГО вроде бы был. И даже ресницы. А потом — бах — и что-то другое. То зрачки как у кошки, то сразу ресниц нет, и кожа вдруг пятнами, как у лягушки. Потом — волосы. Белые, тонкие, как паутина — и вдруг рыжие, пышные, кудрявые. Глаза то зелёные, то вовсе чёрные. Ни черт лица, ни пола, ни возраста — всё как в зыбком сне.

Горохов сдул с губ дымок пара — на выдохе — и затянул ткань обратно.

Вдруг сообразил, что за спиной у него не только гармошка, что вечно с ним по грибам да по ягодам, по дворам да по праздникам. Сунул свёрток в свой старый рюкзак, куда просто не успел загрузит грибы, и закинул на спину.

Вес был... странный. Словно не килограммы, а как будто воспоминания в мешке несёшь.

— Что же это я несу? Даже слов не подобрать, — выразил своё недоумение Горохов переделанной под текущий момент строкой песни из известного старого фильма.

Он шёл по лесу, как на автомате — по тропам, что ноги помнят лучше головы. Тяжело дыша уже, но всё же шёл быстро. Лишь ветер шелестел над верхушками, да где-то сзади шоро́хнуло — будто кто-то шёл за ним, но исчез, как только обернёшься.

А в голове всплывали воспоминания из детства об очень похожей ситуации.

«Это ж один в один — сказка "Маша и медведь"!», — вдруг подумал Горохов.

Вот медведь идёт по лесу с корзиной за спиной. А в корзине девочка. Она не боится, она умная. И потому скоро вернётся к бабушке и дедушке. А медведь — добрый, просто... не понимает.

«Чай с пирогами несёт. Угощать будет. А там Маша».

Горохов усмехнулся. Что-то в этом было.

Он — как тот медведь. Только не глупый. Просто... один.

— Маша, — пробормотал он. — Тебя, что ли, мне вернули? Вот счастье-то привалило…

За деревьями посветлело. Лес кончался. Посёлок был совсем рядом — ещё через травяное предлесье пройти, а там и продавленная колеями дорога, плавно переходящая в поселковую улицу. Ни вертолётов, ни голосов, ни гудков. «Может, померещилось», — подумал Горохов. Только небо, серое и низкое, как мокрое сукно, клонилось к горизонту. «Пускай померещилось бы».

Ребёнок — если это был ребёнок — не плакал. Не шевелился. Но Горохову вдруг показалось, будто кто-то очень внимательно наблюдает из рюкзака.

И на секунду ему почудилось, что за его плечом, сквозь молнию, кто-то прошептал:

— Ты ведь знаешь, что я не пирожки… Но на пенёк всё-таки не садись.

Он обернулся — никого. Только тропинка. Только лес уже вдалеке. Только вечер.

***

Горохов шёл быстро, почти бегом, петляя меж заборов и сквозь низкие ветки осыпавшейся сирени, отмахиваясь от редких встречных односельчан, как от назойливых ос.

— О, Горохов, много набрал?

— Чегой-то рукзак кабыть пустой-то?!

— Горох, ты чего, грибы в гармонь свою напихал?

— Не до грибов мне! — отмахивался он, только крепче сжимая лямку.

— А-а, трубы горят, — понимающе кивали поселковые жители.

Это было не правда, но Горохов вдруг понял, что это лучшее прикрытие, и потому согласно кивал на все эти предположения.

Посёлок был такой, где каждый шаг под прицелом чьего-то окна. У каждого второго за порогом собака, у каждого первого — домофон заменяет сплетни. А Горохов — не из молчунов обычно. Не нелюдим. Всегда на виду и на позитиве. Тем более уже вечерело, потому и не удивлялись его необычной спешке. А он шёл, шёл, не глядя — и только в голове всё крутилась фраза:

«Ты ведь знаешь, что я не пирожки...»

Он влетел в дом, запер дверь на все щеколды и крючки. На двери у него была одна щеколда, которая не попала в паз ещё не достаточно усохшей дверной рамы, и потому её дополнял крюк.

Горохов вынул свёрток, отбросил рюкзак под кровать. Он положил свёрток на кровать и подтянул на него одеяло. Потом приподнял край странной ткани, вроде как чтобы дышать не мешал… Свёрток лежал неподвижно — но уже не свёрток. Из-под одеяла выглядывали… косы. Ну, как косы? Косички. Не очень густые, цветом как будто соломенные, чуть пушистые, заплетённые неровно. Девочка —человеческая девочка — лежала на кровати под одеялом и глядела большими, почти бездонными глазами.

— А где мама? — спросила она.

И сердце Горохова глухо ухнуло в пятки. Не мог же он сказать, что «мама» или кто там был тот инопланетянин, погиб и больше не вернётся.

Он сел на край кровати и пробормотал, будто на автомате:

— Ты вот что... ты спать легла — вот и спи. А как поспишь, так мама и придёт.

Девочка кивнула, повернулась на бок, закрыла глаза. Так, как будто была тут всегда. Как будто только что её забрали из поселкового детского садика — да, Горохов жил не в деревне, а в целом селе! — а теперь она ждёт, когда сварится каша.

Горохов поднялся. Посмотрел на неё, потом на стену, потом снова на неё.

Что же делать?

Горохов понял вдруг, что ему нужен совет, и не просто совет, а женский совет! Он подошёл к настенной вешалке, скинул с себя и повесил на крючок фуфайку, а с другого крючка снял выходную джинсовую безрукавку, накинул её на свитер и аккуратно застегнул на своём пузе её последнюю живую пуговицу. Потом вернул на плечо свою гармонь, без которой уже давно и не представлял себя ни сам Горохов, ни его односельчане. Лёгким взмахом поправил причёску, улыбнулся своему плану и вышел за дверь. План у него был наполеоновский. Можно сказать, безотказный был план: если кто и мог ему сейчас помочь — так это Маринка.

Работает она в магазине — там, где хлеб только к полудню подвозят и где всегда пахнет хозяйственным мылом с лотка «Хозтовары». Горохов мельком усмехнулся: мыло давно стоит в пластиковых бутылках, потому что даже к ним уже привозят жидкое мыло, а запах оказался крепче, чем страна, в которой он когда-то появился. А Маринка… Женщина с характером, с глазами умными, а ещё… ну, не чужая она ему. Поговаривали, что и он ей вроде не безразличен, хотя с ней это всё не так однозначно.

Но сегодня было не до ухаживаний. Он вышел в сумерки, перекинул гармонь на бок — и пошёл в магазин.

И накручивал себя, что «посёлок уже знал»: у него, Горохова, что-то случилось.

И окна — как глаза.

И шёпот — как ветер.

И в небе, там, где звёзды только начинали просыпаться, вдруг промелькнуло что-то — как след от пера, коснувшегося полотна.

***

Глава 2

Маринка, в белом форменном переднике, перекладывала банки с тушёнкой. Дверь с хрипом распахнулась и в помещение вваливается — кто бы, вы подумали? — Горохов, конечно, в сапогах, без шапки, с гармошкой через плечо, раскрасневшийся.

Маринка, не поднимая глаз от своего занятия, выдала:

— А, ну здравствуй, горлодранец. Чего орёшь дверью, как медведь весной?

Горохов, поскальзываясь, встал ровно, оправился, хитро улыбнулся:

— Ты ж сама говорила, что от настоящего мужчины уши должны вянуть. Вот я и стараюсь, как могу!

Он движением плеча вымахнул гармошку из-за спины, попробовал аккорд и, раздув меха, с вдохновением запел:

— Как хорошо с Маринкою гулять зимою,

С нею невозможно там убиться,

Потому что у Маринки есть...

Маринка бросила взгляд и резко перебила:

— Не продолжай! Это старый твой хит, он просроченный уже. Я тебя, поэт местного разлива, щас венчиком из-под кефира отлуплю. Что надо, Горохов? Опять спички и водку? Или ты опять свататься пришёл?

Горохов облокотился на прилавок и пропел:

— Не до спичек мне, Мариша. Дело у меня к тебе… Не простое бытовое. Материнс-ко-е!

Гармошка, сжимаясь, испустила пронзительный стон.

Маринка привычно отсчитывала коленца гороховских частушек. Практически неосознанно. Горохов и рифмованные фразочки — это было как явление природы, как осень после лета. Но вот сами мысли, которые выражались этими рифмами…

Маринка так удивилась, что немедленно перешла в режим обороны, прищурилась и упёрла руки в боки:

— Горохов. Ты с какой берёзы рухнул? Ты опять телёнка домой притащил и теперь думаешь, как с ним жить под одной крышей?

Горохов почесал шею и, понижает голос, в своей фирменной двусмысленной манере произнёс:

— Я бы рассказал, да ты не поверишь. Но мне надо, чтоб ты пошла ко мне. А там, у меня на кровати… это… дитя. Странное. Оно… из лесу. Ну и… один я не вывожу.

Маринка выпучилась на мужика, голос её всё ещё был язвительным, но прозвучал мягче:

— Ты в лесу правильные-то грибы собирал? Лесное дитя, говоришь?.. А может, то экскурсия какая из райцентра, и ты их ребёнка киднепнул?! Ты сам нормальный вообще? Или опять мицелий в уху добавил?

Горохов вздохнул почти умоляюще, шевельнул меха и наиграл какие-то раздельные аккорды на своей гармошке:

— Маришка… Маришенка на торте. Я как в сказке теперь, как Медведь из лесу Машу приволок. А девчонка та... Она спросила: «Где мама?» — и всё. У меня горло комом. Пойдём, прошу, к моему шалашу!

— К какому шалашу?! — аж вскрикнула Маринка и возмущённо всколыхнулась всеми своими телесами под форменным фартуком. — Ты где ребёнка бросил?!

— Не ори, дурища! — возмутился Горохов. — Это фигура речи! Знать надо!

Маринка как-то сразу успокоилась, словно с выдохом улетучилось и вся её ярость, но Горохову нельзя показывать малейшего согласия, а то на шею сядет и ножки свесит. Сохраняя в голосе пренебрежительный тон, Маринка сказала:

— Ну, показывай свою Машу, леший ты доморощенный. Только учти: если это розыгрыш или бред, ты у меня неделю в подвале будешь квашеную капусту мыть.

Они вышли из магазина. Маринка закрыла врезаный замок, с некоторых пор заменивший старый висячий, и перевернула не менее новомодную приблуду — картонку с надписью перманентным маркером «Открыто». На другой стороне картонки надпись была сделана заглавными буквами, но слишком тесно расположенными, потому читалась, как какое-то заклинание:

УШЛАПО

ДЕЛАМ

Пробел между глаголом и предлогом ощущался только интуитивно.

Отражение в окне показывало нырок солнца за верхушки деревьев в «четырь-ке», как в телевизоре, которым хвастался Олегович, хозяин магазина.

Маринка шагнула с крыльца, а Горохов уже шагал прочь, растягивая меха и сочиняя на ходу:

— Пойдёт Маринка по тропе, как утка по опилкам. А в доме ждёт дитё лесное, сказка и бутылка…

Маринка была раздражена: она знала, что Горохов к ней неровно дышит, но ведь он — словно сельский сумасшедший! Никогда она к нему не относилась по-другому. И тут такой странный поворот: он зовёт её в дом не просто как женщину, а... Маринка была хоть и умная, но образования не хватало, чтобы составить психологический тип гороховских слов или как там это называется. «Ты что такое несёшь?!» — хотела возмутиться Маринка, но вдруг обратила внимание, что впервые Горохов не увивается за нею, а она впервые же сама за ним поспешает.

Это было так странно для неё, но женщина почему-то вдруг успокоилась и постаралась не отставать.

***

Маринка вошла за Гороховым в сени его дома, осторожно переступая порог, будто попала в логово дикого зверя. Она ведь так ни разу здесь и не бывала, хотя мужик так настойчиво зазывал. Осмотрелась. Всё, как обычно в деревенских домах эпохи слома парадигмы: печка и иконы, советская красная звезда и портрет Президента на фоне триколора, здесь же сушёные грибы на верёвке, видимо, предпоследнего захода. Короче говоря, периферийная эклектика во всей своей, мягко выражаясь, красе. У самой Маринки дома было то же самое, разве что не так откровенно минималистично, а с рюшечками и прочими женскими красивостями. Но в углу на кровати под одеялом лежала девочка. Она спала, её ровное дыхание было практически незаметным. Косы на подушке. И девочка будто не казалась чужой в этом доме.

Маринка даже разозлилась на Горохова, что она не видела повода злиться, ведь всё было в порядке. Но порядок и Горохов в голове Маринки как-то не совмещались, отталкиваясь, как магниты, повёрнутые друг к другу одинаковыми полюсами.

Повода негодовать не было. Поэтому женщина решила разозлиться из-за отсутствия этого повода — чтобы мужик был в тонусе и берега не путал.

Маринка задержала дыхание и злобно зашипела:

— Горохов. Что. Это. За. Хрень?

Горохов прижал палец к губам, прошипел «Тсс!» и пояснил:

— Это… Она… Из лесу. Как сказочная Маша из медвежьей котомки. Я ж тебе говорил. Не знаю, как объяснить…

Маринка схватила мужика за рукав и потянула в сени. Закрыла дверь в большую комнату и шёпотом заорала, словно сброшенная тормозная система:

— Кто она, откуда, ПОЧЕМУ ОНА В ТВОЕЙ ПОСТЕЛИ?! Ты с ума сошёл, Горохов?! Ты хочешь, чтобы тебя посадили?! Какого чёрта ты вообще меня сюда притащил?!

Горохов поднял руки, словно выжимал ручник:

— Да я… Я же говорил тебе, что нашёл её! То есть — её мне дали! В смысле, передали! И она… Она не простая! Не такая, как все! Я сам в шоке, Маринида…

К коверканью Гороховым её имени на все возможные буквы алфавита Маринка давно привыкла. Просто такого варианта она ещё не слышала. Звучало в нём что-то… неотвратимое. Маринка с этого умилилась и стала снижать свой напор.

— Так, — сказала она. — Стоп.

Маринка пригляделась к мужику и… и вдруг растерялась.

Она вдруг поняла, что ему не было до неё дела! Даже глядя на неё, Горохов думал не о ней. Это было непонятно, непривычно… неправильно!!!

— Ты… — выдохнула Марина. — Ты даже на меня не смотришь. Ты — весь в этой… этой крошке. Чего с тобой случилось, Горохов? Ты ж вечно ко мне приставал, а тут вдруг — будто я вообще мимо прохожу...

Горохов махнул рукой:

— А ты всё равно б не поверила.

Продавщица ещё раз обвела мужика взглядом:

— Чёрт, ты ведь вправду не врёшь…

Из комнаты послышалась возня. Горохов резко развернулся и, распахнув межкомнатную дверь, бросился прочь из сеней. Женщина нерешительно шагнула следом.

Девочка сидела на кровати, одной ручкой держала край одеяла, а другой тёрла свои глазки.

И смотрела на Маринку.

А женщина смотрела на девочку. Сколько той было? Лет пять-шесть? Она была чудо, как хороша, Маринка вынужденно согласилась с сельским гармонистом: девчушка как из сказки.

Девочка сложила ручки на коленки и сообщила:

— Я проснулась, — и вдруг добавила: — Мама, ты пришла?

Женщина замерла. Все её колкости, с запасом заготовленные и для посетителей магазина вообще, и для вот этого Горохова в частности словно сгорели за секунду. В глазах защипало, в груди — как будто что-то щёлкнуло…

И потом Маринка услышала свой голос:

— Я… да. Я пришла.

Что это было? Как у неё язык повернулся? Это же явно ЧЕЙ-ТО ребёнок, а не потеряшка, чтобы можно было взять на себя ответственность… Да и с чего бы ей брать на себя ТАКУЮ ответственность?! Маринка прерывисто дышала, не находя объяснения своему порыву.

Девочка откинула одеяло и спрыгнула с кровати. Женщина мельком отметила, что Горохову хватило ума не снимать с ребёнка платьице, иначе это было бы уже «ну ваще!».

А девочка подошла к Маринке совершенно беззвучно, как на «кошачьих лапках», и обняла её за ногу. Ей даже не хватило величины ручек, чтобы, обхватив бедро женщины, соединить пальчики. Маринка своей огромной — в сравнении! — ладонью осторожно коснулась девочки и погладила её по голове. Через секунду ей показалось, будто она делала это каждый день.

Не глядя на Горохова, женщина скорчила ухмылку и сказала:

— Ну, свадьбы по залёту я себе, конечно, другими представляла…

Горохов снял с плеча гармонь и водрузил её на стол.

— Ну, я согласен…

Маринка аж икнула от неожиданности. Сколько лет Горохов ходил вокруг неё со своими песенками да намёками, а чисто технически вышло, что это она его жениться позвала!

Что ж это делается?!

***

Глава 3

На посёлок надвигалась осенняя ночь. Многие дома уже дымили печами, хотя ещё не сезон был.

За окном сельского полицейского участка ни души, ни ветра, только редкие капельки, плавно оседающие на землю. Языки мужиков без костей, они как магазин называют по старине «сельпо», так и сельский полицейский участок сократили до такого же названия. Сельский полицейской участок — сельпо… Эх, ироды, етишь их.

Пора было домой собираться. Погасить тусклые лампы под потолком, чтобы перестали пытаться отразится в старой, пошарканой плитке на полу. И вечный запах махорки, въевшийся в стены ещё с советских времён, никак не выветрился за несколько дней с открытыми форточками. И выключить радиоприёмник на подоконнике, напевавший сквозь треск: «А за окном то дождь, то снег, и спать пора...»

Участковый сотрудник Пётр Иванович, поседевший и слегка потерянный в своём одиночестве, зевнул и особенно тщательно проверил, выключен ли новенький электрочайник. Подарок от начальника районо на важную дату ещё в начале года. Пётр Иванович давно уже свыкся с мыслью, что ничего интересного в его службе не будет. Всё одно и то же: сосед на соседа зуб точит из-за размеров участка, кто-то запил, кто-то потерял паспорт, а кто-то Горохов.

Участковый уже собирался выйти из кабинета и отправиться домой, но тут в окне за спиной свет фар прорезал сгущающуюся тьму. Донеслось рычание двигателей. Сначала одна машина, за ней другая. Пётр Иванович вернулся к окну, попытался вглядеться. Свет и тьма. Было слишком контрастно, чтобы разглядеть детали, но характерные силуэты… Армейские уазики, участковый не мог бы спутать их с любой другой машиной. Едва визитёры остановились, не глуша двигателей, дверь первого уазика распахнулась почти мгновенно, как будто её давно уже собирались открыть.

Пётр Иванович вздохнул: лучше уж так, чем его застали бы уже дома, скинувшего форму. Зажёг едва погашенное освещение. По коридору уже прозвучали тяжёлые шаги. Потом в дверь коротко постучали. Пётр Иванович слегка расслабился: хотя бы не с ноги дверь распахивают, и то хорошо.

— Да, да? — отозвался он на стук, проходя от выключателя к своему рабочему месту.

Дверь открылась. Внутрь шагнул мужчина в полевой форме. Света хватило разглядеть знаки отличия. Полковник. Армейский. Не успевший присесть Пётр Иванович выпрямился. Хоть и разные ведомства, но вечерний гость — цельный полковник, а сам Пётр Иванович за столько лет службы в органах выше майора так и не поднялся.

Лицо у офицера казалось нарочито неподвижным, как будто вырезанным из дерева. Человек как будто изо всех сил строил из себя важную шишку. Участковый заметил, что сопровождавшие полковника лица остались в коридоре, в кабинет не вошли. Они вообще выглядели прям пафосно: в чёрных масках, с оружием, из прорезей для глаз ничего, кроме темноты.

Полковник молча окинул помещение взглядом, потом приблизился к столу участкового. Взялся за спинку стула, слегка отодвинул, готовясь приземлиться на сиденье.

— Здравствуйте, товарищ майор, — сказал полковник. — Разрешите?

И ещё раз двинул стулом.

Пётр Иванович наконец уселся за своё рабочее место.

— Присаживайтесь, товарищ полковник, — сказал он. — Чем могу?..

— В вашем районе обнаружено нечто, — без предисловий заявил вечерний гость.

Пётр Иванович моргнул.

— В каком смысле… нечто? Как в кино? Мне однажды правнуки показывали…

— Нет, никакого кино. И это не человек. Но выглядит — как человек. Мы должны его найти. Срочно.

Несмотря на то, что якобы требовалась срочность, офицер говорил не спеша, чётко, раздельно.

Сказать, что Пётр Иванович растерялся — ничего не сказать. Он только почесал затылок и выдавил вопросительно:

— А почему именно к нам? Район у нас большой, в районо и обратитесь. А наш округ небольшой, всего один посёлок. Из всех особых примет — только грибники... Ну, разве что ещё Горохов...

Полковник, и без того за весь разговор словно и не пошевелившийся, замер как-то особенно резко.

— Горохов?

— Да это местный... Чудаковатый. У нас в посёлке и успешный бизнесмен имеется, и фельдшер грамотный, но вот Горохов. Он у нас особенный какой-то. Вроде и лоботряс, и работкой какой перебивается с разу на другой, а всё ж положительный эффект привносит он в нашу общественную поселковую жизнь. На гармошке играет, о всякой ерунде рассуждает так, что заслушаешься.

— Что за «ерунда»? — уточнил полковник.

— Дак тож то про динозавров, то про инопланетян. То про достоинства бабские в разных частях света… Выпивает, конечно.

— Иногда чудаки первыми замечают то, чего не видят остальные, — произнёс полковник, и в его голосе не было ни тени иронии.

Он вытащил из внутреннего кармана карту, разложил её прямо поверх исписанных рапортов. На карте в глаза немедленно бросался красный круг, очерченный вокруг леса и посёлка.

— Спутникам на орбите удалось сузить зону поиска до вот этих координат, — пояснил полковник. — Мы прочесали зону и обнаружили следы. Оно здесь. Где-то. И оно уже не в лесу.

— Так пустите собак по этим следам, — сорвалось с языка раздражение, и Пётр Иванович поспешил свой язык прикусить.

Но полковник не обратил внимания на реплику майора.

— Собак мы пустили первыми, — сказал офицер. — Они не взяли след. Мы должны найти это нечто. До того, как кто-то ещё найдёт.

От фразы полковника повеяло читанными в давней юности историями про шпионов и интриги среди разных ветвей силовых ведомств.

— Вы хоть скажите, что искать-то, товарищ полковник? — робко спросил участковый. — Да и как я это в документах отражу? Нечто?!

Полковник посмотрел на него с долгой паузой, и Пётр Иванович вдруг догадался, что полковник находится под подпиской о неразглашении.

— Если увидите — поймёте, — поднимаясь со стула, сказал он. — Опросите жителей. Имейте в виду, что это нечто может вызывать галлюцинации, поэтому не старайтесь спрашивать о чём-либо необычном. Нужно просто описание: кто, с кем, что, когда? Нужна статистика, а уж наши спецы разберутся.

Военные ушли также молча, как и появились. Только остался след шин на сырой земле и тяжёлое ощущение чего-то невидимого, скользящего по границе очерченной на карте зоны.

Карту, кстати, полковник оставил, очевидно, у него второй экземпляр имелся. А может, и не один экземпляр, и полковник оставлял по одному участковым всех округов района.

Пётр Иванович остался один. Он посмотрел на карту, провёл пальцем по отмеченному кругу.

— Ну и что мне теперь делать?.. — пробормотал он в пустоту.

***

Ночью выпал ранний снег. К обеду он, очевидно растает, и начнётся русская слякоть. То мерзкое время года… точнее, тот краткий период времени года, когда и пушкинская золотая осень облетела, и светлая, хрустящая зима ещё робко заглядывает в пределы октября. Участковый шёл по улице быстро, несмотря на хрустящий под сапогами снег. Вопреки алфавитному списку жителей посёлка Пётр Иванович решил начать обход и опрос граждан именно с Горохова, раз уж сам его упомянул давешнему армейскому полковнику. Неожиданно участковый слегка поскользнулся на присыпанной первым снегом влажной земле и… вдруг подумал, что Горохов — это единственная достопримечательность посёлка и не хотелось бы его потерять.

«Почему я так подумал?» — подумал Пётр Иванович. Ответ не находился.

Дом Горохова неожиданно дышал обжитостью — из трубы тянулся добротный дымок, а из щелей в дверной и оконных рамах доносились оттенки сваренного борща. Пётр Иванович никогда не замечал, чтобы Горохов готовил себе завтраки и обеды с ужинами, он всегда гулял по гостям, где его сытно угощали за игру на гармошке. Петру Ивановичу это не нравилось, про себя он звал Горохова тунеядцем, но всё-таки понимал, что мужик делал то, что умел лучше всего, да и от обычной работы, когда она была, не отказывался, и потому вслух Горохова тунеядцем участковый никогда не называл.

Поднявшись на крыльцо, Пётр Иванович постучал. Трижды. Спокойно, но твёрдо.

За дверью обозначились шаги. Их звучание то нарастало, то затихало, словно обитателя избы заносило из стороны в сторону. Наконец дверь приоткрылась. На цепочке.

На цепочке, етишь ты ж!!! Как в лучших домах обеих столиц, номинальной и северной! А не в посёлке посреди леса! Горохов осторожно выглянул в образовавшийся проём, щурясь, как спросонья.

— Ой, а это кто к нам пожаловал? Уважаемый Пётр Иванович собственной персоной. А что случилось? Куры перестали нестись или просто Земля треснула поперёк тектонической плиты?

Участковый нахмурился.

— Не трепи, Горохов. Поговорить надо. Срочно.

— Я, понимаешь, Иваныч, сейчас... не совсем в форме. Может, ты повестку пришлёшь завтра, а я тогда и загляну к тебе?

Пётр Иванович вздохнул, понимая, что повестками лучше не разбрасываться, потому что потом сам можешь недообъясниться.

— Мне ещё по всему посёлку надо будет… этот… профилактический обход делать, во! Так что сейчас, Горохов, сейчас. Ты у меня не один.

— Как «не один такой»?! — удивился мужик за дверью.

Петру Ивановичу показалось, что именно сейчас этот гражданин был искренен, как никто и никогда. И ведь действительно, покивал мысленно сам себе участковый, второго такого, как Горохов, во всём округе днём с огнём не сыщешь.

— Ох, ну тебя, балабол, — бросил Пётр Иванович. — У меня, если что, бумага найдётся. С синей печатью. С печатями, понимаешь?

«Не отдавай никому», — сказал тот перед тем, как умереть. Значит — никому. Ни врачам, ни полиции, ни людям с удостоверениями. Потому что если отдашь — назад уже не вернут.

Наверное, Горохов хорошо это понимал. Потому выдохнул и открыл дверь. Оказалось, цепочка была от ошейника чьего-то пёселя, за которые питомцев выгуливают в городах, а не в деревнях. Мало того, цепочка ни к чему не крепилась, мужик просто держал её в руках, изображая запертую дверь.

— Ох и клоун, — буркнул участковый, шагнул в дом и как-то сразу, в один миг понял причину нежелания Горохова впускать его, представителя власти.

В доме пахло капустой, картошкой и прочей зеленью, и ещё чем-то едва уловимо сладким — как если бы детские леденцы растаяли в кипятке. На столе стояла кастрюля сочно-красного борща, а за столом сидела продавщица Марина Григорьевна. Подперев щеку ладонью, она небрежно ковыряла вилкой в миске с тушёной картошкой. В её взгляде было всё: скука, насмешка и предвкушение скандала.

— Ах вот оно как, — протянул участковый, подталкивая Горохова из сеней в большую комнату. — Так у тебя дама. Всё по-серьёзному, значит.

Маринка медленно повернулась, будто рысь, которой мешают греться на солнце.

— А вам-то, Пётр Иванович, какие дела? Доклад наверх составляете? Или, может, план по демографиям контролируете?

— Да ты не взорвись, — поморщился участковый. — Работка у меня такая. Стучу, захожу, интересуюсь. Вдруг кто что видел. Вдруг грибы не те пошли. Или звуки.

— Грибы у тебя в голове, Пётр Иванович, — отрезала Маринка. — Ты бы в психдиспансер заходил почаще, может, и про себя что новенькое узнал бы. Хотя… психдиспансера у нас даже в райцентре нет, это тебе надо в область ехать. Туда, обратно — как раз день и пройдёт.

От этих слов и тона, которым они были произнесены, у участкового неприятно заболела голова, прямо за глазами, как если бы в мозгу пытался свернуться ёжик. Он вздохнул и махнул рукой, отступая на шаг.

— Ох, уймись, гражданочка, — затряс участковый ладонью. — Где ж ваши горлы так настраивают, что слушать невозможно?! А с другой стороны это хорошо, что ты здесь, Марина Григорьевна, я вас двоих сейчас опрошу.

Пётр Иванович шмякнул на стол записную книжку и достал из кармана шариковую ручку.

— Ладно, Горохов. Ты, может, чего и не видел. Хотя… не видал ли ты чего необычного в последнее время?

Он вспомнил вдруг настоятельный совет полковника не спрашивать о необычном, но было уже поздно, ведь за полвека работы во внутренних органах его профилактическая работа и состояла в том, чтобы спрашивать людей о необычном. Он уже собрался обобщить свой интерес, чтобы скрыть свою оплошность…

Но тут, словно по какому-то магическому сигналу, из-за спины Марины свет Григорьевны выглянула девочка. Маленькая, с растрёпанными после сна волосами и в просторной ночной сорочке. Глаза у девочки были чересчур большие, будто кто-то дорисовал их, не зная меры. Слишком чёрные, слишком глубокие. И слишком… спокойные.

Пётр Иванович замер. Он знал всех детей в посёлке. По именам, привычкам, даже кто где родился, не так много их здесь было, слишком многие молодые семьи в города подались и возвращались набегами, к дедкам да бабкам своим.

А эта — не местная. Это точно. В ней не было ни одного узнаваемого жеста, ни одной привычной черты. И… этот взгляд. Откуда девчушка? Из леса, вестимо.

Вот о ком говорил полковник прошлым вечером, понял участковый. Когда он доложит о выполнении задания, полковник будет доволен.

Пётр Иванович хотел что-то сказать. Он должен был сказать. Но вдруг внутри, где-то в животе, в груди, в памяти что-то тёплое, неведомое, по-своему страшное, но очень ясное сказало: «Нет».

Участковый моргнул несколько раз и сказал:

— Слухайте сюда, мои залётные. С утра поедете в райцентр. Зайдёте в ЗАГС. Оформите там... ну, брак по залёту, или как вы тут его называете. Потом — в свадебное путешествие. Куда хотите, лишь бы подальше. И чтоб я вас тут месяц не видел. Поняли?

Горохов тоже моргнул. Маринка только приподняла бровь.

— Вы что, серьёзно?

— Совершенно. Чем дальше уедете — тем лучше. И — никому ни слова. Чтоб не смели мне тут статистику ухудшать!

Он вышел из дома, не оглянувшись. Дверь за ним захлопнулась. Пётр Иванович сам-то её и толкнул сильнее нужного, чтобы дошло до этих… этих… до этой весёлой парочки его душевная твёрдость и решительность в деле сохранения безопасности граждан на вверенной ему территории.

Снаружи был всё тот же ещё не начавший подтаивать снег, всё та же утренняя сельская тишина с элементами лая и мычания. Но теперь участковый чувствовал на себе чей-то взгляд. То ли из леса. Или — изнутри.

Он зажёг сигарету, закурил и тихо пробормотал:

— А может, я тоже не местный.

Вообще-то в его личном деле именно это и было отражено: давным-давно, в другой стране, после армии и учебки он попал сюда по распределению, женился да так и прирос. Дети, внуки… И после сменившиеся поколения посельчан считали его своим, и переубеждать их Пётр Иванович не считал нужным.

***

Глава 4

— Вот только не говори, что мы поедем на ЭТОМ, Горохов!

Маринка стояла, упёршись руками в бока, и смотрела на старый, переживший все невзгоды на свете, но не свое время мотоцикл «Урал» с коляской. Горохов, сияя, как швейцарский сыр на солнце (образец такого сыра имелся в магазине, но хозяин велел на каждую ночь убирать его в морозильник, чтобы не испортился, потому что ни у кого в посёлке не было столько денег, чтобы купить эти сто граммов роскоши), уже тянул на голову шлем с облезлым козырьком.

— Машина проверенная. Верная. Как я.

— Ты – да, ты верный, как заноза в заднице.

Маринка фыркнула, но уселась в коляску. Девочка удобно устроилась на руках, завернутая в Гороховское войлочное покрывало, чуть ли не в два слоя. Но едва поймав взгляд необъяснимых глаз маленького создания, женщина выдохнула, нахмурилась и выругалась про себя так, что аж рыба в пруду под мостом смутилась.

— Поехали, добрый молодец. Раз уж с ума сошли, то катись скорее, пока разум не вернулся.

Путь был — как и следовало ожидать после растаявшего первого снега — кошмаром на двух колёсах. «Урал» грохотал, как пьяный медведь на балалайке. Влажная грязь летела из-под колёс, кочки били в позвоночник, а в небе назревала то ли гроза, то ли новый снеговой удар атмосферы.

— Ты где дороги такие выбираешь, Горохов?! В аду подрабатываешь картографом?!

— А ты где на мотоциклах училась ездить — в балете?! Не ной, королевна! Сохраняй роль противовеса!

Они орали друг другу, но из-за грохота старого двигла и прикрывших уши шлемов скорее додумывали прорывавшиеся звуки слов.

Кто-то из местных махали руками с обочины грунтовки. Если бы само состояние мужчины за рулём мотоцикла и женщины в мотоциклетной коляске не было столь напряжённым, они разглядели бы и узнали каждого односельчанина даже по силуэту. Но им было не до того. Они неслись по не вовремя промокшей грунтовой дороге: мужчина в шлеме и фуфайке, женщина в видавшем виды пуховике и… девочка, тихая и светлая, как луч солнца, прорвавшийся сквозь кучевые облака.

Каждый раз, когда водитель и пассажирка встречались взглядами, в их глазах стоял огонь. Но стоило им заметить, что девочка просто смотрит на них с тихим ожиданием — они оба одновременно затихали. На пару секунд.

А потом снова:

— А кто предлагал в ЗАГС ехать? Я, что ли?!

— Ты! Ты предложил! И гармошку свою проклятую схватил зачем?! Мендельсон свой марш и без тебя сыграет!

— А в магазине твоём, между прочим, цены грабительские! Все ждали скидку на государственный праздник, а ты им: «Налетай, подорожало!»

— Так я тебе кто? Жена?! Вот будет у тебя жена — тогда и будет тебе скидка!

— Так вот же еду в ЗАГС! Уже почти жена! Давай авансом!

— Да я лучше мотоцикл поцелую, чем тебя!

— Вот помоешь его — и хоть зацелуй!

Гр-ррр-бум-бум! Мотоцикл подпрыгнул, как ужаленный. Девочка тихо хихикнула. Маринка и Горохов замолчали, как нашкодившие дети. Потом снова рванули в перебранку, уже тише, но с тем же азартом.

На въезде в райцентр по старой бетонной лепнине с гербом города Великий Гусляр кто-то навазюкал белой акриловой краской: «Всё работает по божьей воле. Но бога нет. Но всё работает. Вот это воля!». Маринка, не удержавшись, вздохнула:

— Вот бы и нам кто помог по божьей воле...

— Так вот же, ангелочек сидит у тебя на коленках. Что ж ты злишься всё?

— Потому что я женщина, Горохов. Женщины — это взбитая злость, глазированная любовью. А ты — бес, покрытый пылью.

В ЗАГС они ворвались, как апокалипсис в выходной день. Секретарша с гулькой на голове только повела бровью, увидев их взлохмаченные физиономии, девочку, гармошку, и грязь по колено.

— Оформить брак, — сбивающимся голосом пояснил Горохов. — Срочно. Очень. Срочно.

— Как в кино, — добавила Маринка.

Серьёзная женщина в строгом костюме долго ни о чём не спрашивала этих «прихожан». Потому что дела так не делались. Особенно дела актов гражданского состояния. Лишь когда будут заверены все документы, тогда и будет проведён ритуал бракосочетания.

Сотрудница государственного учреждения хотела возмутиться требованиям и поведению. Глянула на возмутителей спокойствия в стенах дворца бракосочетаний районного масштаба. Глянула на девочку между ними, потом — опять на мужчину и женщину. И что-то в ней сдвинулось, смягчилось. Или просто она решила: «Ну их к чёрту, эти бюрократические правила».

— Вот форма заявления. Подпишите. Паспорта. Свидетели… ладно, я сама распишусь. Поздравляю. Любви и терпения. Особенно терпения.

…Молодожёны вышли из ЗАГСа. Мотоцикл каким-то чудом ещё стоял на месте. Девочка молча шла между ними, держась за руки — как за корни, как за надёжное основание, как за спасение. Горохов и Маринка переглянулись, буркнули одновременно:

— Ну, теперь уж точно с ума сошли.

— Давно пора было.

— Зайдём в столовку, всем пообедать надо.

— Да.

В небе над Великим Гусляром покатилось низкое облако. Так как солнце не могло осветить облако снизу, оно было всё в тени и выглядело грозовым. Но гроза так и не началась. Всё-таки уже не сезон. А может, гроза сама передумала, кто их знает, эти высокоэнергетические процессы.

***

Полковник не любил зеркала.

Не потому что суеверный. Суеверия он оставил майорам и прапорщикам. Просто зеркало всегда показывало одно и то же: лицо человека, который стареет правильно. По уставу.

Морщины — по сроку службы.

Седина — по выслуге.

Усталость — согласно приказу.

Он провёл ладонью по выбритому подбородку и отвернулся от непрозрачного стекла.

На столе лежала папка без грифа. Папки без грифа всегда значили больше, чем папки с грифом. У секретных документов есть границы. У настоящих — нет.

В его отчёте значилось: объект не обнаружен.

Снова.

Полковник закрыл глаза.

Где-то в округе Великогуслярского района след исчез. Не растворился — именно исчез. Словно событие произошло, но реальность отказалась его запоминать.

Такие вещи и привели его к Ним.

Сначала он думал, что это шутка.

Когда ему впервые объясняли, кто финансирует некоторые программы, он ждал привычного: корпорации, фонды, иностранные партнёры, теневые кабинеты.

Но куратор сказал иначе:

— Рептилоиды.

Полковник тогда не засмеялся. Хороший офицер сначала слушает.

Позже он понял: слово выбрано намеренно.

Reptiloids.

Похожие на рептилий.

Не ящеры. Не монстры. Не существа с чешуёй.

Просто люди, которые живут слишком долго.

Люди, чьи фотографии столетней давности подозрительно похожи на современные. Как, например, Энн Хэттуэй, женатая на мужчине, похожем на портрет Уильяма Шекспира двухсотлетней давности, чью супругу звали... Энн Хэттуэй.

«Они даже не особо-то и скрываются», — злобно и завистливо думал полковник.

Люди, которые не исчезают из истории — они лишь меняют должности и фамилии, страны проживания и в очень редких случаях лица, но никогда не оставляют своё влияние.

Люди, для которых государства — временные административные проекты.

Они не управляли миром напрямую. Это было бы грубо. Они управляли временем. Полковник тоже хотел туда, в эти эмпиреи. Но полковника там никто не ждал.

Инвестиции, которые окупаются не ранее, чем через пятьдесят лет.

Войны, которые начинаются ради рынка через поколение.

Люди, которых выращивают для решения будущих задач.

Полковник тогда впервые понял разницу между властью и долговечностью.

Власть — это приказ.

Долговечность — это возможность отдавать приказы всегда.

Он захотел второго.

Он служил идеально. Без лишних вопросов. Без моральных колебаний. Без провалов. Пока не появился этот лес. И сигнал. И объект, который аналитики осторожно назвали «Звёздный ребёнок», не подразумевая под таким определением ничего антропоморфного!

Не оружие. Не разведчик. Не технология. Фактор изменения вероятностей.

Так было написано в закрытой аналитике. Его ранг допускал к ознакомлению с ней.

Полковник перечитал формулировку десятки раз.

Объект не разрушал реальность. Он заставлял её… выбирать.

«Просто фактор изменения вероятностей? Но просто — это так сложно».

Люди рядом с ним принимали решения, которые обычно не принимали. Случайности складывались в цепочки закономерностей. Конфликты меняли направление. Вероятности смещались.

Властные структуры очень хотели владеть машиной выбора вероятностей и направлять её по своему разумению.

Но объект исчез.

В посёлке, где единственной достопримечательностью считался грибник с гармошкой.

И эту вероятность упустил именно он… Полковник сжал переносицу.

Военные прочесали лес. Спутники просмотрели тепловые следы. Перехваты дали ноль.

Словно сама ситуация не хотела быть найденной. Вычисленной.

В анекдоте только Эйнштейн увидел ошибку в уравнении бога.

Но старый Альберт был определённо мёртв.

А Они не любили неопределённости.

Последний звонок куратора был коротким:

— Вы теряете инициативу, полковник.

Не угроза. Хуже — констатация. Он понял намёк: его проверяют. Не миссию — его самого.

Готов ли он мыслить как долгоживущий.

Не искать объект силой, а понять, куда он захочет прийти…

Полковник подошёл к окну штаба округа.

На плацу солдаты курили, смеясь над чем-то простым и мгновенным. Их жизнь укладывалась в годы службы, кредиты и отпускные фотографии.

Он смотрел на них с лёгкой завистью: им не нужно было думать о столетиях, они просто не обладали соответствующей информацией и потому были счастливы в моменте.

Он же уже не мог иначе.

Если он найдёт Звёздного ребёнка — его заметят.

Если поймёт принцип функционирования — его пригласят ближе.

Не исполнителем. Не тем, кто умирает в бою.

Наблюдателем. Тем, кто отправляет других умирать в бою.

А может стать свидетелем. А свидетели не нужны никому.

Поэтому…

Самое трудное — добыть ресурс. Он выполнит этот приказ, ему не трудно.

Самое глупое — отдать его тому, кто приказал. А он не позволит себе такой глупости.

Полковник представил себя через сорок лет — без возраста, без спешки, принимающего решения, последствия которых увидят уже чужие поколения.

И вдруг впервые допустил мысль: а что если объект не скрывается? Что если он просто… уже выбрал людей?

Всё-таки у компьютерных алгоритмов есть некая ущербность перед живым сознанием: следуя к цели, они не смотрят по сторонам.

Полковник вспомнил отчёт участкового из ближайшего к зоне поиска населённого пункта. Слишком эмоциональный. Почти личный. Не по форме.

Это его тогда раздражало. А теперь — настораживало.

Люди рядом с объектом начинали действовать против логики системы.

Словно становились… счастливее.

Он поморщился. Счастье не входило ни в одну стратегическую модель.

И всё же именно там исчез след.

Полковник открыл новую папку и написал от руки: «Приоритет: наблюдение за аномальными семейными образованиями».

Рука на секунду замерла: слово «семейными» показалось ему странным. Чужим.

Он закрыл папку.

Где-то далеко, вне его досягаемости, миссия продолжала разворачиваться без него.

И впервые за много лет полковник почувствовал не злость.

Страх.

Не провалить задание.

А опоздать.

Если Звёздный ребёнок действительно изучает смысл жизни… то, возможно, скоро он сделает вывод. И тогда мир изменится — без разрешения тех, кто привык жить вечно.

Полковник выключил свет в кабинете.

В темноте отражение в окне на секунду показалось ему моложе. Он задержал взгляд. И сформулировал свою идею: сам по себе Звёздный ребёнок не важен — имеет смысл лишь его функциональная особенность открыть доступ к превосходящим возможностям.

Полковник думал о них, как о неких привилегиях, которые могут быть достигнуты с помощью превосходящей технологии выбора личного варианта.

Он думал о шансах, бессмертии, закрытых кругах, элитах не так, как мечтают простые обыватели. Он размышлял обо всём этом, как о чём-то вполне достижимом при приложении достаточного количества усилий.

«И когда это окажется у тебя в руках, не отдавай никому», — наставительно повторил он про себя и усмехнулся. Когда он выполнит приказ — найдёт Звёздного ребёнка, — он немедленно нарушит этот приказ. Потому что возможности не делятся ни на части, ни между соискателями. Их либо удерживают, либо у тебя их забирают. Стоит показать находку — и ты уже не участник, а свидетель. «Не отдавай никому ухваченного шанса», — повторил полковник сам себе. Как мотивационную медитацию.

Глава 5

***

Иногда мне кажется, что я была туманом. Не паром над землёй, не дымом, нет — я была именно тем, что проникает сквозь. Сквозь стены, сквозь звуки, сквозь живое. Я умела быть невидимой, не потому что пряталась, а потому что была вне.

А теперь у меня есть руки. Маленькие, тёплые, немного липкие — как у настоящего ребёнка. Меня гладят по голове. Меня укрывают одеялом. Мне читают сказки, и я делаю вид, что засыпаю. Я умею быть хорошей девочкой. Очень хорошей. Лучше, чем настоящие. Потому что я наблюдала миллионы таких девочек на тысячах миров, но нигде не была ею.

Я не совсем понимаю, зачем меня отправили сюда. Я была готова к контакту. К анализу, к сбору данных. К изучению. Это слово мне нравится. Оно такое… с хрустом. Как если разломить лёд — изу-чить.

Но вместо того, чтобы изучать, я учусь.

Я учусь, как пахнет кухня, когда варят борщ. Я учусь, как можно говорить «дурак» и «милый» с одним и тем же выражением лица. Я учусь, что такое гармошка. Она дышит, как я. Только по-другому. Когда дышит она — рождается мелодия. Когда дышу я, смысл обретает… смысл.

А главное — я учусь тому, что люди видят не меня.

Они видят то, чего им не хватало. Видят то, что ждут. Видят не меня — а себя, отражённых во мне. Я — зеркало, в котором не отражается пустота.

Иногда мне страшно. Не потому, что я в теле ребёнка — а потому, что я впервые не знаю, чем всё закончится. Здесь, у них, нет алгоритма конца. У них всё может продолжаться. Или нет. Всё может обернуться болью или счастьем — и никто не знает заранее, что победит.

Я должна была выяснить, есть ли у жизни функциональная цель. Зачем рождаются, зачем умирают. Почему продолжают. Почему любят. Почему больнее потерять, чем не иметь вовсе.

Но вместо ответов я нашла Горохова, как его называет она.

И Маринку, как называет её он.

И странное чувство, от которого хочется быть рядом, а не наблюдать со стороны. Это не миссия. Это — что-то иное.

Я не знаю, что будет потом. Может, я растворюсь, как пришла. Может, стану их дочерью.

Поэтому да — тогда, в самом начале ты слышал правильно.

Не отдавай никому.

Ни страху — своё решение.

Ни прошлому — своё будущее.

Ни тем, кто захочет назвать жизнь функцией.

Не меня не отдавай. Не отдавай самоё себя.

Может быть, и я стану человеком. И пока я здесь — я буду улыбаться, когда на меня смотрят.

И, может быть, именно так и появляется душа.

✓